Ко мне в кабинет вошла молоденькая девушка и сказала, что она ревизор из областного суда. Ее румяные с ямочками щеки и вздернутый носик никак не вязались с понятием о ее должности. Я представлял ревизора совсем другим: суровый взгляд, сухое лицо, — и недоверчиво переспросил:
— Как вы сказали?
Вместо ответа она протянула мне удостоверение члена областного суда, ныне ревизора Клюгановой. Я сомневался: сможет ли эта девушка разобраться в большой работе, которая ведется в народном суде? Но Клюганова, видимо, уже сталкивалась с подобным недоверием и, спокойно усевшись на стул, сказала:
— Я окончила юридический институт, членом областного суда состою второй год.
Клюганова говорила, что приехала оказать мне помощь как молодому судье. Но фактически она делала проверку. Читала дела, что-то записывала в блокнот, выясняла подробности. Когда она поинтересовалась делом Колупаева, я догадался, что ее приезд связан, в первую очередь, именно с этим делом.
Недели две назад меня встретил Андрей Ляшенко.
— Ты дело моего отца разбирал, — сказал он.
Я удивился. Такого дела у меня не было. Но Андрей внес ясность. Когда началось строительство комсомольской шахты, он уступил свою комнату в доме отца молодым рабочим из Винницкой области, а сам перешел в общежитие. Но Колупаев уговорил отца заключить договор с шахтой, тот согласился, не сказав об этом Андрею, и преспокойно получал за комнату триста рублей в месяц. Если бы не сестренка, Андрей так ничего бы, наверное, и не узнал.
— А папа в суде дело проиграл, — похвалилась она брату, когда он однажды пришел домой в выходной.
И все выяснилось. Отец и сын крепко поговорили, но пришли к соглашению, что шахта будет платить за комнату арендную плату, которую взыскал суд. И еще узнал Андрей о том, что Колупаев на расходы по ведению дела взял у отца двести рублей.
Я вызвал Колупаева в суд.
— Ни о каких деньгах ничего не знаю и не ведаю, — спокойно все отрицал он.
— Но ведь Ляшенко говорит, что дал вам двести рублей, — напомнил я.
— А кто видел?
— Сведений об очевидцах у меня нет.
— Вот то-то и оно, что нет… — хитро ухмыльнулся Колупаев. — Так и на вас, гражданин судья, могут сказать…
— Сейчас речь не обо мне, — сердито перебил я. — И если вы, Колупаев, добровольно не вернете деньги Ляшенко, вами займутся следственные органы.
— Там будет видно, кто кем займется, — угрожающе произнес Колупаев, вскакивая с кресла; он быстро пошел к двери, но вернулся за своей шапкой с кожаным верхом, забытой на столе. — Мой совет вам, значит, такой: не поднимайте шума…
Но я все-таки не послушался Колупаева. В тот же день я позвонил Кретову, рассказал об этом случае. Кретов, по-видимому, не спешил с проверкой. А Колупаев не дремал и настрочил на меня жалобу в областной суд. О чем он писал, я не знал, но догадывался, что это была какая-то клевета на меня…
Клюганова ходила в прокуратуру, куда вызвали Колупаева, и беседовала с ним. Побывала она и в горкоме у Ткачева. Уезжая, сказала:
— Ждите приглашения…
«На ковер», — подумал я. Так шутя говорят, когда вызывает к себе председатель областного суда. Я не понимал, за что меня должны вызывать, а на мой вопрос Клюганова не ответила и многозначительно промолчала. И все же с нетерпением ожидал поездки в областной центр: ведь она сулила встречу с Полиной…
…Небольшой автобус часто вздрагивал на выбоинах. Я сидел позади шофера и вместе с ним следил за дорогой. Вот она стала ровней, и шоссе бежит навстречу, словно бетонная полоса на взлете. Казалось, что по сторонам не степь, которую вычернили тракторы, а широкий простор аэродрома. На горизонте рисуется синеватый ориентир, напоминающий красавца-тополя, точь-в-точь как тот, что вывел меня в первый самостоятельный полет.
