Глава 23

Я была так юна, когда дом сгорел.

Я никогда не осознавала, каким это было чудом.

Как я могла понимать это в детстве? Это было всё, что я когда-либо знала, столь же непримечательное, как магия матери или бледный рунический знак на моём предплечье. Но затем был наш скромный домик в Хьярн-Бей, сеновалы и конюшни, в которых я выжила после смерти Кьелла, казармы и пыльные трактиры, жизнь в качестве маленькой ведьминой птички Аранка… и теперь Дурлейн внёс меня на руках в гостиную того места, которое он называл домом, и я едва не потеряла сознание.

Это было как шаг в иную реальность, в мир, в котором Аранк и Кестрел и все прочие птицы не могли существовать. Это было как шаг в сон.

Мраморные стены в бледных оттенках рассвета, их переходы от рубиново-красного к нежно-розовому и к мягкому абрикосовому оранжевому. Полы из берёзы, инкрустированные золотой филигранью. Пышные белые ковры, дубовая мебель и высокие, резные окна, слишком большие для холода сейдриннских зим, их стекло чуть окрашено и пропускает в комнату тот же невозможный золотой свет.

Чёрт. Заколдованное стекло.

Сколько часов я провела, наблюдая за ним, все те годы назад? Взвизгивая от восторга, когда его цвет менялся на фиолетовый в сумерках, тёмно-синий ночью, розоватый на рассвете?

А затем были руны.

Разумеется, были руны.

Высеченные в дверных косяках и оконных рамах. Вышитые в коврах и обивке. Длинная цепь их тянулась вдоль стены под потолком, единое непрерывное заклятие, и на одно блаженное мгновение моя боль и растерянность уступили место тому знакомому гулу, загадке, которую нужно решить. Что оно делает? Если бы мне дали тетрадь и несколько часов подумать, я, без сомнения, могла бы…

— Трага? — голос Дурлейна, ошеломляюще близко. — Ты собираешься свалиться, если я тебя поставлю?

Ох, чёрт.

Возможно, о рунах я смогу подумать позже.

Я покачала головой, всё ещё не находя слов, и он поставил меня на гладкий деревянный пол с озадачивающей осторожностью. Лишь тогда я заметила двух людей на другом конце комнаты, аудиторию, которую мой разум услужливо игнорировал, пока было на чём сосредоточиться, кроме магии.

Леди Эстегонда сидела в изящно вырезанном обеденном кресле у самого дальнего окна, с вязаньем на коленях, её тёмные глаза были устремлены на меня с тем, что могло бы быть любопытством на лице меньшей сдержанности. Позади неё, у стены, стоял высокий человек. Короткая серебряная борода. Длинная серебряная коса. Обветренное, морщинистое лицо — не те морщины, что говорят о слабости, а те, что словно заявляют: я убивал чудовищ задолго до того, как ты родилась, и с тех пор стал только лучше.

Эррик, решила я.

Моё стремление не мешаться под ногами у Эстегонды росло с каждой секундой.

Я открыла рот, чтобы представиться и, возможно, извиниться за тот довольно истерический способ, каким я вторглась в их дом, когда мимо меня проплыла миска с кашей.

Это было не спокойное, ровное парение. Она двигалась в пустом воздухе с покачивающимися движениями, словно её кто-то нёс, только вот никого не было, и даже в доме, построенном на рунической магии, кухонная утварь не должна была двигаться сама по себе. Половина вскрика сорвалась с моих губ прежде, чем я смогла её остановить, и миска замерла.

— Ах да, — сказал Дурлейн, совершенно невозмутимо. — Нанна, это Трага. Трага, познакомься с Нанной — к моменту смерти она уже порядком устала от своих ревматизмов, так что когда мы её вернули, нам удалось просто… не возвращать её в тело.

Я моргнула.

Миска с кашей слегка помахала, словно приветствуя меня, и бодро продолжила свой путь по воздуху к столу.

— Вы… — начала я и запнулась. Господи, помилуй. Как будто этого дома и его семейства было недостаточно для моего недавно лихорадочного разума. — Ваша нянька призрак?

Каша с глухим стуком опустилась на стол с мягко укоризненной силой.

