Глава 37

Я проснулась от запаха жареного мяса и поджаренного хлеба, одеяла вокруг меня были холодны и пусты, неподалёку шипел жаркий огонь.

Потребовалось несколько мгновений, прежде чем ко мне вернулись последние двадцать четыре часа.

Птицы. Беллок. Лава и туман. Купание, правда, Дурлейн, и, наконец, моя голова резко поднялась, память наконец соединилась с запахом и звуком и осознанной мыслью: Дурлейн, который спас меня. Дурлейн, который трахал меня почти до смерти. Дурлейн, который прошептал эти зловещие слова в мои волосы в те мгновения, прежде чем я уснула… разве что эту часть я, возможно, выдумала во сне, потому что сейчас он вовсе не напоминал какую-то мрачно измученную душу, сидя у огня возле входа в пещеру и жаря на вилке истекающие соком сосиски.

Чёрт. Сосиски.

Я решила в одно мгновение, что зловещие слова могут подождать.

Только когда я выпуталась из импровизированной постели, я осознала, что всё ещё обнажена — обстоятельство, которое при дневном свете казалось значительно более тревожным, чем это было в снисходительном сиянии огня. Но Дурлейн обернулся прежде, чем я успела потянуться за своей одеждой, и что-то в блеске его глаз подсказывало, что он вовсе не возражает против вида моей покрытой шрамами, отмеченной рунами кожи.

Я мог бы смотреть на тебя днями.

Мне удалось, с усилием, не дёрнуть одеяла вверх и не прикрыться.

— Доброе утро.

— Скорее уж день, — поправил он. Он выразительно кивнул на что-то рядом со мной, затем снова вернулся к своему завтраку. — Не стесняйся.

Это прозвучало довольно загадочно, пока я не обнаружила предмет, на который он указал — его фиолетовый шёлковый халат, сложенный с солдатской точностью рядом с тем местом, где была моя голова. Я хотела возразить, затем поняла, что он, вероятно, предлагает это не из вежливости, и что я рада ещё немного не надевать свою пропитанную дорогой одежду, и начала оборачивать драгоценную ткань вокруг своего тела.

Он был мягким. Он был невесомо лёгким. Я никогда в жизни не носила ничего настолько нелепо роскошного, и чувствовала себя камешком, вставленным в сияющее золотое кольцо.

Взгляд Дурлейна, когда я присоединилась к нему у огня, был совершенно недвусмысленно одобрительным.

Я не имела ни малейшего представления, как это делать, это новое нормальное утро после, как смотреть ему в глаза, как не смотреть на любую другую часть его тела, как сесть рядом с ним, словно я всё ещё не чувствовала его руки и рот на каждом дюйме своей кожи. Он, однако, протянул мне тост и сосиски без малейшего намёка на неловкость и потягивал свой чай без натянутой болтовни, призванной избежать угрозы надвигающегося смущения. Каким-то образом именно это отсутствие отчаянных усилий не позволило тишине стать неловкой, словно между нами прошлой ночью ничего не изменилось, словно мы были просто теми же двумя людьми, выполняющими те же старые ритуалы.

Возможно, у него просто большой опыт в подобных ситуациях, подумала я с неприятным уколом раздражения, вгрызаясь в еду. В конце концов, он принц. Он, вероятно, трахал десятки людей без всяких обязательств, и у меня не было ни единой причины чувствовать желание вонзить Эйваз в каждого из них.

Тем не менее, я чувствовала это.

Чёрт. Что я творю?

Но произнесение вслух любого из этих запутанных мыслей едва ли принесло бы больше ясности, поэтому я просто съела свой завтрак, затем приняла чашку чая и молча отпила. Снаружи серые волны перекатывались по сверкающему чёрному берегу. У подножия скал появились несколько тёмных каменных наплывов там, где лава стекала через край; никаких других следов вчерашнего извержения вокруг пещеры не было. Бриз был мягким. Небо — ярким, перламутровым, почти белым. Не самый плохой день, чтобы ворваться во дворец огнерождённых, охраняемый до зубов, и я на мгновение с тоской подумала, не можем ли мы просто взять и сделать именно это — пойти на войну, убить кучу магов и притвориться, что нам больше нечего обсуждать.

— Итак, — сказал Дурлейн.

Похоже, нет.

