Глава 22

— Трага? Трага.

Голос донёсся издалека, будто за многие мили.

Я открыла рот. Попыталась открыть рот. Почувствовала вкус грязи, закашлялась, а затем захлебнулась потоком воды, рванувшимся вверх по горлу.

Чьи-то руки перевернули меня на бок, пока меня выворачивало и выворачивало, и я извергала из лёгких половину реки. Голова гудела, как колокола. Ломота в конечностях была адской. Кожа пылала, словно на ней развели костёр.

— Трага. — Тот же голос, одновременно резкий и хриплый. — Открой глаза. Ты меня слышишь?

Я его слышала.

Моё тело не подчинялось попыткам кивнуть.

Это было похоже на то, как я снова хватаюсь за течение. У меня были мысли. Я видела, чувствовала запахи и слышала. Я была жива, и всё же сознание будто плавало где-то вне досягаемости, ускользая сквозь пальцы, как туман. Веки были тяжёлыми, как свинец. Язык — бесполезный ком во рту.

Чёрные пятна снова подступали ко мне.

— Трага, — услышала я, когда обмякла, снова опускаясь на твёрдую, холодную землю, — Трага, пожалуйста…

Туманы моего разума рассеялись.

Темно.

Мне было холодно.

Моё тело тряслось. Тряслось. Тряслось. Подскакивало вверх и вниз в сводящем с ума ритме, снова и снова ударяясь о что-то твёрдое, сильное и тёплое…

Тело.

Руки, обнимающие меня.

Лошадь. То, что двигалось подо мной, было лошадью.

Мои глаза мутно приоткрылись, и мир передо мной расплылся в пятна форм и теней. Деревья. Так много деревьев. Небо было чёрным, как чернила, луна размытым полукругом перед нами, какой безумец стал бы скакать так в глубине ночи?

Я попыталась заговорить и услышала лишь бессловесный стон, сорвавшийся с моих губ.

— Трага? — хриплый, сбившийся голос. Рука вокруг меня сжалась крепче, когда я дёрнулась. — Трага, ты проснулась?

Ещё один стон. Мой язык не двигался.

— Я всё ещё должен тебе горячего вина, — прохрипел он у самой моей макушки, и даже его дыхание казалось холодным на моей коже. — Ужасно неподходящий момент, чтобы умереть, ты невозможная женщина…

Я снова погрузилась в ничто.

Вокруг меня раздавались крики. Голоса людей, которых я никогда прежде не слышала. Чужие руки касались меня, снимали меня с чего-то, затем несли в круг огненного света. Я дрожала. Спина и лицо были липкими, одежда пропиталась потом.

— Она пылает, — говорил мужчина, и влажная ткань легла мне на лоб.

Я попыталась сказать ему, что замерзаю, но не смогла открыть рот.

Сознание приходило и уходило, обрывками, искажёнными вспышками впечатлений. Лёгкий запах сладких духов. Грубые, мозолистые руки на моём лице. Мягкие простыни, воздух, пахнущий сосной, стакан с прохладной водой, прижатый к моим губам.

— Если у тебя хватит наглости умереть от этого, — сказал мне единственный знакомый голос, спустя часы или годы, — я вытащу тебя обратно к жизни, Трага.

Это показалось ужасно смешным.

Я уже не могла толком вспомнить почему, прежде чем сон снова не поглотил меня.

Мне больше не было холодно.

Это было первое, что я осознала, когда вынырнула из той бездонной тьмы без снов, я больше не дрожала. Одеяла уже не давили тяжёлой, липкой тяжестью, а, напротив, мягко и заботливо вжимали меня в матрас. Комната…

Я находилась в комнате.

Я знала это, даже не открывая глаз, слабый запах дерева и чистого белья, приятное, ровное тепло. Где-то за одной или двумя стенами глухо отдавались шаги…

Это был дом? Трактир? Дворец?

Нет, не дворец. Я чувствовала запах леса и свежего воздуха, а не серы и дыма.

Дурлейн привёз меня сюда это я смогла выловить из разбитых осколков воспоминаний. Поездка под лунным светом. Хор голосов. Люди, которых он, по-видимому, знал, люди, которым он доверял, а это должно означать, что я в безопасности, не так ли? Они выходили меня, вернули к жизни. Странное дело — делать это, если собираешься потом меня убить.