Вдруг автобус подбросило. «Взлет не состоялся», — невольно подумал я и вновь вспомнил Клюганову.
Вот тебе и молоденькая ревизорша, а выудила столько ошибок и недостатков, что сразу — «на ковер». Видно, что-то серьезное… Конечно, занимаюсь не тем, чем нужно: завел учет — сколько лиц привлечено, за какие преступления, как они наказаны. А оказывается, ничего этого не следует делать: в книгах и реестрах имеются все эти сведения. Мне же необходимо анализировать судимость. Клюганова предложила изучить дела о хулиганстве. Этих дел рассмотрено больше всего, а почему? Что нужно предпринять, чтобы хулиганов в городе поубавилось? Или вот… Суд наказал преступников. А как быть с теми, кто способствовал преступлению? По головке их гладить, что ли? Тут ни в коем случае нельзя молчать. Таких людей — на суд общественности, пусть о них знают и на работе, и дома. Когда вот так рассуждаешь — все это звучит довольно убедительно. Но как оно получится на самом деле? Я ведь по-настоящему еще не занимался предупреждением преступности. Одним словом, хвалить меня «на ковре» не станут…
На тихой улице, куда не долетал грохот грузовых машин и трамваев, в новом здании с массивными колоннами разместился областной суд. Я поднялся на второй этаж и зашел в приемную. Секретарь сказала, что председатель у себя и ждет меня.
И вот я стою на ковре, обыкновенном вытоптанном, сохранившем только по краям свои черные и красные цвета. За столом председатель областного суда Подопригора. В кабинете темновато. Из-за толстых стекол очков я не вижу его глаз, но со всей уверенностью жду от этого грузного человека неизбежного разноса по всем правилам. Подопригора ровным густым голосом, в котором не слышится ни злости, ни доброты, пригласил меня сесть. И сразу пошла речь о моих взаимоотношениях с «местными органами». У Подопригоры были факты, собранные девушкой-ревизором, он излагал их монотонно и долго. Из них вытекало, что я не планирую своей работы, не вникаю в жизнь района, замкнулся в узком кругу судебных дел. В результате — неправильный приговор по делу Рыбина, который отменен областным судом. Я попытался оправдаться.
— Не возражать вам надо, товарищ Осокин, а признавать свои ошибки и в дальнейшем не допускать их. Сколько вы сделали отчетных докладов? Ни одного. Сколько лекций прочитали? Очень мало.
— Но у меня на все это не остается времени, я с утра до вечера…
— Погодите, — приподнял руку Подопригора. — Найдем время. — И продолжал свое: — Работаете вы сравнительно немного и уже допустили серьезный брак, — он обеими руками поправил очки и продолжал наставлять: — Для народного судьи связь с общественностью крайне необходима. Тот, кто потерял эту связь, уже не может судить. Вот, помню, когда я работал в министерстве, был у нас неплохой судья, на первый взгляд, но по истечении полномочий его больше не рекомендовали, — и Подопригора рассказал о неизвестном мне судье, который начал вроде моего. — Вот вы коснулись наших недостатков. Учтем. Но в первую очередь необходимо обнаружить свои, — он снял очки и начал их протирать носовым платком. Глаза у него оказались большими, и он подслеповато щурил их.
— Вы, товарищ Осокин, молоды и горячи. И это хорошо.
Что-то ледяное сломилось во мне и начало таять. Даже стекла его очков больше не раздражали. Я внимательно слушал. И казалось, что говорит отец, у которого большая семья и много забот. А какой отец не хочет добра своим детям? У него не было других желаний, кроме одного: помочь мне. Но как?
— Побывайте у членов суда, — посоветовал мне Подопригора, — поговорите с ними по душам, они многое подскажут.
— У меня, наверное, неудачное начало, — не то спросил, не то признался я.
— Ты неплохо начал, Михаил Тарасович, — назвал он впервые меня по имени-отчеству. — Только побольше бывай среди людей.
Выйдя в длинный коридор, я повторил не без удовольствия:
— Ты хорошо начал.
О деле Колупаева председатель не обмолвился ни словом, перестал думать о нем и я.
