Глава 7

К тому времени, как мы добрались до другого конца, я дрожала.

Выход в водянистый солнечный свет ничуть меня не согрел. На открытом воздухе ветер провёл ледяными пальцами по моему мокрому лицу и одежде, лишая чувствительности кожу, к которой прикасался; вода стекала с моих влажных волос на шею и холодными струйками бежала вниз по позвоночнику. Ехать верхом будет чертовски неприятно. Я, конечно, сделаю это ради Ларка, но…

— Куда ты идёшь? — рявкнул позади меня Дурлейн, когда я, волоча ноги, вышла и направилась в долину в своих промокших кожаных сапогах.

— В Эленон? — я обернулась, стиснув зубы, чтобы они не стучали. — Или ты передумал насчёт…

Я замолчала.

Он даже не смотрел на меня.

В двух шагах от входа в пещеру он остановился и отпустил поводья Смаджи. Неестественный блеск его волос стал вдвое сильнее теперь, когда кудри, напитанные влагой, сияли, прилипая к его полупрозрачной коже мерцанием потустороннего пурпура; такие же мокрые штаны прилипали к его бёдрам, обрисовывая те самые мышцы, к которым я прижималась весь день.

А его пальцы изрезанные шрамами, напряжённые, дрожащие пальцы боролись с пуговицами его длинного чёрного пальто.

Он что, раздевается?

Здесь?

— Эм, — сказала я.

— Отвернись. — Это прозвучало сквозь стиснутые зубы. — Я бы хотел переодеться в покое, пожалуйста.

— Но…

— Отвернись. — Он даже не стал ждать, пока я подчинюсь, прежде чем сдёрнуть пальто, швырнуть его в траву и взяться за тёмную рубашку под ним. — И самa переоденься во что-нибудь сухое, ради всего святого. Ты схватишь жар.

Первые пуговицы у его воротника распахнулись, пока он говорил.

Под ними показался рваный край ещё одного мерцающего шрама, тянущегося через всю ширину его горла.

Мне не следовало смотреть. Я была предательской мелкой дрянью, раз смотрела, раз позволила своим глазам задержаться на этом леденящем кровь зрелище хотя бы на одно мгновение; о чём я вообще думала, подводя Ларка вот так? Но этот шрам был жесток. Жесток и всё же странно хрупок, кристаллический, как утренний иней на стекле, он выделялся на бледной поверхности его шеи, как жестокое, но драгоценное украшение.

Руки Дурлейна замедлились.

Только тогда я поняла, что делаю.

Я резко отвернулась, прежде чем он снова разомкнул губы, лицо пылало от стыда. Образ той осязаемой дикости остался, выжженный в моём внутреннем зрении. Кто-то перерезал ему горло. Что, впрочем, не должно было так поражать — его ведь убили, и всё же мысль о том, что кто-то зарезал ледяного, чёрносердечного, острого, как лезвие Дурлейна Аверре, как свинью на убой, казалась совершенно…

Неправильной?

Он не был создан для маленькой, тихой смерти, этот ублюдок, раздевающийся у меня за спиной. Он был из тех, кто умирает в бурях огня, унося с собой легионы.

Что, вероятно, и объясняет, почему его братья вообще обошлись без легионов и вместо этого заперли его в комнатах.

Шорох ткани о кожу позади меня был оглушительным. Я проглотила что-то колючее и побрела к Смадж, старательно избегая даже поворачивать голову в сторону Дурлейна и его… Чёрт, он уже, наверное, голый?

Почему меня это волнует?

Он был для меня не более чем инструментом. Необходимым злом, спутником, которого я терпела лишь потому, что у меня не было другого выбора… и всё же само знание о его присутствии было жгучим зудом за моей спиной, невыносимым ощущением того, что, пока я его не вижу, он вполне может видеть меня, и, что ещё хуже, может видеть меня обнажённой.

Чертовски бессмысленно.

Я не выспалась прошлой ночью.

Стиснув проклятие, я добралась до Смаджи и обнаружила, что сумки у неё на спине уже открыты. Дурлейн, должно быть, достал для себя сухую одежду раньше меня. Те вещи, что он купил мне в «Ясене и Вязе», лежали сверху, что было удобно: тонкие льняные штаны и синяя шерстяная туника, чуть великоватая для меня, хотя ремень это исправит. Чуть дольше пришлось искать пару носков, затем я сгребла всё в охапку и направилась к пещере — тёмной, сырой и блаженно лишённой огнерождённых ублюдков.

