Глава 24

На ужин у нас было рагу из кролика и ростки, глазированные мёдом. Мне следовало бы отдыхать, но большую часть дня я провела на кухне, помогая невидимой Нанне рубила мясо, резала лук, месила тесто для завтрашнего хлеба. Пока я двигалась, пока могла сосредоточиться ни на чём, кроме удовлетворяющего стука ножа и ощущения муки, воды и дрожжей между пальцами, мне не приходилось думать о Кьелле.

Изучай свои руны, Трага. Они тебе однажды понадобятся.

Почему?

Готовил ли он меня стать следующим маленьким солдатом в той борьбе, которую он вёл? Следующей, кто умрёт в огнерождённых пламенах?

Лук. Сосредоточься на луке. Это же из-за него, конечно, у меня щиплет глаза.

Я рубила, мешала, мыла. К тому времени, как работа была закончена и Эстегонда накрыла на стол, края окон уже становились бледно-лиловыми; сам ужин прошёл без единого упоминания о мятеже, Аранке или Киммуре. Как только мы закончили, я снова скрылась на кухне, отмывать сковороды, возиться с огнём или делать всё, что только требовалось.

Я сделал тебе нож. Ты должна уметь себя защищать.

От охоты на ведьм?

Или от чего-то куда более страшного?

Я стиснула зубы и соскребала остатки кролика со дна чугунной сковороды, мыло жгло кожу на моих руках. Или он вовсе не собирался, чтобы я вступала в какие-либо сражения? Он действительно лишь хотел уберечь меня, скрыть от глаз мира и особенно Варраулиса, до конца наших жизней?

Отвернись!

Последние слова, которые он прокричал мне, а я не отвернулась. Я видела, как летят камни. Видела, как он падает. Видела…

— О, вот ты где.

Дурлейн.

Я резко обернулась, словно он объявил о нападении, разбрызгивая воду и мыло по своему шерстяному халату.

Он стоял в дверях кухни, в длинном чёрном пальто, держа в руках ещё одно. В свете огня и фиолетового лунного сияния, проникающего через окна, его растрёпанные кудри блестели, как вороньи перья, потусторонние, нечеловеческие, завораживающие цвета, и меня внезапно охватило унизительное желание провести пальцами по этим прядям и узнать, какие они на ощупь.

Чёрт побери.

— Чего? — резко бросила я, пытаясь это скрыть.

— Само воплощение добросердечия, — сказал он, изогнув бровь, затем перевёл взгляд на ножи, которые сами втыкались обратно в свой деревянный блок. — Не возражаешь, если я одолжу её на минутку, Нанна? Нужно проверить защиту.

Ножи сделали жест, словно отгоняя нас: мол, давайте, идите уже.

— Защиту? — сказала я.

— Защиту, да. — Он шагнул вперёд, протянул мне второе пальто, затем коротко, резко вздохнул, когда я его не взяла. — Трага, если ты намерена весь день прятаться от собственных мыслей, можешь хотя бы подышать свежим воздухом в процессе. Надень проклятое пальто.

Это попало в точку.

— Да пошёл ты.

— Рад видеть, что Свалa не унесла с собой твоё непревзойдённое красноречие, — сказал он с настолько подчеркнутой невозмутимостью, что это можно было счесть актом войны. — Если это поможет, защита, о которой идёт речь, — это набор длинных рунических надписей. Я не имею ни малейшего понятия, что именно в них сказано. Ты возможно, имеешь.

Я моргнула, глядя на него.

В его глазу мелькнуло торжество, когда он снова протянул мне руку и пальто.

— Манипулятивный ублюдок, — сказала я, выхватывая его из его пальцев, и он одарил меня вспышкой улыбки, словно я сделала ему самый лестный комплимент из всех возможных.

Дурлейн Аверре, улыбающийся. У меня слегка закружилась голова, когда я натянула пальто поверх своего халата и последовала за ним наружу, в темноту и ледяной холод ночи — не зная, что изменилось, но совершенно уверенная, что между нами что-то стало другим, что в нашей привычной не-дружбе и не-союзе произошёл сдвиг. Было ли это его собственным домом и семьёй? Моим почти-утоплением? Моим предложением ему прекратить свои упрямые попытки постоянно казаться полным засранцем?

