Прием в суде — с девяти до одиннадцати часов ежедневно. Это самое подходящее время. Люди обычно приходят с утра, чтобы застать судью. Судебные заседания начинались в одиннадцать.　

Так проходили день за днем: сначала посетители, а потом — дела. И в этот день не предвиделось никаких отступлений. Первым в кабинет вошел мужчина в плаще, держа в руке черную шляпу. Осторожно ступая, он приблизился к столу и молча уставился на меня. Я пригласил его сесть. Но посетитель продолжал стоять, морща бледный лоб и чуть шевеля оттопыренными красноватыми ушами. Лицо у него было правильное, но измятое, словно он провел не одну бессонную ночь. Однако он не производил впечатления слабого человека, наверное, благодаря своим светлым вьющимся волосам и высокому росту.　

— Я Лозун, — наконец представился он, но, увидев, что эта фамилия ничего мне не говорит, дрожащим голосом добавил: — Я сын трагически погибших матери и отчима. Помните, двойное убийство? В хуторе Соленом?　

— Помню, — ответил я.　

— Убийцы моей матери до сих пор не обнаружены, — он шмыгнул носом, поднес к глазам платок. — Понимаете, не найдены!.. И я требую!.. — Он стукнул кулаком по столу.　

— Насколько мне известно, — стараясь казаться спокойным, сказал я, — следственные органы ищут преступника.　

— Ищут, — Лозун презрительно поднял верхнюю губу, обнажая золотой зуб. — К черту такие поиски! Два месяца, и никаких следов. — Он вскочил и, сотрясаясь всем телом от рыданий, начал причитать: — Моя мама! Моя мама… мамочка!..　

Я взял его за плечи, усадил на стул. Он сел, громко сморкаясь и вздыхая. Глаза его сделались красными, как и уши. У человека большое горе. Но я не испытывал к нему жалости: что-то мешало понять его горе. Наконец Лозун пришел в себя и изложил свое дело. После матери и отчима в хуторе Соленом остались дом, корова, два кабана и другое имущество. Все это должен был унаследовать он как сын. Но нотариус не оформлял на него наследство. У отчима был брат, который требовал свою долю. Поскольку налицо был спор о наследстве, я предложил посетителю подать заявление в народный суд.　

— Никаких судов! — вскричал Лозун. — Все должно перейти ко мне! Я единственный наследник и добьюсь своего признания.　

Он готов был снова разрыдаться. Но я успокоил его, заверив, что сам все выясню у нотариуса.　

Лозун обещал прийти ко мне на днях и удалился из кабинета расслабленной, усталой походкой. Сразу же после заседания я решил пойти к нотариусу. Мне было неловко за только что проявленную черствость к этому человеку. У него горе, а я придираюсь к его внешности и поведению. Он потерял мать, а что может быть дороже у человека?　

— Разрешите войти? — послышался знакомый голос, и, еще не успев поднять головы, я уже знал, кому он принадлежит.　

— Клим! — радостно крикнул я и выскочил из-за стола. Мы сошлись на середине кабинета, обнялись. Клим, прижимаясь лицом к моей груди, что-то говорил, а я, склонив голову, молча терся щекой о его жесткий бобрик. Наконец Клим первым выпустил меня из объятий, и я очутился прямо перед незнакомой женщиной в ярко-красной шляпке. Она вошла, по-видимому, следом за Климом и присутствовала при нашей встрече. На лице женщины блуждала веселая улыбка. Она внимательно осмотрела меня и бойко представилась:　

— Ангелина Казимировна.　

А Клим поспешно добавил:　

— Моя жена.　

Клим был тот и не тот.　

— В отпуск? — обратился я к обоим.　

— В долгосрочный. Бензобаки дали течь.　

Ну конечно же, Клим тот, что и раньше. Он двинул плечом, на котором блеснул майорский погон, шевельнул бровями, словно хотел ими пощекотать, и добавил:　

— Но наперекор встречному ветру обзавелся ведомым, — и веселыми глазами указал на жену.　

Я улыбнулся: такая жена, да еще ведомая, — это хорошо. Ангелина Казимировна выглядела крепкой женщиной, она была почти на голову выше Клима. «Мы все поженимся в походах, и окружит нас детвора», — вспомнил я слова песни, которую мы пели на фронте, и хотел спросить их о семейных делах, но меня опередила Ангелина Казимировна:　

— Хватит, Паша, — строго взглянула она на мужа. — Михаил Тарасович занят, к нему вон какая очередь, а ты начнешь сейчас про шасси да ланжероны…　

«Почему Паша? — удивился я. — Впрочем, кто поймет этих женатых людей». Из окна падал свет на лицо Ангелины Казимировны, ее широкий нос был усыпан веснушками, а круглые щеки густо напудрены.　

— Ты, Паша, сразу и объясни Михаилу Тарасовичу наше дело, — продолжала она наставлять мужа.　