Раздражённый вздох Дурлейна позади меня прозвучал непомерно громко.

— Ты могла бы просто попросить меня отвернуться.

— Ты убиваешь женщин в их собственных чёртовых постелях, — крикнула я в ответ, направляя слова в пустоту перед собой, а не в его, возможно, обнажённую сторону. — Не думала, что ты проводишь границу на подглядывании.

Ответа не последовало. И хорошо.

Я юркнула за первый поворот туннеля, затем отвязала ножи и разделась до нижней рубашки, которая была сырой, но по крайней мере не насквозь промокшей. Спина моей старой туники была суше, чем перед. Я использовала её, чтобы отжать воду из волос, пока с них перестало капать, затем быстро натянула сухую одежду и снова вооружилась. Операция заняла не более трёх минут, и всё же это ощущалось как вечность без тяжести клинков на талии и плече.

Когда я вернулась в покрытую мхом долину снаружи, на каменистой земле уже горел огонь. Чёрная одежда Дурлейна лежала вокруг него, слегка паря в тепле. Почему он так спешил снять её с себя — оставалось только гадать, потому что теперь он вовсе не выглядел торопливым: сидел неподалёку на валуне и лениво жевал кусок хлеба; возможно, ему просто не нравилось быть слишком замёрзшим, чтобы вызывать огонь.

Его сухая рубашка была застёгнута так же высоко, как и прежняя, снова скрывая шрам на его горле. Лишь потрескавшиеся разрывы на его пальцах оставались видны, поблёскивая в тусклом солнечном свете.

— Пора обедать, — рассеянно сказал он, словно в нашем последнем разговоре не звучали обвинения в убийстве.

Я тоже разложила свою одежду вокруг огня, затем взяла кусок хлеба из льняного мешка рядом с ним и села у огнерождённого пламени, наслаждаясь теплом. Возможно, это было единственное, по чему я скучала на горе Эстиэн — по тому, чтобы не мёрзнуть постоянно. Всё остальное…

Потребовалось усилие, чтобы снова находиться здесь, в этой безымянной долине, и отогнать воспоминание о том, что случилось с отчаявшимся дезертиром, скрывавшимся здесь.

По моей спине пробежала дрожь. Бесполезно сейчас об этом думать, чёрт возьми, мне больше не нужно быть тем жестоким существом, тем вестником гибели, которым сделал меня Аранк. Я сбежала. Я выбралась. Я не вернусь.

Я могла бы просто притвориться, что это были не мои руки.

Солнце уже миновало высшую точку, когда наша одежда наконец высохла настолько, что её можно было сложить вместе с остальными вещами Дурлейна. Он быстро и ловко переложил содержимое своих сумок, затем провёл рукой по тёмным волосам без малейшего успеха в попытке сделать их хоть сколько-нибудь менее растрёпанными, чем прежде, и сказал:

— Сколько отсюда до Эленона?

— Три часа. Может, четыре. — Я поспешно вскочила на ноги. — Зависит от состояния дорог.

Он кивнул, не ответив. Я поняла намёк и снова вскочила в седло.

В путь, в Эленон, один из тех городов, старого сейдриннского названия которого я даже не знала: его жители с готовностью приняли своих огнерождённых провостов уже давно. Ублюдки ведь избавились от ведьм города. Кому есть дело до голода и произвольного насилия, пока находятся те, с кем обращаются ещё хуже, чем с тобой?

Кончики моих пальцев скользнули по рукояти Эваз. Затем по рукояти Уруз. Иса, Каунан… В прошлый раз, когда мы с Ларком проходили через этот город, три тела ведьм или то немногое, что от них осталось, болтались на городских воротах. Гниющие обрубки пальцев, изуродованные лица… и тот неотложный, бездонный страх снова сжал моё сердце, прежде чем я успела его остановить; движения моих пальцев внезапно стали судорожными. Действительно ли я проверила, что они все при мне? Я могла оставить один из клинков в пещере, когда переодевалась. Я могла неправильно завязать узлы. Один из них мог просто соскользнуть и упасть во время нашей дороги в Эленон, и тогда я уже никогда его не найду ещё раз, тогда. Эваз, Уруз, и чёрт, Дурлейн уже уселся в седло позади меня, тянется к поводьям…

— Подожди. — Он сочтёт меня сумасшедшей. Возможно, уже считает, но мне нужно было, нужно было, нужно было проверить, тревога ревела в моём животе, теперь уже физической болью. Пусть смеётся. Пусть издевается. — Подожди, мне нужно убедиться…

Его руки снова опустились.