Стремительно вбежав на третий этаж, я постучался в знакомую дверь. Никто не ответил. «Неужели нет Полины?» — забеспокоился я и еще раз постучал. В средней комнате открылась дверь, показался высокий парень в очках. Оглядев меня, он коротко сказал:
— Там никого нет.
Я облокотился на перила лестницы и задумался: как дальше быть? Где же искать Полину? Наверное, гулять пошла, не сидеть же ей в четырех стенах в такой тихий весенний вечер… Надо было как-то предупредить раньше о своем приезде, что теперь делать?
Перед общежитием был небольшой скверик, разделенный надвое асфальтной дорожкой. В скверике на скамейках сидели парни и девушки. Слышались разговоры, смех. Я достал папиросу, закурил и не спеша обошел садик. На улице зажигались огни. Полины не было. Мне стало грустно. Грустно оттого, что был совсем один в этот ласковый вечер, наполненный теплом и весной. Сколько таких вот вечеров предстоит одиноко встретить мне? За пять лет учебы Полины их будет много-много…
— Товарищ, — кто-то позвал меня.
Я оглянулся. Ко мне подошел тот парень — из средней комнаты.
— Может быть, зайдете к нам? — предложил он. — Тем временем и Полина придет с девушками.
— Так она не одна ушла? — быстро спросил я, и от одного этого предположения мне вдруг стало легко и радостно.
— Они всегда ходят втроем: Полина, Неля и Люся.
В комнату мне идти не хотелось.
— Спасибо. Я подожду здесь. Воздух, знаете…
— Да? Ну, тогда я пойду, — и он как-то беспомощно посмотрел на меня сквозь стекла очков, будто сказал, что ничем помочь не может, и неуверенно удалился, а я, увидев, что скамейка, где сидели студенты, освободилась, присел. Откинулся на выгнутую спинку, вновь огляделся. У входа в общежитие над раскрытой настежь дверью ярко горела лампочка, очерчивая светлый полукруг на земле и асфальтовой дорожке. Из окон слышалась музыка, на улице позванивал трамвай. Мимо проходили в общежитие девушки. Ожидая Полину, я невольно вспомнил первую встречу.
…У нас в забое все было готово, чтобы «палить по породе», а газомер почему-то опаздывал. Мы спешили, и бригадир Данилыч уже собирался «пальнуть» под свою ответственность, но его удержали. Наконец в густой темноте штрека плавно заколыхалось желтое пятно лампы: кто-то шел к нам.
— Митька плетется, — сердито заметил Данилыч. — Взбучку надо дать, чтобы шибче ходил.
Но я видел, что идет не Митька-газомер, а какая-то девушка. Под грубым брезентом угадывалась гибкая фигура — так она уверенно двигалась среди остатков неубранной породы. «Ишь ты! Новенькая, а как дома», — подумал я.
— Ваш газомерщик болен, я из третьей лавы, — представилась девушка, подходя к бригадиру.
— Ладно, — сказал Данилыч. — Давай того… шибче замеряй.
Девушка откинула назад голову, подняла продолговатую коробку в кожаном чехле и принялась, как пульверизатором, грушей нагнетать воздух. Потом опустила прибор и, прильнув глазом к круглому оконцу, замерла.
— Доченька, быстренько, — торопил Данилыч. — Работа, она не ждет.
— У меня, между прочим, тоже работа, — возразила девушка, спокойно занимаясь своим делом.
— Да какая там работа, — махнул рукой Данилыч. — Это того… одна формальность…
— А вот из-за этой формальности и придется подождать: взрывать нельзя.
— Сколько метана? — спросили мы.
— Полтора процента, — ответила девушка. — Нужно хорошенько проветрить забой, — распорядилась она. — А потом замерим снова.
— Нет, так не годится, — неуверенно заупрямился Данилыч. — У нас темпы, а ты их сдерживаешь.
— Не темпы, — она сделала паузу и улыбнулась бригадиру, — сдерживаю от нарушения правил техники безопасности.
Данилыч не любил, когда ему перечили, но тут пришлось подчиниться и проветрить забой.
…И вторая встреча у нас была случайной. Однажды на наряде «прорабатывали» Петра Журбу, плитового. Он где-то набедокурил, и его задержали дружинники.