Я ещё мгновение обдумывала это, затем медленно, осторожно, открыла глаза.

И замерла.

Мне потребовалось мгновение, долгое, парализующее мгновение, чтобы осознать, что я вижу.

Я действительно лежала в комнате. Полированные мраморные стены изгибались вокруг меня, их цвета переходили от белого к бледно-розовому и к лавандовому. Резные листья и цветы вились по сводам потолка; замковый камень над моей головой украшал сложный знак ясеня. Мягкий, тёплый солнечный свет проникал сквозь прозрачные, словно паутина, занавеси и разливался по моей постели, по светлому деревянному полу, по изящным узорам золотой филиграни, инкрустированной в те берёзовые доски.

Я лежала и смотрела, не дыша, на окружающее меня пастельное великолепие.

Дом.

Я должна была видеть сон.

Возможно, я всё-таки умерла.

Этого не могло быть. Не могло быть. Дом сгорел в тот холодный зимний день, пламя поднималось позади меня, когда Кьелл держал меня и пробивался сквозь заросли колючек. Я всё ещё чувствовала запах дыма. Я всё ещё ощущала, как эти шипы рвут мою кожу, и всё же…

Я приподнялась на подушках, дрожащими руками отталкиваясь вверх. Вот та самая резная деревянная дверь, которую я помнила, теперь уже не такая высокая, когда я больше не пятилетний ребёнок. Узкий встроенный шкаф. Умывальник в своей маленькой нише и зеркало на стене. Словно я вернулась назад во времени…

За исключением ножей на прикроватном столике рядом со мной.

Ножи Кьелла. Лезвия, которые он выковал для меня после смерти моей матери, после того как мой дом сгорел. Знаки насилия, никак не вписывающиеся в эту идиллию моего детства, и всё же они были здесь. Кто-то разложил их в правильном порядке, поняла я, когда мои глаза машинально скользнули по ним, чтобы пересчитать — Эваз, Уруз, Иса, Каунан, Вуньо, Эйваз.

Это казалось чем-то, что могло бы случиться во сне.

Но когда я протянула руку и провела пальцем по острию клинка Эваз, укол боли был безошибочно реальным, и так же реальна была капля крови, выступившая на моей коже.

А значит…

Туманы меня забери. Всё это было настоящим?

В порыве растерянности я сорвала с себя одеяла и свесила ноги с кровати, лишь тогда осознав, что на мне надета тонкая шёлковая ночная сорочка, такую могли позволить себе только знатные дамы. Мои собственные худые, загорелые ступни нелепо смотрелись под нежным подолом и коснулись пола так, словно сами знали, что им здесь не место; я стояла, колени дрожали, и всё же комната не исчезала в дыму вокруг меня.

Я едва осмелилась сделать первый шаг.

Но стены цвета сумерек оставались на месте, когда я провела пальцами по их гладкой, как атлас, поверхности; кран у умывальника легко повернулся, и из него потекла настоящая холодная вода. А затем тёплый солнечный свет, это золотое сияние, которого даже не существовало в этой замёрзшей, бесплодной земле…

Я как раз повернулась к окнам, занавешенным шторами, когда услышала, как шаги позади меня становятся громче.

Прятаться было уже поздно. Бросаться к оружию тоже поздно. Всё, что я успела сделать, прежде чем повернулась ручка, это проверить, скрыт ли мой рунический знак под кружевными рукавами, а затем дверь распахнулась, и Дурлейн Аверре, многоликий принц собственной персоной, стоял на пороге со стаканом воды в руке и полотенцем на плече, резко остановившись при виде меня.

Мы уставились друг на друга.

Мои конечности вдруг перестали понимать, что им делать.

Он был настолько похож на самого себя, что это казалось почти непостижимым, и всё же нет: те же рога, та же повязка на глазу, те же скулы, та же высокая, угрожающая изящность в его сшитой на заказ тёмной одежде, но в этом образе появилось незнакомое мне небрежное звучание, закатанные рукава и это проклятое полотенце на плече. Всё ещё надвигающаяся погибель, да. Но он выглядел как надвигающаяся погибель у себя дома, а это было очевидно невозможно…

Потому что это было моё.