— Итак, — согласилась я и на этом оставила дело, потому что если у него столько проклятого опыта в подобных вещах, то пусть он сам и берёт на себя основную тяжесть.

Уголок его рта дёрнулся.

— Никаких особых сожалений?

— Нет, — сказала я, затем задержалась на этом ещё на мгновение и осторожно добавила: — То есть, при условии, что у тебя их нет.

Я бы сожалела об этом, если стану для него неприятным воспоминанием. Было почти тревожно осознавать, насколько сильно я бы об этом сожалела.

— Ни в малейшей степени. — Он переместился, прислоняясь к неровной стене пещеры, вытянув перед собой длинные ноги, само воплощение беззаботной праздности, если бы это вдруг не показалось на долю слишком беззаботным и на целую меру слишком праздным. Его быстрая улыбка выглядела искренней, и всё же странно напряжённой по краям. — По крайней мере, не в прямом смысле этого слова. Нам нужно поговорить.

Это прозвучало зловеще.

Косвенные сожаления, что, чёрт возьми, это вообще значит? И это напряжённое подёргивание улыбки… туманы забери меня, его спокойная собранность это всего лишь ещё одна маска, скрывающая под собой дурные вести? Наш завтрак показался слишком лёгким, чтобы быть правдой, потому что на самом деле он и не был правдой?

Я поёрзала на камне, моя горячая кружка внезапно стала липкой в моих руках, и запинаясь произнесла:

— Если ты не хочешь повторять всё это, ты, конечно, не заденешь мои чувства, если так и скажешь. И очевидно, тебе не нужно… я имею в виду, ты свободен это не так, будто я…

— Трага, — перебил он, зажмурив глаз, словно от боли. — Со всем должным уважением и искренним восхищением, пожалуйста, замолчи.

Я замолчала.

— Спасибо. Премного обязан. — Он снова открыл глаз и глубоко вдохнул, как человек, собирающийся произнести тщательно подготовленную речь. — Итак. Прежде всего: на самом деле я был бы в восторге повторить всё это и сделать кое-что куда хуже. Не отвергай себя от моего имени. Что, однако, ставит меня в довольно затруднительное положение, учитывая, что… — напряжённый взмах его руки, будто он указывает на всю эту безымянную ситуацию. — О, проклятье. Я не хочу вести тебя на гору Гарно.

Я моргнула.

Он откинул свою рогатую голову на чёрный камень, упрямо направляя взгляд в потолок, а не на моё лицо.

— Что? — сказала я.

— Я не хочу, чтобы ты врывалась на гору Гарно. — Его пальцы едва заметно дёрнулись, единственный признак того, что маска дала трещину, единственный признак того, что она вообще существует. Его голос оставался тревожно ровным. — Вероятно, это с самого начала была ужасная идея, и с тех пор она стала только хуже. После прошлой ночи…

Он не закончил фразу. Красноречивый изгиб его губ сказал достаточно.

Косвенные сожаления.

Я уставилась на него и почувствовала, как во мне поднимается ужасное, ужасное подозрение.

— Ты… ты думаешь, что я не справлюсь? — я вспомнила, как мои колени подогнулись под натиском огня Беллока. Услышала, как сама всхлипнула у него на руках. И, хуже всего, услышала собственные прерывистые стоны, свою мольбу о его члене, свою бесстыдную покорность. — Если ты думаешь, что я могу быть слишком слаба, чтобы…

— Что? — он резко выпрямился, с такой скоростью, что это мгновенно разрушило его намеренную сдержанность. — О, ад смилуйся. Я уже достаточно скверный человек во множестве смыслов, Трага, нет нужды выдумывать новые и притом неверные каждое утро. Какой извращенец назвал бы тебя слабой за то, что ты разделила удовольствие от отличной ебли?

— Но ты…

— Я забочусь о тебе, ты невыносимое создание. — Он звучал мучительно и искренне раздражённым самим этим фактом. — Я пытался этого не делать, я провёл дни, убеждая себя не быть таким нелепо сентиментальным, и это с треском провалилось, вот мы и здесь. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред. Гора Гарно причинит тебе вред. Ради любви блуждающих душ ада, давай изменим наш план.

Забочусь.

Я моргнула, глядя на него, почти по-совиному, и почувствовала, как это одно слово просачивается в моё сознание, словно дождь в иссохшую летнюю землю.