Эваз. Уруз. Иса. Мои пальцы метались от ножа к ножу; дыхание учащалось, напряжение, холодное, как острая сталь, наполняло каждую мышцу моего тела. Действительно ли я, правда ли убедилась, что они на месте? Может быть, я лишь хотела поверить, что почувствовала их в ножнах. Может быть, я приняла что-то, похожее на нож, за свои настоящие клинки, и скоро обнаружу, что на самом деле потеряла их, пока мы ели. Ещё раз, тогда, и…

— Похоже, у тебя все шесть, — медленно сказал Дурлейн у меня за спиной.

Он не смеялся.

В его голосе не было даже намёка на насмешку.

Именно это удивление, больше всего остального, заставило меня напрячься, мысли сбились, перескакивая с одного ножа на другой.

— Что?

— Твои ножи. — Он поёрзал в седле, будто чтобы лучше рассмотреть. — Это ведь ты всё время проверяешь, так?

Значит, он замечал и раньше.

Чёрт.

— Я стараюсь быть с ними осторожной, — резко бросила я; резкость моего голоса не могла скрыть зияющую ложь под ней. Осторожной — значит не валяться в грязи с клинками при себе и не размахивать ими перед носом у карманников. Это не значит проверять их каждые три минуты и потом не верить собственным ощущениям; человек, сидящий позади меня, должен понимать это так же хорошо, как и я. — Я бы не хотела их потерять.

Он тихо хмыкнул.

— У тебя есть привычка терять оружие?

Я моргнула.

Нет. Нет, не было.

Восемь лет со смерти Кьелла. Меня преследовали, ловили, гоняли по всему королевству снова и снова, и я не потеряла ни одного из клинков, которые он мне сделал. И всё же…

— Достаточно, чтобы один раз не повезло, — пробормотала я.

— Не поспоришь. — Казалось, ему не нравилось со мной соглашаться. — Но я почти уверен, что сегодня — не тот день, когда тебе не повезёт.

Он был уверен.

Едва ли это утешало, и всё же я могла превратить это в утешение, с ощущением странной, нежеланной благодарности. Если он уверен, значит, по крайней мере, я не буду виновата, если потеряю один из них. В таком случае я, пожалуй, смогу заставить его повернуть назад, чтобы искать этот клинок и это будет уже его чёртова вина. Не моя. У него не будет права злиться на меня.

— Ладно, — пробормотала я, зарывая пальцы в тёмную гриву Смаджи и сжимая её так сильно, что костяшки побелели. Ну и пусть. Я могу потерять их и вернуться за ними. Не моя вина. — Поехали.

Дурлейн не сказал ни слова, когда тронул лошадь. Не сказал ни слова, когда она послушно затрусила по тропе, всё глубже в долину, которую я помнила — рощицы сосен, редкие упрямые пятна диких цветов, одинокие остатки пастушьих хижин, покинутых поколениями назад. В одной из таких хижин мы нашли нашу цель и…

— Значит, это не обычные клинки, верно? — пробормотал Дурлейн у меня за спиной, едва слышно сквозь цокот копыт Смаджи.

Моё сердце пропустило удар.

— Что?

— Твоё оружие. — Его пальцы ослабли на поводьях, словно он собирался указать на них, но если это и было его намерением, он передумал прежде, чем я успела хотя бы напрячься, и рука снова сомкнулась на коже. — Ну, знаешь, те, которые ты так стараешься не потерять.

В его тоне снова появилась эта колкость. Моё желание делиться чем-либо, что не было строго необходимо для освобождения младших сестёр или оживления мёртвых возлюбленных, испарилось в тот же миг и вот она, наконец, та насмешка, к которой я была готова.