Это должно было быть моим.

Он резко тряхнул головой в дверях, будто пытаясь привести себя в чувство.

— Ты…

— Я выросла в этом доме! — выпалила я.

Мой голос был хриплым. Почти не голос, а скорее карканье. Но он вырвался со всей силой накопленного во мне смятения, и он замолчал так же внезапно, как начал говорить, его глаз сузился, глядя на меня с выражением, в котором было меньше удивления и больше тревоги.

— Трага? — словно это могла говорить не я. — У тебя несколько дней была горячка. Ты могла…

— Я не брежу! — визгливый оттенок моего голоса, чёрт побери, звучал именно как бред. — Я знаю эту комнату. Я знаю этот дом. За тобой площадка с пятью дверями, одна ванная и ещё три спальни рядом с этой, а на следующем этаже три большие спальни, две из них соединены, и…

Он медленно отступал назад, словно следующим пунктом в моём списке должно было стать объявление кровавого убийства. Не сводя с меня взгляда, он прочистил горло и громко сказал:

— Тётя Гон?

Мой рот захлопнулся.

Снизу донёсся тёплый, но безошибочно придворный голос:

— Что такое, дорогой?

— Она проснулась. — Его взгляд оставался прикован ко мне, напряжённый так, что у меня возникало ощущение, будто моя кожа вот-вот вывернется наизнанку. — И у неё есть вопросы. Как и у меня, должен заметить.

Наступило мгновение тишины.

Затем шаги приблизились, не поспешные, потому что придворные дамы не спешат, но поднимающиеся по лестнице твёрдым, размеренным шагом. У меня мелькнула мысль потянуться к ножам, но хозяйка этих шагов появилась в поле зрения и сделала эту мысль одновременно нелепой и бесполезной.

Женщина, вышедшая из лестничного пролёта, не была воином.

Однако она была столь же воспитанной при дворе, как любая огнерождённая дама, которых я встречала в своей жизни.

Она была высокой, почти такой же высокой, как Дурлейн с тёмными волосами, прореженными серебром, уложенными в изящную причёску из локонов на макушке. С её рогов свисали тонкие золотые украшения. С десяток колец, если не больше, украшали её тонкие пальцы. Её платье цвета полуночной синевы выглядело простым, но, вероятно, стоило столько, что на эти деньги можно было кормить приют целый год; её аккуратно накрашенное лицо создавало впечатление, будто она никогда в жизни не делала ничего столь вульгарного, как плакать или потеть, или помоги нам всем, повышать голос.

Женщина, которую я должна была бы ненавидеть по определению, и всё же её тёплая, изящная улыбка ощущалась как спасительная нить сквозь бурю моего смятения.

— Вот это да! — будто она гордилась тем, что я вообще проснулась. — И уже на ногах, какое приятное удивление. Я Эстегонда, тётя Дурлейна. Можешь звать меня Гон, если хочешь. Хочется ли тебе поесть, или для этого ещё рановато?

И вот так мир стал ещё безумнее.

Эстегонда Аверре.

Пропавшая сестра Варраулиса. Женщина, которую десять лет назад объявили претенденткой на трон после очередного путешествия Трижды-Мёртвого Короля в ад и обратно, и которая вскоре после этого исчезла без следа, та самая Эстегонда Аверре стояла в чёртовом доме моей матери? В доме, который её брат якобы сжёг дотла?

Чёрт. А были ли они вообще солдатами Варраулиса?

Я знала лишь то, что они носили его личный знак, но членам семьи: жёнам, детям, братьям и сёстрам позволялось носить это восьмилучевое солнце.

— Есть некоторые… незначительные сложности, — сказал Дурлейн вместо меня, что, вероятно, было к лучшему, потому что я сомневалась, что смогла бы говорить сдержанными, грамматически правильными предложениями, как это обычно требуется при обращении к сёстрам королей. — Для начала, она знакома с такими домами, как этот.

С такими домами.

Он намекал, что их больше?

Эстегонда, разумеется, не выразила удивления. Моргать и ахать, занятия для низших слоёв. Однако, её идеально очерченная бровь, приподнялась на четверть дюйма, выражение, которое щедро позволяло мне истолковать его как интерес.