— Она предпочитает «бестелесная особа», — перевёл Дурлейн так гладко, что я готова была поклясться: в приятной ровности его голоса мелькнула тень веселья. Новая маска — или, возможно, это было ближе к его настоящему лицу: всё такое же острое, но с той остротой, которая легко обращается в остроумие, без привычного ядовитого укуса. — Но в остальном — да. Тебе не стоит сесть, прежде чем ты рухнешь?

— Эм, — сказала я, и в тот же миг невидимая рука по-матерински похлопала меня по плечу, и я снова взвизгнула. Где-то в доме, со стороны, где, должно быть, находилась кухня, яростно залаяла собака.

— Святые огни, — пробормотал Дурлейн, резко разворачиваясь на каблуке. — Нанна? Тебе нужна помощь с Гармом, или…

Дверь между гостиной и коридором закрылась с весьма выразительной решительностью.

Это, по-видимому, означало «нет», что я бы отметила яснее, если бы не была так занята тем, что снова уставилась на Дурлейна, теперь уже с новым возмущением, вытеснившим прежнее недоверие.

— Я думала, Смадж — ужасное имя, но ты назвал свою собаку в честь проклятого адского пса?

Его рот захлопнулся.

На другом конце комнаты лицо Эррика стало ещё более бесстрастным, чем мгновение назад.

— О. — С опозданием на несколько ударов сердца до меня дошло другое объяснение — объяснение настолько ужасное, что я поверила в него сразу. — О, нет. Ты хочешь сказать…

Что-то дёрнулось в челюсти Дурлейна.

— Это довольно длинная история.

— Нам очень повезло, — сказала Эстегонда рассеянным, задумчивым тоном, ловко пересчитывая петли на своей спице, — что мой дорогой племянник никогда не делает ничего глупого. Иначе побег с любимым питомцем Смерти мог бы побудить злые языки назвать его поступок именно так.

Дурлейн бросил на неё мрачный взгляд.

Лицо Эррика теперь было ровнее, чем склон горы Кельда.

— Но это в сторону, — добавила Эстегонда, поднимая взгляд и улыбаясь мне, — ваша каша остывает.

Точно.

Я пошатываясь добралась до стола и рухнула на ближайший стул примерно с грацией среднестатистического дровосека. Каша была густой и кремовой, совсем не похожей на водянистую субстанцию, которой я кормила Дурлейна в нашем эленонском трактире; она пахла мёдом и лесным орехом, и когда я отправила в рот первую ложку, обнаружила, что там есть ещё и изюм.

Это был завтрак, способный вернуть к жизни труп.

Он делал всё лучше, и всё хуже тоже.

Понадобилось ещё три ложки, прежде чем я распознала то смутное, расплывчатое чувство, поднимающееся внутри меня ярость, горячую, раздражающую, сжимающую мои рёбра в лёгкие с силой великанов. Потому что это существовало. Этот поразительный дом с его золотым светом и этой любящей маленькой семьёй существовал — и он не был моим; он никогда не будет моим, и как только наша сделка закончится, Дурлейн стряхнёт меня, как изношенное пальто, и я больше никогда этого не увижу. Я вернусь во внешний мир, к королям, жаждущим моей крови, и к горожанам, которые забивают таких, как я, камнями до смерти, и сейчас каждый глоток каши был пропитан всеми теми моментами, когда я буду вспоминать её с голодом.

Я вела себя нелепо.

Мне следовало радоваться, что я жива.

Но я умирала годами, и эти стены и окна. Стены Матери, окна Матери были слишком резким напоминанием о том, что, возможно, первые лоскуты моей жизни остались там, в этих проклятых колючках, сорванные с меня вместе с кровью и кожей.

Я проглотила ложку каши. Голос мой был тяжёлым, когда я сказала:

— Я хотела бы поговорить о том, о чём вы упоминали.

Судя по наклону головы Эстегонды, это было не то, как придворные дамы обычно ведут подобные разговоры.

— Разве вы не предпочли бы сначала закончить вашу…

— Нет, — сказала я в тот самый момент, когда Дурлейн опустился в кресло напротив меня и пробормотал:

— Удачи с этим.

Я метнула в него мрачный взгляд. Он ответил мне вспышкой той самой убийственной улыбки, словно говоря: «Разве я был неправ?», и на долю мгновения он снова стал до кончиков ногтей тем самым злобным маленьким вредителем под обликом безупречного принца у себя дома.