— Возможно, я просто дорожу своим имуществом, — резко сказала я. — Не все из нас выросли с королевской казной под рукой, чтобы обчищать её всякий раз, когда нужны деньги.

Короткое молчание. Я чувствовала, как его взгляд сверлит мне затылок… но его руки не напряглись вокруг меня, эти раздражающе крепкие бёдра по-прежнему свободно прижимались к моим при каждом шаге Смаджи.

Затем, тем же тоном:

— Кто научил тебя драться?

Мои кулаки сжались в жёсткой гриве лошади.

— Ты мог заметить, что я отказалась отвечать на твой предыдущий вопрос.

— Да, поэтому я задаю другой. — Для человека, способного на столь убедительную любезность, он казался поразительно равнодушным к собственной бесцеремонности. — Кто? Не Аранк же, наверняка.

На мгновение я задумалась, откуда у него такая уверенность в последнем. Затем вспомнила, как сражается король Эстиэна одной лишь силой и грубой мощью, уверенно, почти радостно опираясь на своё природное превосходство в бою, и почувствовала себя идиоткой за то, что вообще допустила этот вопрос в своей голове.

Я была ведьмой. Я была женщиной. У меня не было никакого природного превосходства, о котором стоило бы говорить, и Аранк никогда не смог бы научить меня тому оружию, которым я владела — рунам и злобе, примерно в равной мере.

— Зачем ты спрашиваешь? — огрызнулась я, слишком поздно, чтобы сделать вид, будто он ошибся.

— Нам нужно чем-то занять время. — Его плечо двинулось, и вместе с ним его руки вокруг меня, худые мышцы тёрлись о мою шерстяную тунику. — А знание моё любимое оружие.

Снова этот многоликий принц, выносящий свои придворные игры в широкий мир. Теперь я ясно видела это танец, который, должно быть, позволил ему выжить двадцать восемь лет при дворе Аверре: выковывать поддельные дружбы, выуживать секреты, а затем сталкивать их друг с другом, когда это было ему выгодно. А когда его пешки теряли для него ценность…

Она стояла у меня на пути.

Моё сердце похолодело в груди.

— И я должна вооружить какую-то огнерождённую крысы? — вырвалось у меня с непреднамеренной силой. — Ты бы подставил горло под мои ножи и сказал мне: «Давай, действуй»?

Он, едва заметно, напрягся у моей спины.

— Понятно. Значит, вежливости здесь не будет? — сказал он.

Чёрт. Надо было выбрать другое сравнение, после того как я увидела ту мерцающую рану у него на горле, но вежливости? Вежливости?

— Это ты задаёшь навязчивые вопросы, — огрызнулась я.

— Простого «нет» было бы достаточно. — Он ответил резче, чем я ожидала, что-то в этом шраме, в этом невольном намёке, задело его совершенно не так, как следовало. — Но если ты хочешь, чтобы я стал навязчивым то пожалуйста. Ты, должно быть, начала тренироваться рано. Возможно, тебя обучала мать, возможно, кто-то другой и самое интересное в том, что ты явно боишься ведьминой смерти, однако твою мать, судя по всему, убили солдаты моего отца, а не казнили за колдовство по приказу провоста.

Самое интересное.

Мои кулаки сжались так сильно, что стало больно, так сильно, что сухожилия на тыльной стороне выступили острыми, натянутыми линиями — всё, на что я была способна, лишь бы удержать руки от дрожи или от того, чтобы потянуться к Эйваз и заткнуть этого ублюдка навсегда. Шипы впиваются в плоть. Мороз грызёт мои босые ступни и пальцы. Забери её, Кьелл, прошу тебя, забери её…

Интересное.

Тишина затянулась на долю мгновения дольше, чем следовало. Словно Дурлейн надеялся, что я заговорю сама, опровергну его догадки без всякого побуждения. Когда этого не произошло, он снова тихо, задумчиво хмыкнул и добавил:

— Значит, после смерти твоей матери был кто-то ещё. Что-то вроде наставника. Кто-то, кого считали угрозой для Сейдринна и…

Напряжение прорвалось, неудержимо, как выброс гейзера.

— Угрозой?

Его голос был слишком спокойным.

— Разве нет?