Имело ли это смысл? Он боялся за мою жизнь. Он успокаивал мои страхи. Он трахал меня, как любовник. Но он столько, столько раз говорил мне не ждать от него ничего, готовиться к тому моменту, когда он отвернётся от меня и отбросит, как заржавевший инструмент, что даже сейчас это звучало смехотворно, слишком хорошо, чтобы быть правдой — я забочусь о тебе.

Значит, не я одна? — хотелось мне пробормотать… но это казалось слишком, слишком опасным, произнести эти слова вслух. Как выйти с голой кожей в поле колючек — слишком нуждающееся, слишком жадное, распахнутое приглашение к неизбежному презрению.

— Но твоя сестра, — глухо сказала я.

Его резкая челюсть дёрнулась.

— Да. Я знаю.

— Ты не можешь сделать это ради меня. Ты не можешь…

— Вообще-то я вполне намерен это сделать. — Короткая вспышка утраченного контроля уже погасла. На её месте появилась ледяная, неподвижная решимость, и каким-то образом она казалась более уязвимой — Дурлейн Аверре, цепляющийся за свою сдержанность. — Хотя и не ради тебя, позволь напомнить. Ты меня об этом не просила. Не пытайся превращать это в свою ответственность.

Чёрт бы побрал саму смерть.

— Но ты делаешь это из-за меня, — хрипло сказала я. Не твоя ответственность — пусть катится ко всем чертям с этим. — И если твоя сестра в следующем месяце окажется в руках твоего отца, ты вполне можешь возненавидеть меня за это, так не думаешь ли ты, что мне, по крайней мере, следует иметь право голоса в этом изменении плана?

— Этого не будет. — Жёсткая уверенность в его голосе выдавала больше сомнения, чем выдало бы явное колебание. — Я найду другой способ вытащить её.

Я отставила чай, обхватила руками колени.

— Какой, например?

— Смысл будущего времени, — раздражённо сказал он, — в том, что оно ещё не произошло, Трага.

— Смилуйся. Только не грамматика. — Я закатила глаза. — И как же мне опровергнуть этот довод? Ах да, смысл будущего времени в том, что это может и не произойти.

Он уставился на меня, его до нелепости поцелуебельный рот превратился в тонкую, яростную линию.

— Послушай, — сказала я. — Я ценю твою… — заботу. — Осторожность. Приятный сюрприз. Тем не менее, решать за меня, что я останусь дома стирать бельё, потому что ты беспокоишься о моей безопасности, чертовски похоже на то, чтобы посадить меня в ещё одну красивую клетку, не так ли?

Он вздрогнул.

И правда вздрогнул, словно я пнула его в пах прямо у нашего утреннего костра.

— Трага.

Я пожала плечами.

— Вини себя.

— О, поверь, я и виню. — Его губа едва заметно скривилась, лицо застыло от напряжения. — И я не пытаюсь решать что-либо за тебя, если это нужно прояснить. Но именно я втянул тебя в эту безумную затею, и я отзываю свою часть сделки. Вот и всё.

Вот только это было вовсе не всё.

Это было даже близко не всё, потому что принц разбитых сердец убивал ради своей сестры и крал адских псов ради своей сестры и предал дело всей своей жизни ради своей сестры, и всё же он не собирался жертвовать мной ради неё.

Я подумала о служанке, приговорённой к слепоте. О мальчике, который услышал, как умирает его мать, и научился заплетать волосы малышу.

Чёрт бы всё это побрал. В колючки так в колючки.

— И проблема, — сказала я, заставляя себя не отводить взгляд, не съёживаться и не прятаться за тонким шёлком его халата вместо того, чтобы встретить его взгляд, — в том, что ты не единственный, кто слишком сильно заботится.

Его лицо было сплошной тенью. Сплошь жёсткие линии и углы.

— Я всю свою взрослую жизнь исполняла волю ужасных людей, знаешь ли. — Так просто, когда говоришь это вслух. Так очевидно. — Мне говорили молчать и глотать свой страх и подыгрывать играм, в которых я могла только проиграть, и я даже не помнила, что могу иначе, пока ты не заставил меня удерживать эту проклятую дверь. Вчера я напала на Беллока. Это было глупо, но я выбрала напасть на Беллока. Ты дал мне это, понимаешь?