Клим стал серьезнее, взял со стола скрепку и, сгибая ее сильными короткими пальцами, сказал:　

— Да вот, понимаешь, на курс надо лечь… а то рыскаю туда-сюда, а толку нет… понимаешь, работу мне надо.　

— Работу? — переспросил я. — Да это же в наше время проще простого. На любой шахте нужны люди.　

— Паша не может в шахту, у него язва.　

— Язва? — удивился я.　

— Да, Миша, она самая.　

— Где бы ты хотел работать?　

— Да кто его знает? — пожал плечами Клим и опустил голову. Я хотел расспросить о ребятах, об авиации, но удержался: не было времени, да и Ангелина Казимировна, наверное, не разрешила бы.　

— Насчет работы я подумаю, — пообещал я. — А вас прошу ко мне сегодня же. Надо отметить нашу встречу. Живу я на шахте «Капитальная», в общежитии, но комната у меня отдельная.　

— Не в городе? — подняла накрашенные ресницы Ангелина Казимировна. — И у вас нет квартиры?　

— Пока нет.　

— Спасибо, Михаил Тарасович, но нам к поезду. А вот как переедем жить в ваш город, то навестим обязательно, — пообещала Ангелина Казимировна.　

Клим крякнул, почесал висок.　

— А может, останемся, Казимировна? — обратился он к жене. — А вечерним поездом — домой.　

— Ну что ты, Паша, как можно? — испугалась Ангелина Казимировна. — У нас же ребенок!　

— Ребенок?　

— Мальчик, — быстро сказала она.　

«Вот он и окружил себя семьей, а я…»　

Супруги встали и начали прощаться.　

— Если вам вдвоем трудно приехать, то пусть Клим один дня через два-три заглянет, а я к этому времени разведаю насчет работы.　

— Что вы, — замахала руками Ангелина Казимировна. — Мы приедем вдвоем с Пашей, ведь это же такой серьезный вопрос.　

Клим внимательно посмотрел на меня, как бы говоря: «Вот видишь, как я прикрыт. Так не всегда бывало над целью».　

И уже выходя из кабинета, Ангелина Казимировна наклонилась ко мне и полушепотом попросила:　

— Вы уж поищите, Михаил Тарасович, что-нибудь по торговой части. Это для Паши было бы в самый раз.　

* * *

Прием посетителей и встреча с Климом заняли много времени, но дело, которое предстояло рассмотреть, было несложное, без участия прокурора и защиты, и поэтому я особенно не спешил. Но не только поэтому. Что-то угнетало, хотелось вообще отложить дело, отпустить народных заседателей и уйти. Разве так мне представлялась эта встреча? Неужели дружба заменяется чем-то другим? У меня росла неприязнь к Ангелине Казимировне, только что покинувшей кабинет. Ведь все могло обернуться иначе.　

Вошел начальник конвоя и, козырнув, доложил, что подсудимый доставлен.　

На скамье подсудимых находился парень двадцати трех лет. Он уже второй раз попал на эту скамью. В первый — за карманную кражу, а сейчас…　

Вдруг в зал заседаний вошел Клим. Скрипя армейскими сапогами, он боком пробрался вдоль стены и сел на последней скамейке. Признаться, я ждал его возвращения.　

А подсудимый тем временем сознавался, как он попал во второй раз.　

— Так я, стало быть, оформил это дельце культурно… — сбивчиво давал он показания о том, как подобрал ключи к замку в ларьке и похитил оттуда продукты и водку.　

— Что же вы здесь находите культурного? — спросил народный заседатель.　

Подсудимый поднял голову:　

— Факт, культурно…　

Он ощупывал лица судей изучающим взглядом.　

— Странно вы понимаете культуру, — заметил народный заседатель.　

— Я ж не нахально, я ключиком. Ничего не сломано, ничего не разбито, — объяснял подсудимый. — И вы, стало быть, это учтите, когда будете определять мне срок.　

Народный заседатель нахмурился, сказав, что у него вопросов нет.　

Парень проницательно посмотрел на него, и сразу стало заметно, как он помрачнел.　

— А еще что вы сделали? — продолжал я допрос.　

— На вокзале увел уголок, — хитро ответил подсудимый.　

— Что такое? — удивился я.　

— Это значит — взял чемодан, — перевел он.　

— И язык этот, и вас, подсудимый, не понимаю. Вот стоите вы перед судом, здоровый и, по-видимому, не глупый парень, которому доступны и учеба и работа. Однако ничем полезным для себя и для людей вы не хотите заниматься, а живете паразитом…　

Парень оперся локтями о барьер, приготовился слушать меня дальше. Видимо, такие беседы с ним проводили не раз.　

— В шахту бы его, на проходку, так человеком бы стал, — сердито сказал народный заседатель.　

— Я вам тут, граждане судьи, толкую про свое дело, а вы мне о работе да о проходке. Наивно получается…　

— Ничего здесь наивного нет! — вспылил я. — Не будете работать — не станете человеком.　

— А мне и вором неплохо.　