Он, конечно, всё ещё был полным засранцем.

Он просто ещё и вытаскивал меня из дома.

Я была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить огромный, покрытый шерстью силуэт в тот момент, когда он двинулся впереди нас. Лишь когда Дурлейн остановился, я вздрогнула и начала:

— Что…

Силуэт повернулся.

Пара голубых, сверкающих глаз уставилась прямо на меня.

Я завизжала. Три визга за один день, да что ж это такое, и всё же я не смогла подавить звук. Существо было огромным. Скорее размером с волка, чем с собаку, его голова доставала мне до плеча, его белая шерсть зловеще переливалась, пока оно шло ко мне. Куски его кожи и мышц отсутствовали. Одна из задних лап была лишь костью и жилами; рёбра обнажались на левом боку. Однако между костями и шерстью мерцала не плоть и кровь, а лёд, те же шрамы, что носил Дурлейн, холод Нифльхейма, ставший материальным.

Гарм.

Пёс Смерти.

Я отступила от этих морозных глаз, руки бессознательно потянулись к ножам, которых на мне не было, и я пискнула:

— Ты мог бы меня предупредить.

— О, предупреждения не спасли бы тебя, если бы он захотел причинить тебе вред, — сказал Дурлейн, его лицо было на долю слишком каменным, пока он похлопывал чудовище по пушистой белой голове. Ублюдок. — Но он довольно дружелюбен, не переживай. Можешь дать ему понюхать твою руку, чтобы он знал, что не стоит разрывать тебя в будущем.

Чрезвычайно обнадёживающе.

Я сглотнула укол страха и заставила себя снова сделать шаг вперёд, протягивая руку. Дыхание адского пса было ледяным, когда он обнюхал мои пальцы, затем один раз крепко лизнул меня столь же ледяным языком; выполнив формальности, он развернулся и бодро потрусил по тропинке прочь от дома, к силуэту леса впереди.

Я осталась позади, моргая на белое пятно в тенях. Мою руку покалывала от холода.

— Идёшь? — сказал Дурлейн, направляясь по тропе.

Сволочь.

Я поспешила за ним, вытирая пальцы о чужое пальто.

— И как именно ты в итоге украл чёртова питомца Смерти, если можно спросить?

— Порыв момента. — В его голосе мелькнула тень гримасы. — Мы сидели в Нифльхейме, оба только что возвращённые к жизни, Мури в слезах, и я решил, что должен сделать что-нибудь, чтобы её развеселить. Она только что видела, как меня пытают до смерти. И как ей перерезает горло её собственный брат, не особенно любимый брат, но всё же.

— И ты украл собаку.

— И я одолжил собаку.

Я прищурилась.

— И просто… до сих пор не вернул?

— О, я пытался, — сказал он, и на этот раз гримаса была совершенно явной. — Но оказалось, что ему довольно понравились тепло и Мури, так что он просто отказался проходить через тот портал. С тех пор у меня не самые лучшие отношения со Смертью.

Со Смертью.

С самым настоящим богом смерти.

— Какой он? — осторожно спросила я.

— Придурок. — Лёгкая, безрадостная улыбка задержалась на его губах. — Хотя, разумеется, я не имею права так говорить. Мури с ним ладит легче, так что, когда у нас есть выбор, обычно именно она спускается туда.

Я вспомнила его пустые глаза на Крапивном холме и решила, что, вероятно, не только напряжённые отношения с владыкой Нифльхейма заставляют его держаться подальше от туманного холода, но он говорил удивительно легко, и уже с десяток реплик не оскорблял меня, и мне не хотелось разрушать это неожиданное перемирие, залезая в темы, о которых он явно не желал говорить.

Вместо этого я вспомнила кое-что, пришедшее мне в голову за ужином.

— Кстати о Киммуре… — к этому моменту мы уже вошли в лес, сосновые ветви крали остатки лунного света. Я должна была бы быть в ужасе, входя в кромешную тьму с мужчиной, от которого мне следовало держаться настороже, без оружия, в незнакомом месте — но мои шаги не замедлились. — Прости, что мы задержались из-за меня. Если ты захочешь уехать завтра, я постараюсь быть готовой к отъезду.

Он помолчал рядом со мной. Впереди Гарм был белым призраком среди деревьев.