— Да. — Его голос был хриплым, неохотным… но, конечно, конечно, он понимал. — Да, но…

— Нет, замолчи. Я ещё не закончила. — Слова путались у меня на языке, непривычные и хрупкие, но уже невозможные для сдерживания, раз я начала. — Я хочу сказать, что ты уже выполнил свою часть сделки, глупец. Ты дал мне куда больше, чем я когда-либо могла надеяться выторговать. И всё же ты всё ещё пытаешься помочь мне, так же, как ты пытаешься защищать всех и всё вокруг себя всё время, и это… мне так жаль, Дур. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь помог тебе, когда это было важно, чтобы кто-нибудь смог спасти тебя от того, кем ты не хотел становиться.

Он больше не возражал.

Он уставился на меня, бледный, как сама смерть, его глаз широко раскрытая брешь в его броне.

— Итак. — Я заставила себя улыбнуться. — Я должна помочь, потому что какое у меня право грозить кулаком всему остальному миру, если я сама такая же трусиха? Ты вернул мне меня, я верну тебе твою сестру, и на этом всё. Если только ты не захочешь трахнуть меня ещё несколько раз, конечно. Я бы и против этого не возражала, если это не слишком обременительно.

Его рот приоткрылся.

Затем снова закрылся.

Из него вырвался звук, отдалённо похожий на всхлип, смех это был или отчаяние, или чистое, сдержанное неверие, я не была до конца уверена.

— Я знаю, — сказала я, добродушно нахмурившись в ответ. — У меня есть дар речи.

Это разрушило чары.

Он двинулся слишком быстро, чтобы я успела уследить. Встал прежде, чем я успела моргнуть, пересёк расстояние между нами прежде, чем я успела открыть рот, чтобы что-то сказать. Его руки схватили меня под мышки, подняли на ноги, словно я ничего не весила и вот он уже прижимал меня к своей груди, пальцы впивались в мою спину и плечи, оставляя синяки, дыхание было неглубоким и неровным у макушки моей головы. Отчаянная хватка. Словно я могла выскользнуть из его рук и рассеяться, как дым — словно он уже отсчитывал секунды до конца.

Я вдохнула, уловила запах тёмных роз.

— Дур…

— Глупая, — прошептал он, голос сорвался. — Блистательная, великолепная глупая.

Я не смогла бы ответить, даже если бы захотела. Его руки сжались вокруг меня с невозможной силой, выжимая воздух из моих лёгких и чёрт с ним, какое это имело значение? Я уже сказала достаточно. Так что я обняла его в ответ, так крепко, как могла, и ждала, пока его дыхание постепенно не выровняется у моих волос, пока его сбивчивое сердцебиение снова не станет ровным.

Он всё ещё звучал непривычно напряжённо, когда наконец чуть ослабил хватку и пробормотал:

— Я бы очень, очень хотел изменить твоё мнение по этому поводу.

Я фыркнула ему в плечо.

— Я этого и боялась. — Тихий, болезненный стон. — Трага, я правда не заслуживаю…

— О, замолчи, — буркнула я. — Это на тебя не похоже, быть скучным.

Это его и правда заставило замолчать.

На этот раз его молчание было тяжелее, более тревожным, словно слова, планы и доводы боролись у него внутри. Я уже начала размышлять, не будет ли слишком невежливо ударить его, если он снова заговорит о моей безопасности, я склонялась к тому, что нет, когда он вдруг резко выдохнул, плечи напряглись. Решение принято.

— Мы можем пойти на компромисс? — пробормотал он.

Я нахмурилась, уткнувшись в его рубашку.

— Зависит. Что ты предлагаешь?

— Если уж нам действительно придётся это сделать… — короткая пауза, словно он надеялся, вопреки здравому смыслу, что я соглашусь считать это лишь гипотезой. — Если нам придётся это сделать, можем ли мы хотя бы договориться, что ты не будешь использовать магию внутри дворца?

Я застыла.

Он должен был это почувствовать, потому что следующая фраза прозвучала заметно поспешнее.

— Я не имел в виду…

— Ты говоришь мне не использовать мою магию? — потребовалось усилие, чтобы вырваться из его объятий; его руки разжались неохотно. — Ты говоришь мне не использовать мою магию? Какой тогда смысл вообще брать с собой ведьму, если я не могу…

— Трага, пожалуйста. — Его выражение было слишком напряжённым, сдержанность трещала по швам под натиском расшатанных нервов. — Ты можешь использовать свои ножи, разумеется. Мы можем подготовиться с помощью твоей магии. Но Лескерон — фанатик, когда речь идёт о колдовстве, и я очень, очень не хочу, чтобы он сделал из тебя показательный пример, ясно?