Значит, всё-таки маска?

Вопросы на потом.

Я повернулась к Эстегонде, сжимая пустую ложку почти как нож в пальцах. Возможно, не только я это заметила, потому что, стоя у стены, Эррик спокойно, очень спокойно скрестил свои мускулистые руки.

Сестра самого Варраулиса лишь вздохнула и отложила вязание в сторону.

— Хорошо. Думаю, сначала мне стоит спросить, что ты помнишь о своей матери.

Это звучало скорее как допрос, чем как разговор. Впрочем, она едва ли обменялась со мной и двумя десятками слов наяву; возможно, не так уж странно, что ей хотелось сначала составить представление о поле боя.

— Её звали Гунн, — сказала я медленно, неуверенно. — Она была также… также…

Ведьмой.

Они уже знали о моих силах. Должны были знать. Кто-то надел на меня ту ночную рубашку; они должны были увидеть знак. И всё же слова застряли у меня в горле, прячась, как испуганный ребёнок в темноте, признание, которое меня приучили никогда, никогда не произносить вслух.

— Рунной ведьмой, — ровно произнёс Дурлейн, словно речь шла о погоде.

— Да, — выдавила я, слишком облегчённая, чтобы раздражаться, и даже это одно слово было на вкус как камни и бритвы. — Да, именно. У нас… у нас был свой огород у дома. Она за ним ухаживала. К нам всё время приходили гости. Кьелл говорил, что её отец — мой дед, жил в этом доме до нас.

С каждым словом, с трудом вырывающимся из моих губ, я всё яснее осознавала, как мало это значит, и всё сильнее ощущала растущее смущение. Но если Эстегонда и испытывала раздражение от моего невежества, её лицо этого не выдавало — тихий, мягкий интерес, словно более мягкое отражение пронизывающих взглядов Дурлейна.

Лишь когда я замолчала, она кивнула и добавила:

— Ты когда-нибудь узнавалa, за что её убили?

— Это же то, что люди делают с ведьмами, разве нет? — вышло резче, чем я намеревалась.

— Да, — признала она, и, в отличие от своего племянника, по крайней мере имела достаточно такта выглядеть этим опечаленной. — Да, именно так. Но обычно подобное происходит через, за неимением лучшего слова, суд и казнь. Вряд ли часто мой брат утруждает себя тем, чтобы посылать солдат вообще, не говоря уже о своей личной гвардии.

Я открыла рот.

Пространство на моих губах вдруг показалось болезненно пустым.

Это было правдой. Настолько очевидной правдой, что даже мои упрямые мысли не могли найти обходного пути, настолько правдой, что, по сути, не должно было понадобиться давно потерянной сестре короля Аверре, чтобы я поняла: в той истории, которую я считала истиной, что-то было не так. Мы, ведьмы, должны быть осторожны, говорил Кьелл с тем мрачным выражением лица, которое означало запретную тему. Мы поговорим об этом, когда ты станешь старше, маленькое чудовище.

А потом я стала старше.

А он был мёртв.

— Что вы… — голос мой внезапно охрип. — Вы знаете, за что её убили?

Вместо ответа она быстро взглянула на Дурлейна, её лицо оставалось нечитаемым, но плечи едва заметно напряглись, словно она ожидала возражений, с которыми ей сначала придётся справиться.

Он стал столь же нечитаемым на другой стороне стола.

Не то чтобы он и в лучшие дни был открытой книгой, но лишь теперь, столкнувшись с этой нечеловеческой непроницаемостью на его резко очерченном лице, я осознала, насколько хорошо научилась различать малейшие намёки, проскальзывающие сквозь его маски. Здесь намёков не было. Только нить напряжения, звенящая в воздухе между ними, прежде чем Дурлейн сложил длинные пальцы на краю дубового стола и произнёс:

— Трага на удивление хорошо осведомлена о тонкостях дел нашей семьи. Думаю, краткого изложения будет вполне достаточно.

Это звучало не так, будто он сообщал ей о моих знаниях.

Это звучало так, будто он говорил, сколько именно он способен вынести.

Но если Эстегонда и уловила этот подтекст, её лёгкая улыбка этого никак не выдала. Она снова повернулась ко мне с учтивым наклоном головы, золотые цепочки звякнули на её рогах.