Клим с интересом слушал. Он впервые попал на суд, и признания рецидивиста были для него откровением.　

В перерыве я позвал Клима в кабинет. Весело улыбаясь, он рассказал мне, как вышел на первой же остановке за папиросами и отстал от поезда. Ангелина Казимировна поехала домой, а он на попутной машине — в обратном направлении.　

— Серьезно отстал? — спросил я, не веря.　

— Шутя, бывают ведь такие случаи?　

— Бывают, — согласился я. — Но за это Ангелина по головке не погладит.　

— А, ладно, — махнул рукой Клим, — сама доедет, а там от вокзала до дома — рукой подать, ты же знаешь…　

— Еще бы не знать, — согласился я. — Твои старики встретили меня, как родного сына. Кстати, как их здоровье?　

— Отец чувствует себя хорошо, по-прежнему работает на машзаводе, а у матери со здоровьем неладно.　

— Почему бы тебе, Клим, не жить с ними?　

— Ангелина возражает, говорит, хочу сама быть хозяйкой…　

Дело мы закончили быстро, приговор подсудимый выслушал спокойно, но в заключение объявил:　

— Через три года буду дома.　

Что ж, существующий порядок освобождения по зачетам рабочих дней давал ему такую возможность.　

* * *

Официантка принесла закуску, водку в графине, и мы остались одни. У меня было такое чувство, будто я нахожусь в летней столовой после удачного боевого вылета, будто кругом друзья, а за окном надрываются на полных оборотах моторы… Мы вспоминали тех, кто остался в авиации, и тех, кто ушел в гражданку, и тех, кто… О них мы говорили больше всего. Память боевых друзей священна.　

В полку много изменилось, пришли молодые летчики, а на вооружении появились самолеты, о которых я и понятия не имел. Скорость, вооружение,　маневренность — все для меня казалось непостижимым.　

— Быстрее звука! — воскликнул я. — Это здорово! — и не мог скрыть зависти. «Почему другие летают, а я нет…» Как так случилось, что летчик стал судьей? Я зажал голову руками, смял и спутал жесткие волосы. Клим осторожно кашлял в кулак, пытаясь меня успокоить.　

— Летчик — дело сезонное: забарахлил организм — и меняй квалификацию.　

Вроде бывает что-то постоянное. Даже право сидеть в судейском удобном кресле ограничено твердым сроком. Впрочем, Клим мог этого и не знать. Он всегда ставил отдельно профессию летчика: она для немногих, для избранных… А теперь вот и сам остался за чертой, которую можно перешагнуть только один раз, и уже считает, что все это было временным.　

— Ты, Миша, уверенно лег на курс. Так что… — Клим запнулся.　

— Именно что?　

— Да понимаешь?.. Твой курс точно выведет тебя на пенсию по старости…　

— Ты по-прежнему все шутишь, Клим…　

— А что еще мне остается? Ну, хорошо, не буду! — Клим невесело улыбнулся. — В авиации нечего делать с дырявыми баками, — он поднял стакан с водкой. — Выпьем?　

— Ты можешь, а мне довольно, — отказался я, чувствуя себя основательно захмелевшим. — А насчет курса, Клим, у меня еще не все в порядке. Рыскаю я, как в свой первый самостоятельный вылет.　

— Ну? — удивился Клим. — А мне сегодня показалось, что ты этому «культурному» подбирателю ключей толково разъяснил: десять лет… При чем тут рысканье? Это же точная работа.　

— Отмерить наказание — это еще не все. Важнее другое: как из вора сделать человека. Но и это еще не все: как добиться, чтобы вообще воров не было?　

— И вечно ты, Михаил, ищешь чего-то. Ты свою работу сделал правильно?　

— Правильно.　

— Ну и порядок в авиации.　

Клим умел найти конец трудным мыслям. Ему помогали в этом веселый нрав и доверчивость. Особенно последнее. Он на все смотрел, как на параграфы военного устава, точное исполнение которых решает боевую задачу. А всегда ли решает? Так вопрос Клим не ставил — он доверял.　

Стемнело. Мы шли не спеша по ярко освещенному городу. И не надо было с тревогой всматриваться в синеватое небо. Нет, так мы не прогуливались ни по затемненным улицам, ни по мягкой траве аэродрома. Мы вечно спешили, нас всегда ждали самолеты, самолеты… А сегодня все иначе. Мы все шли и шли, каждый думая о своем.　

Пригородный поезд уже стоял. Люди спешили, толкая нас. А мы не сходили с места и больше молчали. Вот объявили, что до отправления осталось пять минут. Клим, кашлянув в кулак, сказал:　

— Насчет работы по торговой части — не надо, Миша. Какой из меня торговец?　

— Но где-то надо тебе определиться?　

— Я немного слесарничал до авиации, и дело это мне нравится.　

— Клим, дружище, все будет сделано! Считай, что ты уже работаешь слесарем на нашей шахте.　

Поезд дал последний гудок. Клим радостно потряс мне руку и прыгнул на ступеньку.