— Я это ценю, — наконец сказал он, голос напряжён. — И, разумеется, я бы предпочёл двигаться быстрее, но нет смысла продолжать, пока мы не убедимся, что у тебя нет сотрясения и что ты не свалишься с седла при следующем приступе. Так что давай подождём день или два, прежде чем строить планы.

— Но…

— Трага. — Слишком резко тон, в котором было одно лишь сдерживание, одно лишь туго контролируемое чувство. — Я знаю, что хочу уехать. Я прекрасно, чёрт побери, знаю, что хочу уехать. Но мне нужно сохранять ясную голову, если я хочу, чтобы и она, и мы это пережили, и, как тётя Гон напоминала мне уже раз пятьсот за последние дни, Мури уже далеко не беспомощная девица. Она переживёт ещё несколько дней. Я распространил кое-какую ложь, чтобы задержать любые переговоры, и Вай тоже делает всё, что может. То, что ты делаешь из себя мученицу, никому не помогает.

Вот и оскорбление.

Или это было не оскорбление? Звучало вроде бы как оно. Его напряжённое дыхание определённо намекало на злость. С другой стороны, он сказал, что ценит мои извинения. Значит, возможно, он не обязательно считал, что я сделала что-то не так?

Ты делаешь это очень трудным для нас обоих, ведьмочка.

Нет. Это был Ларк.

Дурлейн…

Говорил ли Дурлейн когда-нибудь что-то подобное?

Гарм остановился впереди нас, ожидая с радостно виляющим хвостом, пока мы его догоним. Дорога разветвлялась на две тропы по обе стороны от него. В центре перекрёстка из земли поднимался высокий каменный столб, словно дерево из мрамора, руны вились по нему, как плющ.

— Таких восемь, — сказал Дурлейн, прежде чем я успела спросить, кивком велев мне следовать за ним, когда он повернул налево. — Серанон велел тёте Гон проверять их регулярно, так что мы это делаем. Предполагается, что они не пускают сюда неприятности, хотя я, откровенно говоря, не имею ни малейшего понятия, в чём именно заключается их защита. Это выглядит куда сложнее, чем твои щиты.

Я оглянулась через плечо.

— Они все одинаковые?

— Насколько я смог увидеть да.

Тогда я решила взглянуть ещё на один, следуя за ним по тропе, засунув руки в рукава заимствованного пальто, его высокий воротник плотно обнимал моё горло. Дурлейн сейчас явно не был в настроении задерживаться.

Мы шли в молчании минуту или две, нашли следующий столб и двинулись дальше после короткой проверки, чтобы убедиться, что он не повреждён.

— Ты не против, если я задам ещё вопросы? — сказала я.

Громкий выдох в темноте, я не могла понять, был ли это смешок или раздражённое фырканье.

— Я бы начал беспокоиться о твоём сотрясении, если бы ты не задавала.

— О. Ладно. — Это оказалось легче, чем я ожидала, и мне пришлось на мгновение собраться, чтобы решить, какой из десятков вопросов в моей голове заслуживает первенства. — Какие у вас отношения с вашей тётей, если ты не против рассказать?

— Я люблю её до смерти, — сказал он, ни секунды колебания, ни малейшей заботы о внезапной, поразительной уязвимости этих слов. — После смерти матери она, по сути, взяла нас под своё крыло, и это был риск, на который ей вовсе не обязательно было идти, и который, весьма вероятно, несколько раз спас нам жизнь. И она утверждает, что я её любимый племянник, что было бы более лестно, если бы я не знал, что за конкуренция там была, но всё равно, с её стороны это очень мило.

Я едва не рассмеялась, вовремя осознав, что это прозвучало бы слишком отчаянно, словно я ищу его внимания.

— Но она не рассказала тебе об истории этого дома.

— Нет. — Тон его голоса не изменился. — Я не говорил, что мы доверяем друг другу.

О.

Это, возможно, было самым Аверре из всего, что я когда-либо слышала.

Гарм пронёсся мимо нас, весело гоняясь за собственным хвостом между деревьями. Рядом со мной Дурлейн шёл молча, словно ожидая моего следующего вопроса.

— Почему? — услужливо спросила я.