— Это кажется весьма необычным, — сказала она.

— Я не лгу, — выдохнула я. — Я…

— Разумеется, не лжёшь, дорогая. — Её лёгкая, невозмутимая улыбка без труда скользнула мимо моей грубости. — Ложь явление вполне обыденное, а это слово я бы не стала применять к нынешней ситуации. Могу ли я спросить, когда именно ты познакомилась с таким домом?

Возможно, я всё-таки спала.

Её спокойствие было до гротеска странным, её утончённый акцент насмешкой над воспоминанием о деревенском говоре Кьелла. Я была дикой маленькой убийцей в бегах. Я ночевала в комнатах для прислуги и в разваливающихся сараях. Я не вела приятных бесед с королевскими особами в волшебных домах, которые больше не должны были существовать, и то, что она вела себя так, будто в этом нет ничего необычного, лишь делало всё ещё страннее.

— Я… я жила здесь до пяти лет. До… — мой взгляд нашёл Дурлейна, стоявшего совершенно неподвижно в дверях: спина прямая, как струна, глаз потемнел. — Ты ей рассказал…

Он покачал головой — едва заметное, почти неуловимое движение.

— Его сожгли солдаты Аверре, — глухо сказала я. — Моя мать погибла.

Наступила короткая пауза.

— Твоя мать, — осторожно повторила Эстегонда.

Это каким-то образом прозвучало как вопрос, и я кивнула.

— Понимаю. — Она вздохнула и развернулась с той непринуждённой грацией женщины, которая знает, что даже её самые мягкие просьбы всегда будут восприниматься как приказы. — Дур, будь любезен, принеси бедной девочке что-нибудь надеть, хорошо? Я попрошу Нанну приготовить ей завтрак, а затем мы все сядем вместе. Это будет весьма… содержательный разговор.

Оказалось, я сильно переоценила силу своих ног. К тому моменту, когда Дурлейн вернулся с тёплым шерстяным халатом, меховыми тапочками и моей собственной туникой и штанами, мои дрожащие колени заставили меня снова опуститься на край той почти знакомой кровати, глядя на почти знакомые стены.

Не дом матери, всё-таки. Это не мог быть дом матери, потому что тот сгорел дотла.

Это не делало вид резных сводов и инкрустированных деревянных полов менее тревожащим. Кто на свете стал бы строить два почти одинаковых дома — и какого чёрта моя семья жила в одном из них? И почему, кстати, в другом жила знать Аверре?

«Весьма содержательный разговор».

Эстегонда ведь не собирается сказать мне, что знала мою мать? Что я сама — незаконнорождённое дитя Аверре?

Рядом со мной Дурлейн положил стопку одежды на кровать, бросил на меня быстрый взгляд своим единственным глазом и повернулся закрыть дверь. Я должна была бы возмутиться самонадеянности этого жеста, самой мысли, что я захочу остаться с ним наедине… но проклятая правда заключалась в том, что он был прав, и у меня не было сил что-либо с этим сделать.

По крайней мере, его я знала.

По крайней мере, он мог ответить на некоторые вопросы.

— Как долго я была без сознания? — пробормотала я, когда он повернулся ко мне.

— Четыре дня. — Его голос был отстранённым, почти официальным, пока он протягивал мне тапочки, затем начал распутывать рукава и завязки. Словно мы никогда не сидели вместе на том одеяле, греясь у огня в шерстяных носках и халатах. Словно он всё ещё не должен мне бочку мёда. — Три из них — с сильной горячкой. Ты ещё и получила неприятные удары по голове, так что стоит обратить внимание на симптомы сотрясения. У тебя болит голова?

Я покачала головой, ощутила череп сильнее, чем обычно при этом движении, и поморщилась.

— Немного.

Он вздохнул.

— Могло быть хуже.

Это было мягко сказано.

Я могла быть мертва. Я и была почти мертва, и только теперь воспоминание вернулось полностью, сила воды, скользкие камни. Я умирала, и эта рука…

Я моргнула.

Неоспоримые факты столкнулись в моей голове.

— Это был ты. — Это не было неожиданностью; просто у меня раньше не было времени дойти до этого вывода. — Ты вытащил меня из воды.