— Он не был чёртовой угрозой, ты тупоголовый ублюдок! Никто из нас не является угрозой! — Смутно я осознавала, что делаю именно то, на что он рассчитывал. Что он вскрыл меня, как один из своих проклятых туманом замков, и я сама распахнулась в его руках… но восемь лет кипящей ярости вырвались наружу, все сдерживающие преграды рухнули под напором воспоминания о тех же ядовитых словах, которые палач произнёс на переполненной городской площади, и как он смеет? Как он смеет? — Он был всего лишь кузнецом, которому не повезло родиться с меткой. Мы жили совсем одни у залива Хьярн, мы почти никого не видели, как мы вообще могли быть угрозой хоть одному живому существу, когда…

Он протяжно, устало вздохнул, взъерошив короткие волоски у меня на затылке.

— Ты должна понять: все рунные ведьмы угроза для Сейдринна.

— Правда? — мой голос сорвался. — Я угроза?

— Разумеется. — В его голосе звучало это сухое, лишённое радости веселье — равнодушное, холодное, пока он ритмично двигался вместе со мной в такт неуклонному бегу Смаджи. — Посмотри на себя, вся кипишь от ярости. Не говори, что ты не хотела бы с радостью взорвать гору Эстиэн так же, как твои предки взорвали гору Туэль много лет назад.

Чёрт.

Конечно, он туда ударит, в нашу величайшую ошибку.

Дом Туэль был четвёртым огнерождённым домом, прибывшим к берегам Сейдринна, когда пришёл холод и лёд начал расползаться по нашим землям, их король занял запад острова, пробудив величественный вулкан, возвышающийся над фьордами, лесами и радужными озёрами. В те дни война ещё была равной, говорил Кьелл: тонкая работа рун могла соперничать с разрушительной яростью огненных бурь. Мы могли даже победить… и тогда горстка ведьм вынашивала безумный, отчаянный план — ударить в самое сердце силы врага.

Они проникли в резиденцию короля Туэля. Дестабилизировали хрупкую сеть огнерождённой магии, удерживавшую огонь под контролем.

И взорвали вулкан.

Взрыв уничтожил не только целый огнерождённый дом, но и десятки деревень на землях Туэля. Тысячи невинных людей, погребённых под лавой, обломками и пеплом… и именно тогда начались охоты на ведьм.

— Смело предполагать, что мы не извлекли урок из той ошибки, — выдохнула я, захлёбываясь словами. Это было всё, что я могла сказать: стыд мутил мою ярость, потому что эта проклятая долина, с её проклятыми хижинами и проклятыми могилами, никак не позволяла забыть, на что способны мои руны. — Кьелл никогда не был таким. Он был спокойным и… и рассудительным. Он был последним, кто заслуживал, чтобы ему отрубили пальцы, чтобы… чтобы…

Я даже не могла произнести это вслух.

Я не могла спать неделями после того, как это случилось, бродя по миру в полубезумном бреду, потому что каждый раз, стоило мне закрыть глаза, я снова видела, как Кьелл падает на грязную улицу, хватаясь безпалыми руками, пытаясь смягчить падение, тёмные кудри острижены так грубо, что кожа головы была изрезана.

— Ах да, — пробормотал Дурлейн у меня за спиной, и в его словах прозвучала тень горечи. — Пальцы.

Я моргнула.

И только тогда заметила, как напряглись его собственные руки на поводьях Смаджи, рваные линии на костяшках пальцев опасно поблёскивали в послеобеденном солнце.

Я не должна была чувствовать это лёгкое сжатие сердца. Это было тем, что этот ублюдок заслужил, раз сказал, что я заслуживаю той же участи… и всё же это было жестокое дело, и я была рада, так рада, найти причину не думать о Кьелле и о крови, пенящейся на его безжизненных губах.

— Ты не ведьма, — сказала я глухо.

— Твои проницательные наблюдения не перестают меня поражать, — ответил он, теперь уже ледяным тоном. — Нет, не ведьма.

— Тогда почему они…

— Ты рассчитываешь, что я вооружу тебя сведениями, Трага? — Он на мгновение замолчал, пока Смадж замедлилась, и направил её с тропы в сторону, чтобы обойти завал после оползня. — Ненавижу напоминать, но ты объявила войну. Не жди, что огнерождённая крыса будет столь великодушной.