— Тогда, полагаю, ты знаешь, что меня вынудили покинуть гору Аверре чуть больше десяти лет назад.

Потому что она либо устроила переворот, либо была в нём невинно обвинена и в том и в другом случае я могла ей сочувствовать, так что расспрашивать не было нужды.

— Да.

— Пока я искала место, куда мне податься, — продолжила она задумчиво, — я попросила помощи у одного моего друга. Члена семьи с полезными связями. Он рассказал мне об этом доме — Доме Рассвета, как он его называл. Он также сказал, что когда-то существовал по крайней мере ещё один подобный Дом Сумерек, — но он был уничтожен примерно за семь лет до этого.

Мне было пять лет, когда сгорел дом Матери. В этом году я пережила свою двадцать третью зиму. А это значило…

Господи.

Восемнадцать лет.

Грудь моя сжималась всё сильнее и сильнее, словно пытаясь укрыть сердце от чего-то, о чём я ещё даже не знала, что оно приближается.

— Но ты говорила мне, что это старые постройки, которые Серанон обнаружил в ходе своих исследований, — сказал Дурлейн, его поза убедительно изображала расслабленность, и лишь сужающийся глаз выдавал нечто куда более опасное под поверхностью. — Которые, по его словам, не использовались десятилетиями.

— Да. — В улыбке Эстегонды мелькнула тень извинения. — Боюсь, я солгала.

Он не то чтобы напрягся.

Но я узнала, как его выражение будто замкнулось, черты стали слишком спокойными, слишком выверенными для уюта этого места. Маска, которая была не столько другим лицом, сколько щитом. Счастливая семья, подумала я минуту назад. Тётя и племянник, уютно бунтующие вместе. И всё же это напряжение снова вернулось между ними, слишком натянутое, чтобы быть лишь единичной вспышкой раздражения; в нём чувствовалась рана, которую уже слишком часто задевали, чтобы она когда-либо могла по-настоящему зажить.

У стены Эррик рассеянно провёл пальцами по рукояти своего меча.

Туманы, заберите меня. Какие древние интриги я подняла на поверхность своим не вовремя случившимся утоплением?

— Я очень надеюсь, — произнёс Дурлейн с холодной, придворной чёткостью, в которой не было и тени чего-либо, хотя бы отдалённо похожего на надежду, — что ты не собираешься сейчас сказать мне, будто Серанон вмешивался в дела людей, угрожающих подорвать мир и стабильность огнерождённых королевств?

Сопротивление.

Он говорил о сопротивлении.

Эстегонда издала тихий, уклончивый звук.

— Я очень дорожу Сераноном, Дур.

Это прозвучало одновременно как предупреждение и как объяснение.

Дурлейн Аверре. Принц, который станет королём. Принц, который верил искренне верил, что заслуживает этот проклятый трон; который также верил, что всякий, кто действует против него, действует против интересов его народа. Члены семьи, вступающие в связь с мятежниками, как бы тщетна ни была их борьба…

Держи свои руки подальше от него, — говорила почти агрессивно учтивая улыбка Эстегонды. — Есть причина, по которой я не сказала тебе раньше.

Почему она говорит ему это сейчас?

Потому что он появился с полумёртвой рунной ведьмой на руках, отчаянно пытаясь спасти ей жизнь?

У меня кружилась голова, и вместе с ней кружился мир. Потому что если именно это они и говорили, под поверхностью улыбок и эвфемизмов, тогда следующий невозможный шаг, единственный разумный вывод, к которому я могла прийти, был…

— Вы хотите сказать, что моя мать состояла в каком-то движении сопротивления?

Их взгляды одновременно метнулись ко мне у Эстегонды невозмутимый и уверенный, у Дурлейна переполненный едва сдерживаемой яростью, от которой у меня внутри всё неприятно скрутило. В основном неприятно. Я быстро отвела взгляд, прежде чем успела об этом слишком задуматься; в любом случае разумнее было смотреть на его тётю, она хотя бы могла ответить на мои вопросы.

— Похоже, это самое вероятное объяснение, не так ли? — сказала она, разглаживая складку на своём элегантном синем платье. С такого расстояния я могла различить узор из лучей, вышитых вокруг её воротника, сияющая нить на фоне более тёмного бархата. — Учитывая, что она жила в одном из этих домов, можно предположить, что она была одной из его лидеров.