Было бы нелепо думать, что он этого ждал, но он ответил так быстро, что от этого ощущения было трудно избавиться.

— Она боится, что я настолько решительно настроен заменить своего отца, что в итоге сам стану им, а я боюсь, что она снова исчезнет без предупреждения.

Снова.

— Как тогда, когда ей пришлось бежать с горы Аверре? — предположила я.

— Да.

— Она ушла, не сказав тебе?

— О, ей пришлось. — В его голосе звучала горечь. — Она знала, что мой отец будет допрашивать меня и Мури о той роли, которую мы сыграли в её исчезновении, и благодаря камню клятвы мы оказались бы в серьёзной беде, если бы что-то знали. Так что она ушла и договорилась, чтобы Серанон передал нам письмо с объяснением после того, как все расследования будут завершены. Но это заняло около трёх месяцев, и всё это время мы не имели ни малейшего понятия, где она находится. И жива ли она вообще.

Его фактически приёмная мать.

Чуть больше десяти лет назад, значит, ему было семнадцать, и он оказался в гнезде змей, с восьмилетней сестрой, которая теперь была его единственной ответственностью, и без малейшего понимания, куда исчез последний взрослый, которому он доверял.

— Прости, — пробормотала я.

Он слышно выдохнул в темноте.

— Мы выжили.

Да.

Мы оба выжили.

И в этом ведь и был весь смысл, не так ли?

В темноте всё казалось гораздо яснее: его высокая фигура бесшумно двигалась рядом со мной, его лицо оставалось нечитаемым в тенях. Казармы или дворцовые покои, руны или огонь, всё это здесь не имело большого значения, в весенней ночи места, которое мы оба могли бы назвать домом. Разные чудовища, он и я, но разве оставленные нами трупы заботились бы о том, в чьих когтях оказались?

Ненавидеть его было куда проще. Верить, что я на шаг выше него, убийца и палач, как и он, да, но хотя бы с сердцем.

У Дурлейна было сердце.

Возможно, чёрное, как чернила… но чёрт, оно билось яростно.

Мы молча дошли до третьего рунического камня и там остановились, ни один из нас не продолжил разговор, который остался висеть в воздухе. Сейчас был не худший момент, решила я, и пошевелила пальцами — дагаз, совило, свет расцвёл в моей ладони.

— Не против, если я взгляну?

Он отступил назад, в тень.

— Я скорее встану между медведицей и её детёнышем, чем между тобой и твоими рунами на данном этапе.

— Ублюдок, — рассеянно сказала я и приподнялась на носках, чтобы рассмотреть заклятие.

Это было гениальное, великолепное творение.

Щит, разумеется. Альгиз, повторяющийся снова и снова. От атак, от звука, а затем, что ещё более любопытно… альгиз, совило, отала, наудиз, совило. Щит, зрение, удержание, отсутствие, зрение. Защита от видения при отсутствии исходного видения…

О.

— Это потрясающе, — сказала я камню, пробегая взглядом по остальной части заклятия.

Дурлейн тихо усмехнулся.

— Просвети меня.

Я на мгновение забыла, что он стоит позади меня.

— Оно гарантирует, что прохожие вообще не смогут увидеть дом, если только уже не знают, что он там есть. То есть, если они осознают, что там будет что-то, они это увидят. Если не знают — не увидят. Когда ты и Киммура впервые пришли сюда…

— Мы знали, — сказал он, не давая мне договорить. — И тётя Гон тоже, когда они с Эрриком шли этим путём. Серанон дал им подробное описание дороги.

— Ну вот. — Мои пальцы скользили по вырезанным знакам, следуя за ними по покрытому мхом камню. — Разумеется, каждый столб сам по себе перекрывает лишь вид за своей точкой. Но вот здесь есть маленькое добавление с гебо, — я постучала по короткой последовательности рун ниже по столбу, которое объединяет все восемь точек заклятия в одну большую формулу и создаёт замкнутый круг защиты между ними, вместо того чтобы оставлять их отдельными щитами. Блестяще. Кто-то действительно всё это продумал.

— Похоже на то, да. — Его слова были едва слышны.

Я обернулась на это.