Как будто он с радостью поделился бы этим, поступи я так же или даже будь я хоть немного мягче в своём отказе. Торговцами секретов не становятся, раздавая их бесплатно. Он и так знал обо мне слишком много — Ларк, Кьелл, мать. А всё, что я знала о нём…

У него есть сестра. Он жаждущая власти свинья.

Всё остальное: придворные сплетни и наблюдения.

— Хорошо. — Возможно, это было неразумное решение, но альтернатива была невыносима ничего не знать, осознавая, сколько знает он. — Расскажи, что случилось с твоими пальцами, и я отвечу на твой следующий вопрос. Обмен заложниками, так сказать.

Он не ответил сразу и уже это было маленькой победой: ему понадобилось десять ударов гипнотического цокота копыт Смаджи — цок, цок — чтобы выпрямиться у меня за спиной, напрячь бёдра, словно он готовился к чему-то.

— И именно этот вопрос ты хочешь задать в рамках нашей сделки? Почему мои дорогие братья решили избавить меня от пальцев?

— Почему они вообще тебя пытали, — поправила я, потому что он, конечно, снова пытался всё исказить, и я прекрасно видела, как он старается ускользнуть от сути.

— Они отрубили мне пальцы, потому что хотели причинить мне боль. Твоя очередь.

— Они могли бы просто убить тебя быстро и чисто, если хотели избавиться от тебя, верно? Зачем эти дополнительные… изыски?

Его пальцы дёрнулись.

— Пламя знает, почему Аранк вообще за тобой гонится. Я бы выгнал тебя из своего двора в первую же неделю.

Если бы только он это сделал.

Но я прикусила язык, потому что ублюдок снова уходил от ответа, и вместо этого сказала:

— Ты собирался ответить до наступления ночи?

Резкий вдох у меня за спиной.

— Было кое-что, что Лорн и Налзен хотели от меня перед тем, как перерезать мне горло, и я отказался это им отдать. Им пришлось проявить изобретательность в попытках заставить меня заговорить.

Я нахмурилась.

— Что именно?

— Не вижу, какое это имеет для тебя значение, — резко ответил он. — Они это уничтожили.

Конечно, для меня это не имело значения. В этом он был совершенно прав. Для него имело. Достаточно, чтобы его голос стал таким же напряжённым, как его бёдра, прижатые к моим, и если мне предстояло выжить неделями рядом с Дурлейном Аверре, мне не помешало бы знать несколько его слабых мест.

— А если я всё равно хочу знать? — сказала я.

Снова он замолчал на некоторое время. Лишь с огромным усилием мне удалось не обернуться в седле, как нетерпеливому ребёнку, и украдкой не взглянуть на его лицо, потому что я почти слышала, как он думает сквозь неумолимый стук копыт и плеск ручья неподалёку, и меня охватило внезапное, почти отчаянное желание узнать, каким выглядит многоликий принц, когда он не знает, какое лицо надеть.

Прежде чем я успела придумать повод обернуться, он резко сказал:

— Мой архив мёртвых.

Я не была уверена, чего именно ожидала.

Я лишь знала, что это точно не то.

— Твой… что? — в моём воображении мелькнули мрачные образы, разлагающиеся конечности на полках, банки с зубами и глазами. — Как ты вообще…

— Я не должен тебе это объяснять, — резко перебил он, и на этот раз его рука действительно поднялась, почти дотянувшись до моей груди, прежде чем он, кажется, осознал, что делает. Резким, дёрганым движением он отдёрнул её обратно. — Кровь. Кости. Любой материал, который маг смерти может использовать, чтобы вернуть мёртвых к жизни. Я взял за привычку сохранять это для врагов, которых убивал мой отец, для… ну, для людей, и…

У меня перехватило дыхание.

— Пол?

— Да. — Это почти прозвучало как рычание. — Разумеется.

Он собирался вернуть её.

Это его не оправдывало. Конечно, не оправдывало. Милая, светлая Поллара Эстиэн, которая относилась к знати как к безобидной шутке, а ко всем остальным, как к знати; которая знала по имени каждого слугу и нянчилась с их детьми, когда те болели. Поллара Эстиэн, которая в одну из ночей из самого ада втянула меня в свои собственные покои, одним взглядом окинула мою порванную одежду и окровавленные руки и сказала: я заставлю старого ублюдка дать тебе собственную комнату.