Он не встретился со мной взглядом, длинные пальцы неустанно возились с узлом, который, казалось, не требовал столько времени или внимания.

— Пейна и Смадж, похоже, не горели желанием это сделать.

— Но… но холод, и…

— Я заметил холод. — Быстрая, колючая улыбка. — Не могу сказать, что получил удовольствие.

Но он это сделал.

Ему так нужны были его горячие ванны, что он готов был, по сути, рискнуть жизнью ради них. Он так хотел избежать реки, что предложил ехать в следующий город, прямо обратно в когти птиц. А потом я тонула — и он шагнул прямо в поток ледяной талой воды, чтобы спасти мою жалкую жизнь.

Его глаз упрямо избегал моего.

Я сглотнула и пробормотала:

— Мне уже можно тебя поблагодарить?

— Я уже вложил в тебя немало, — резко сказал он, поднимая халат. — Потерять весь этот труд из-за реки было бы, мягко говоря, нелепо. Ты предпочитаешь остаться в этой ночной сорочке или наденешь свою одежду?

— Ночную сорочку. — Я прищурилась на него. — И прекрати пытаться заставить меня тебя ненавидеть.

Он напрягся.

Мгновение оглушающей тишины, затем он наконец повернул голову ко мне, опустил голубой халат в руках и сказал:

— Прошу прощения?

— Ты становишься довольно прозрачным, — сказала я, поражённая ясностью собственных мыслей — словно река смыла с меня все маски и недоразумения. — Со своими оскорблениями и ненужными выпадами всякий раз, когда даёшь мне хоть малейший повод подумать о тебе хорошо. Можешь с этим заканчивать. По-моему, это не работает.

Последняя фраза удивила.

Меня, по крайней мере; Дурлейн даже не моргнул.

— А. — Он изящно протянул мне халат. — Демонстрация особенно дурного вкуса с твоей стороны, если позволишь так выразиться.

— Я никогда не утверждала, что у меня хороший вкус, — сказала я, хмурясь. — Мои единственные друзья ножи и убийцы.

Что-то дёрнулось в уголках его губ.

Мгновение и он отвернулся, но в том, как задвигались его плечи, было нечто явно выдающее и я сильно сомневалась, что он плачет. Что, вообще-то, не должно было вызывать у меня такого чёртовски самодовольного чувства. Мне не было никакого дела до его плеч, дрожащих или нет, но, туманы меня забери, в том, чтобы разрушать самообладание этого ублюдка, было что-то странно затягивающее.

— Ты мог бы рассказать остальное? — предложила я его тонкой спине.

— Больше особенно нечего рассказывать. — Его голос звучал слегка приглушённо, и прошло немало времени, прежде чем он снова повернулся ко мне, всё ещё держа в руках тунику. — Ты была без сознания и горела в горячке. Я не собирался везти тебя сюда по пути к горе Гарно, но тебе нужна была помощь, а у нас почти не осталось вариантов. Так что я привёз тебя домой.

Домой.

Чёртова ирония.

— Который, к тому же, является домом твоей тёти, — сказала я, пытаясь справиться с халатом и просовывая руки в рукава, — и кого-то по имени Нанна, и…

— Нанна — наша старая няня. — Его лицо на мгновение смягчилось. — Она умерла бы за Мури и меня — то есть, и умерла, так что тебе не нужно беспокоиться о том, можно ли ей доверять. Тётя Гон, возможно, единственный человек в мире, который ненавидит моего отца так же сильно, как и ты, так что, уверен, вы прекрасно поладите, а последний член дома Эррик, её страж. — Он пожал плечами. — Не трогай Гон. В остальном его трудно вывести из себя.

Я нахмурилась.

— Полагаю, ты пытался?

— Без комментариев. — Безупречная непроницаемость его резкого лица сказала всё, что нужно было сказать. — Ты можешь идти?

Я сказала, что могу, и прошла половину пути до двери, прежде чем мои колени снова отказали. Он подхватил меня как раз вовремя, с лёгкостью и скоростью, которые выдавали, что он этого ожидал, и понёс меня вниз по пугающе знакомой лестнице, а затем в гостиную внизу.