Он стоял ко мне спиной, глядя в непроницаемую черноту леса, в дикую глушь внешнего мира, в ночь, от которой нас защищали эти заклинания. Восемь каменных столбов между мной и жестокой реальностью, внезапно осознала я, и по спине пробежала дрожь. Между мной и Аранком, между мной и…

Кестрел.

Нет. Кестрел не мог последовать за мной сюда.

Я всё же погасила свет в своей ладони, моргнула в темноте и пробормотала:

— Возможно, нам стоит идти дальше.

Он даже не стал спрашивать.

— Да.

О ком он думал? О своём отце? О своих братьях? О тех же птицах, что шли по нашему следу?

Мы шли молча мимо четвёртого столба, затем мимо пятого. Именно там деревья расступились, открывая главную дорогу к Дому Рассвета. Более широкую песчаную тропу, по которой мы, должно быть, и прибыли на лошадях. Полоса лунного света прорезала ветви, освещая нас и резвящегося впереди адского пса. Шерсть Гарма в серебристом свете казалась снежным покрывалом. Рядом со мной лицо Дурлейна выглядело почти таким же бледным, его черты ещё более резкими и угловатыми, чем прежде, выражение, в котором было и предвестие беды, и…

Сомнение?

Я нахмурилась, прокручивая в голове последнюю часть разговора. Он был зол? Я сказала что-то не то? Но момент, после которого он вдруг замолчал, не был ни оскорблением, ни обвинением. Скорее…

Кто-то действительно всё это продумал.

Кто-то.

Ведьма, если точнее.

Дерзкое подозрение подняло голову, почти слишком хорошее, чтобы быть правдой. Я прочистила горло, попыталась придать лицу нейтральное выражение, хотя темнота леса сжималась вокруг нас, и сказала:

— Довольно иронично, правда, что ты годами жил здесь в безопасности благодаря защите ведьминской магии?

Никакого ответа.

О, это было чертовски прекрасно.

— Ты всё ещё считаешь, что каждый из нас представляет угрозу для Сейдринна? — добавила я и пнула камешек с тропы. Мы прошли мимо шестого столба, не останавливаясь. — Даже если, ради разговора, предположить, что я — да?

— Мне следовало оставить тебя в той проклятой реке, — пробормотал он, отводя взгляд.

— Остроумно, — сказала я.

— О, не льсти себе. Я совершенно серьёзен. — Глубокий, медленный вдох. — Я просто понимаю… Большинство из них ведь не получают ничего похожего на то образование, что было у тебя, верно? Рунные ведьмы?

— В магии? — Я пожала плечами. — Нет.

— Нет, — повторил он, и в его голосе звучала усталость, почти смирение.

— Раньше, конечно, существовали академии, — добавила я, потому что так рассказывал Кьелл. — И учёные, и странствующие наставники, и по крайней мере какая-то устная традиция. Многое из этого было утрачено, когда вы сожгли наши библиотеки. Никто толком не знает, как был создан камень клятвы, просто как пример. И большинство ведьм, рождающихся сейчас, едва ли знают больше, чем значение отдельных знаков, если вообще знают хотя бы это.

Он вздохнул.

— Да. Никакого закона Ригмор и составных максим, чем бы они ни были.

Чёрт.

Он запомнил мою болтовню?

— Именно, — сказала я, стараясь не звучать слишком озадаченно. Мы прошли мимо седьмого столба. — И на случай, если тебе было интересно, пара разрозненных эйваз не приведёт к появлению второго горы Туэль.

— Я так и подумал. — В темноте рука, которой он провёл по лбу, была лишь размытым пятном кожи и мерцающих шрамов. — Что ж. Придётся это обдумать.

— Осторожнее, — сухо заметила я. — Придётся, возможно, признать, что ты ошибался.

Он метнул на меня взгляд.

— Шип в боку, разве я не говорил?

Смех вырвался у меня прежде, чем я успела его сдержать. Я почти сразу же сумела подавить его, проглотить этот глупый, цепляющийся звук, но в ледяной тишине леса это было всё равно что попытаться вернуть назад раскат грома. Рядом со мной шаг Дурлейна на одно проклятое мгновение сбился.

Чёрт.