Ты знаешь, что они делают с такими, как ты.

Та часть меня, что всю жизнь пряталась в страхе, никуда не исчезла: цепи и клетки, камни и лезвия. Но другая часть — тревожно большая часть — ощетинилась при этом напоминании о Ларке, при самой, чёрт возьми, мысли снова запереть себя, и мне потребовалось долгое мгновение, чтобы вернуть голосу спокойный тон.

— Я не знала, — сказала я, проглатывая более резкие мысли. — О Лескероне.

— Он не делает из этого представления. — Это прозвучало коротко и неприятно неопределённо, словно даже принц огнерождённых предпочёл бы не задерживаться на этих историях. — Если нас поймают при попытке проникнуть в его дворец, я, возможно, ещё смогу нас вытащить словами. Если тебя поймают за использованием магии, не думаю, что хоть что-то из того, что я могу сделать, спасёт тебя. Не в его собственном проклятом доме, среди его собственных проклятых огней. Так что… пожалуйста, Трага. Я не хочу, чтобы ты шла на этот риск ради меня.

Не пытайся превращать это в свою ответственность, — хотелось бросить в ответ, но он выглядел всё более и более измученным передо мной, бледным и напряжённым, и у меня возникло тревожное ощущение, что ещё одна неуместная колкость — и он может сломаться. И это было пищей для размышлений. Потому что он, должно быть, всё это время знал о тихих охотах Лескерона на ведьм и всё равно привлёк рунную ведьму, чтобы помочь ему освободить сестру…

Но, конечно, привлёк.

Бессердечный ублюдок. Ничто из этого не должно было быть для меня новостью.

— Ладно, — сказала я, потому что, как бы ни скребли внутри мои новые принципы, голову терять было нельзя. Если Дурлейн бледнел при мысли о моей судьбе в руках Лескерона, значит, у него были на то веские причины. — Никаких начертаний или вписывания рун, когда мы окажемся внутри замка, и никаких видимых заклинаний на предметах, которые мы подготовим заранее. И я буду использовать свои ножи так, как сочту нужным. Это компромисс, с которым ты сможешь жить?

Он закрыл глаз на краткое, но красноречивое мгновение.

— Пообещай мне.

— Что?

— Пожалуйста. — В его голос снова прокралась та тонкая грань. — Что бы ни случилось, в какой бы опасности мы ни оказались, никаких рун. Пообещай мне, Трага.

Что-то было не так.

Что-то было очень, очень не так.

Может, мне и правда не стоит этого делать? Отступить, как он предлагал, придумать новую стратегию, вернуться позже? Но ему нужна помощь. Чем упорнее он это отрицал, тем больше ему была нужна помощь… и, наверное, он рассказал бы мне больше о тех кошмарах, что тревожили его разум, если бы считал, что это необходимо для моего выживания?

Он хотел, чтобы я жила. Он хотел сохранить меня в безопасности, и он не был идиотом, и, наверное, в этих двух вещах ему можно было доверять?

— Обещаю, — прошептала я. — Никаких рун. Что бы ни случилось.

Его долгий, медленный выдох не принёс почти никакого облегчения, но его плечи наконец опустились.

— Хорошо. Спасибо.

Было по-настоящему тревожно видеть его таким, чёрносердечное чудовище, каким я его знала, человек, который под давлением всегда становился холоднее, острее и жестче, теперь выглядел так, будто я могла разбить его одним прикосновением пальца. На мне всё ещё был лишь его шёлковый халат. Я была истощена, ранена, держалась на грани смерти бесконечную ночь и день и всё же казалось, что теперь именно я между нами опора.

— Я бы сказала «пожалуйста», — произнесла я с максимально возможной твёрдостью, — но боюсь, это было бы вопиющей ложью. Так что давай просто скажем, что ты должен мне бочку мёда и немного глинтвейна в придачу ко всем этим хлопотам, и я великодушно оставлю всё как есть, пока мы займёмся нашими планами. Что ты можешь рассказать мне о дворце?