Я уставилась на неё.

Её улыбка стала на долю мгновения виноватой.

— Я же говорила тебе сначала съесть кашу.

Каша могла катиться к чёрту.

— Лидером?

— Что ж. — Она вздохнула. — Да.

— Сопротивления?

Лёгкий кивок головы.

— А потом её убили… — король. Тот самый король, чей трон она, должно быть, пыталась свергнуть, если во всём этом безумии была хоть доля правды, и чёрт меня побери, это слишком хорошо складывалось, чтобы мои инстинктивные отрицания имели хоть какой-то шанс на честную борьбу. Почему ещё Варраулису было бы не всё равно? Почему бы ему просто не донести на неё как на ведьму в ближайший город? — Но тогда… тогда все те люди, что приходили к ней…

Кьелл.

Который был одним из ближайших друзей Матери.

Кьелл, который спас мне жизнь. Кьелл, который дал мне кров, одежду и еду. Кьелл, про которого я уверяла Дурлейна, что он и мухи не обидит.

Когда ты станешь старше.

Сердце моё не колотилось. Оно билось слишком, слишком медленно. Тяжёлый, молотящий пульс, который я ощущала в висках, в животе, в кончиках пальцев. Не может быть, пытался сказать мне каждый отчаянный удар. Не может быть. И всё же…

Факты оставались фактами.

Была ли моя жизнь с Кьеллом действительно безопасной и простой? Или она была слишком безопасной и простой? Мы жили вдали от всякого центра цивилизации ради тишины и захватывающего дух побережья Хьярн-Бей или же чтобы… скрываться?

Меня затошнило.

Я не создана для интриг и политики. Совсем не создана. Я больше никогда в жизни не собираюсь приближаться к королям и их замыслам, я уйду с Ларком, спрячусь на скромной капустной ферме его родителей и проведу остаток дней, вспахивая неприветливую землю, дыша чистым, свежим воздухом. Значит, всё это какое-то недоразумение. Возможно, тот Серанон солгал, и эти дома просто…

Просто…

Чёрт. Просто что? Уютные лесные домики, разбросанные по Сейдринну?

— О, — пробормотала я с запозданием в несколько минут, и это прозвучало как беспомощное писклявое хныканье новорождённого. — Ладно.

Ничего не было в порядке, но Эстегонде незачем было об этом знать. И, что важнее, Дурлейну тоже незачем было знать, потому что я уже чувствовала, как его взгляд прожигает бок моего лица, и я не хотела его гнева. Я не хотела его жалости. И уж точно не хотела, чтобы он решил, будто я всё-таки представляю для него опасность, потому что одного его слова было бы достаточно, чтобы убить меня, и…

— Можем ли мы попытаться узнать больше? — сказал он по другую сторону стола, переводя взгляд с меня на свою тётю. — Если отец организовал то нападение, у него должна была быть причина. Если мы передадим сообщение Серанону, Хевейн, возможно, сможет что-нибудь разузнать.

О.

Снова многоликий принц. Знание моё главное оружие.

— Возможно. — В голосе Эстегонды звучало сомнение. — Но это будет риск, и я не до конца уверена, что ты будешь делать с этой информацией, даже если сумеешь её получить.

Пожатие плечами на краю моего поля зрения.

— Кому-то это может быть полезно.

Кому-то.

Мне?

Он имел в виду меня?

— Со мной всё в порядке, — заставила себя сказать я, хотя это было ложью, хотя каждый из них должен был понимать, что это ложь. — Всё в порядке, правда. Я не хочу давать вашему отцу ни малейшего повода снова заинтересоваться тем домом или мной. Они все мертвы, в конце концов.

Мать. Кьелл. Та маленькая девочка, которая никогда даже не видела нож вблизи. Я не хотела о них думать, и теперь уже не могла остановиться, будто моему разуму нужно было заново перебрать каждый обрывок, перевернуть каждое воспоминание, пока ни одно из тех старых, безопасных воспоминаний не останется незапятнанным.

Мне не следовало ступать в ту проклятую реку.

Мне никогда не следовало покидать ту камеру в Свейнс-Крик.

— В таком случае, — сказала Эстегонда, поднимая своё недовязанное шарфом полотно, — полагаю, мы достаточно поговорили на эту тему. Что у нас сегодня на ужин?