Восьмой столб вынырнул из ночи, и я ухватилась за это оправдание обеими руками, поспешив к нему, чтобы осмотреть надпись. Когда я обернулась, Дурлейн остановился. Стоял между деревьями, глядя на меня так, словно никогда прежде меня по-настоящему не видел, повязка на глазу зияла дырой в темноте, его здоровый глаз казался почти таким же огромным, губы были чуть приоткрыты в ожидании чёрт знает каких едких слов, которые вот-вот должны были сорваться.

Слишком громко, — напомнил мне голос Ларка.

Слишком отчаянно.

— Что? — резко спросила я, потому что иначе пришлось бы бежать и больше никогда не смотреть ему в глаз, отливающий фиолетовым.

Он моргнул.

— Ты нечасто смеёшься.

— У меня плохо получается, — коротко сказала я, пытаясь заставить себя сдвинуться с места и безнадёжно в этом проваливаясь. В этом его взгляде было что-то совершенно парализующее. Что-то, что вцеплялось в мою грудь и превращало даже дыхание в тяжёлый труд, что-то, из-за чего мне не хотелось больше никогда закрывать глаза. — Я… я звучу…

Слова рассеялись.

Я услышала фразу, которую собиралась произнести. Услышала её его ушами.

— О, — тупо сказала я.

В его выражении не было ни тени того торжества, которого я ожидала.

— Да. Я подумал, что дело в чём-то таком.

Клетка.

Призрачные прутья.

Сколько времени прошло с тех пор, как я вообще смеялась?

— Идём, — сказал он, прежде чем эта мысль успела закрутиться дальше, протягивая мне руку. — Пора домой. Тётя Гон, наверное, ждёт с чаем и тимьяновым пирогом.

Я взяла его за руку, не задумываясь.

Он был до нелепости сильным. Его голос звучал до невозможности спокойно. От него пахло до ужаса и до странного утешения, паслёном и чёрными розами.

И вдруг, ни с того ни с сего, мне захотелось только одного — уткнуться лицом в его узкое плечо и выплакаться до конца.

В моей спальне не было замка, и всё же я спала глубоко и без снов.

Мягкий розовый свет разбудил меня подобием рассвета, которого я никогда в жизни не видела. В голове лишь слегка ныло, когда я выбралась из постели, оделась и на цыпочках спустилась вниз. В гостиной я застала бодрствующим только Эррика, он зашивал дыру на паре штанов, сидя на мягком кремовом диване.

— Доброе утро, — сказал он своим низким, приятным голосом.

— Доброе утро, — ответила я и принялась осматривать маленький книжный шкаф в самом тёмном углу комнаты. Мы не разговаривали друг с другом, пока он продолжал шить, а я устроилась на другом конце дивана с книгой о магии смерти — человек, который мне по сердцу.

Дурлейн и Эстегонда проснулись вскоре после этого, а Нанна, по-видимому, появилась где-то утром, потому что вдруг еда и посуда начали сами по себе плыть в гостиную. Были хлеб, яйца и каша. Еды было так много, что к концу завтрака мне казалось, будто я сейчас выкатываюсь из комнаты; когда Дурлейн предложил мне пойти с ним и Эрриком размяться, я была вынуждена вежливо отказаться и сослаться на голову.

Я приняла ванну. Это было великолепно.

Когда я стала чистой, сухой и пахла только фиалками, я свернулась на кровати и прочитала ещё две главы о магии смерти. Согласно книге, именно Смерть по собственной воле воскрешает души, попадающие в Нифльхейм, в виде некромантов. Снаружи залаял Гарм, и я задумалась, не пожалел ли бедный бог о своём решении вернуть Дурлейна.

Когда голова начала болеть, я отложила книгу, уставилась на спальню вокруг и подумала о Матери и Кьелле и о тайнах, которые они скрывали.

Они, должно быть, защищали меня. Зачем говорить пятилетнему ребёнку, что ты готовишься убить короля или трёх? И чем бы ни занимался Кьелл после того, как мы бежали из Дома Сумерек, это не было мятежом; он никогда не встречался ни с кем, кроме редких клиентов, покупавших ножи, и письма, которые я видела, как он писал, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Так что, возможно, он решил, что заговоры слишком опасное дело. Возможно, он отвернулся от мира, который убил мою мать, и просто пытался довести меня до взрослой жизни живой.

Возможно. Возможно. Возможно.