Тем самым старым ублюдком был её дядя, король Аранк Эстиэн, и комнату я получила уже на следующий день.

Она умерла, она была мертва, и она не вернулась, только это имело значение, а не смертельные игры, в которые человек за моей спиной играл с её жизнью, будто она была ничтожной пешкой. И всё же…

Ещё минуту назад я была уверена, что он почти не думал о её смерти, и это, как оказалось, было ложью.

Конечно.

Я отложила эти два слова в сторону — слишком запутанные, чтобы разбираться в них сейчас.

— Зачем ты вообще вёл этот архив? — спросила я вместо этого, осторожно, надеясь, что он не заметит, что я копаю слишком глубоко, если буду действовать мягко.

— Мне порядком надоело ждать, пока мой отец умрёт. Снова. — Последнее слово снова прозвучало как рычание. — Я решил найти другого некроманта, не того мага, что служит королю, и собрать людей, чтобы взять дело в свои руки. Большинство из тех мёртвых, что я собрал, могли бы стать хорошими союзниками.

Это почти имело смысл.

Но стал бы он терпеть пытки от своих братьев ради архива потенциальных союзников? Ради людей, которые уже не понадобились бы ему самому, если бы он всё равно умер?

Он, должно быть, понимал, что Лоригерн и Налзен не собираются отпускать его без последствий?

Я не стала спрашивать, должна была быть причина, по которой он не говорил этого, а стоило ему отказаться ответить на один вопрос, я была почти уверена, что он вообще замолчит. Вместо этого я ограничилась нейтральным:

— Но ты сказал, что они уничтожили архив.

Его тело снова напряглось.

— Да.

— Значит, ты всё-таки им рассказал?

— Да. — Короткая пауза. — В конце концов.

В его голосе было что-то очень, очень неправильное.

К этому моменту я уже слышала у него множество оттенков резкости колючки и стальные грани, кислоту и кусающий холод. Это не было резкостью. Вместо этого в одно мгновение его голос стал совершенно, пугающе плоским, но не той плоскостью, что бывает от безразличия, а скорее…

Скорее, плоскостью стоячей, гниющей воды.

В конце концов.

— Что было до «в конце»? — попробовала я, сама не зная, хочу ли это услышать.

Его выдох был холодным у самой раковины моего уха.

— Они привели Мури.

Киммура.

— О, чёрт, — выдохнула я.

— Пригрозили убить её, если я не заговорю. — И всё так же в его словах не было ни искры чувства. Ничего, кроме этой глухой, опустошённой пустоты пепла, оставшегося после того, как ярость сожгла всё остальное. — Я заговорил. А потом они всё равно её убили.

Моё сердце замерло.

Пульс Дурлейна бился у меня за спиной, как барабан, бешено отдаваясь сквозь шерсть, сквозь лён, сквозь кожу и кость… и на одно мгновение, одно-единственное, совершенно безумное мгновение, я почти почувствовала к нему сочувствие.

— Это… это зверство. — Я искала слова и не находила их. — Она была ребёнком, да? Она…

— Четырнадцать лет.

— Чёрт, — повторила я.

— Да. — Какая-то эмоция всё же вернулась в его голос. Горький яд… и на этот раз он, казалось, был направлен не на его братьев, а на меня. За то, что я заставила его говорить. За то, что посмела слушать, знать и чувствовать в ответ. — Это удовлетворяет твоё любопытство, или ты хочешь копнуть ещё глубже?

О, я совершила ужасную ошибку.

Если ты сопротивляешься, они причинят тебе ещё большую боль и хотя я не обнажила ни одного ножа, не начертила ни одной руны, Дурлейн знал так же хорошо, как и я, что мои вопросы были продиктованы лишь упрямством и злобой.

— Вполне, да, — выдавила я, чувствуя, как сердце сжимается в тугой, болезненный узел. Сейчас он ударит. Он ударит, и, чёрт, я скоро пожалею, что оставалась в неведении и беззащитной. — Что… что ты хочешь узнать от меня взамен?

— О, не стоит торопиться, — сказал он тихо, почти мягко, и волосы у меня на затылке встали дыбом. — Я бы не хотел спешить со своей частью. Наслаждайся своим новым знанием, Трага. Я заберу твою часть сделки скоро.