Если бы только я могла отправить Дурлейна в ад, чтобы он поговорил с ним и с Матерью… но каждая птица на службе Аранка знала, что маги, рождённые смертью, могут взаимодействовать только с теми духами, чьи телесные останки они держат, а у меня не осталось даже ногтя ни от одного из них.

Я подумала о себе, маленькой пятилетней Траге, тайком практикующей свои рунические знаки на стенах своей комнаты, когда никто не видит.

Моя комната…

Я взглянула на дверь. Могу ли я?

Эстегонда и Эррик были внизу, разговаривали. Я слышала, как Дурлейн некоторое время назад поднялся по лестнице, вероятно, направляясь в свою спальню. Если мне повезёт, это не та самая комната, где я спала.

А если та…

Что ж. Он видел и более странные вещи.

Решившись, я вскочила с кровати и поднялась по лестнице на второй этаж, одновременно знакомый и незнакомый. Три двери. Та, что слева, имела собственную ванную, я знала; это была гостевая комната для лучших друзей Матери. Две справа были соединёнными комнатами с общей ванной между ними, и именно там мы спали, Мать и я, всего одна дверь между нами, когда мне снились кошмары, или когда я не могла уснуть, или когда у меня мёрзли ноги и мне хотелось обнять кого-то.

Что-то кольнуло в уголке моего глаза. Я резко стёрла это и на цыпочках подошла ко второй из двух дверей.

Я тихо постучала. Дурлейн мог переодеваться, откуда мне знать.

Ответа не последовало.

Взялся за искру, иди до огня. Я втянула воздух и осторожно повернула ручку, заглядывая в комнату, которая была знакомой и в то же время совершенно чужой.

Во всяком случае, не комната Дурлейна.

Кровать стояла там, где когда-то стояла моя у окна, которое теперь сияло густым полуденным золотом. Стены были окрашены в те же цвета, что и в моей комнате: бледно-голубой, розовый и лиловый. Но моя комната не была забита платьями, туфлями и украшениями, и мои стены не были покрыты десятками и десятками рисунков.

Киммура.

Мне стоило бы немедленно повернуть назад.

Вместо этого я поймала себя на том, что скользнула внутрь и тихо прикрыла за собой дверь, впитывая взглядом жизнь, которую почти забыла.

Вот угол, где стоял мой маленький стол, здесь его место занимало зеркало в позолоченной раме в человеческий рост. Стена, на которой висела моя любимая картина с тремя волками, пьющими чай, здесь была закрыта дубовым шкафом. Стена, где стоял мой шкаф с платьями, которые я отказывалась носить, и с брюками, которые мне надевали вместо них; у неё стоял стол Киммуры, и над этим рабочим местом висело несколько карандашных портретов. Они наблюдали за мной, пока я медленно обходила комнату незнакомки.

Дурлейн. Эстегонда. Женщина, чьё лицо было мне незнакомо.

Она была чертовски хорошей художницей, хотя её изображение брата выглядело куда мягче, чем я когда-либо видела его в жизни.

На столе лежал раскрытый альбом, словно она вовсе не уходила, словно могла в любую минуту войти и сесть продолжить работу. Я сделала шаг ближе и увидела портрет, который она рисовала на этот раз в цвете, лицо на бумаге было настолько живым, что я едва не ахнула вслух.

Это лицо в форме сердца. Эти причудливые рога, чуть-чуть асимметричные. Эти каштановые, осенние волосы.

Пол.

Поллара Эстиэн, было написано под рисунком, а ниже, более мелким почерком: Мы могли бы стать сёстрами.

Туманы вас забери.

Мне не следовало это трогать. Совсем, совсем не следовало… но я уже листала, страница за страницей, лица, каждое аккуратно подписано именем и пояснением тем самым завитым, девичьим почерком. Книга воспоминаний. О людях, которых Киммура не видела с тех пор, как умерла и бежала из дома. Клодин — Лорн убил её, когда они пришли убить меня. Сикарт вероятно, безумен (но он мне всё равно нравился). Хевейн, она рассказывала мне все сплетни.

Я перевернула следующую страницу.

Я замерла.

С бумаги под моими пальцами, нарисованное в оттенках золота, загара и синевы, лицо, которое я знала слишком хорошо, дерзко ухмылялось мне в ответ.