Стоит парень перед шахтерами с расстроенным лицом и слова сказать не может. Тогда поднимается с корточек Тетушкин, подходит к Пете и, приложив рупором руку к своему уху, участливо так спрашивает:
— Выпил, внучек, лишнее? Ась? Компот с горилкой попутал, а? Ай-ай-ай… — парень опускает голову еще ниже, а по нарядной пробегает смешок, и тут Тетушкин меняет тон, — чтоб всю жизнь не путал, матери напишем, пусть разъяснит сынку, что к чему… Согласны, братцы?
Но быстрее всех подает голос Петя:
— Простите, не буду больше…
Тут бы и конец обсуждению, однако Тетушкин не отстает от парня:
— Так какой же все-таки на вкус компот, внучек?
А Петя, повеселевший и приободрившийся, шутливо отвечает:
— Горький… — и пытается уйти с возвышения.
— Постой, постой, внучек, а водка, какая же она?
Петя озорно улыбается:
— Сладкая.
Кругом оглушительно смеются, а Тетушкин в ужасе взялся за голову, что означало: совсем пропал парень… И в этот момент над серыми фибровыми касками в самом центре собрания вдруг взметнулась рука и женский голос звучно произнес:
— Несерьезно! Очень даже несерьезно!
И когда говорившая встала с места, я узнал в ней девушку, которая приходила к нам в забой.
— После такого обсуждения, — продолжала она, — многим захочется попробовать водку…
— Здесь всем известно, — перебил я, подхлеснутый неведомой силой, — что, кроме вреда, водка ничего не приносит…
— А вот Петр Журба не знал, — склонила она голову в маленькой каске, — и не узнает как следует, если будем шутки шутить.
Она, по-видимому, была права, и я не стал ей больше возражать…
…Часы показывали десять минут двенадцатого, но я продолжал сидеть.
— Он еще здесь! — услышал я чей-то радостный голос и оглянулся.
Лавируя между стволами акаций, ко мне бежала Полина. Я бросился навстречу.
— Приехал, Мишенька! — радостно улыбаясь, говорила Полина.
— Где ты была? — спросил я.
Но вместо нее ответили подошедшие девушки.
— Здравствуйте, Михаил Тарасович. — Мы были в театре.
— И еще дальше, — смеясь, сказала Полина. — На самом «Тихом Доне».
— А после? — язвительно спросил студент, обращаясь к Неле и Люсе.
— Значит, это вы их обнаружили? — шутливо спросил я студента, чувствуя в нем своего единомышленника.
— Да. И знаете как? Путем логического мышления.
— Он весь вечер упражнялся в логике, — сказала Неля. — Завтра определенно получит двойку по химии.
— Да? — Сережа снял очки, беспомощно посмотрел на всех. — Ну, тогда я пойду, — сказал он. — До свидания, — и ушел в общежитие.
— Хороший парень, — заметила Полина.
— Симпатичный и чуткий, — добавил я.
— И ничего подобного, — не согласилась Неля. — Противный.
«Бывает, что и так начинается любовь», — подумал я, глядя на худенькую, веснушчатую Нелю.
— Мне надо ехать, — вдруг отозвалась молчаливая Люся.
— Куда это еще ехать, на ночь глядя? — удивился я.
— К сестре. Всего три остановки трамваем.
— А я пошла к подруге, — сказала Неля. — Давно не виделись.
— Спасибо вам, девушки, за добрые побуждения поблагодарил я. — Но в этот раз я отправлюсь в гостиницу, а вы — к себе в комнату.
— Миша, — сказала Полина, — все уже решено, и ты, пожалуйста, не вмешивайся.
Мы остались вдвоем.
— Ты на меня не сердишься? — спросила Полина, заглядывая в глаза.
— Я никогда не сержусь на тебя, Поленька.
— Неправда. Когда я подошла к тебе, ты был сердитый и нехороший.
— А теперь?
— Самый наилучший.
Я бережно обнял ее за худенькие плечи и притянул к себе. Она спрятала голову у меня на груди и затихла. Ее теплое дыхание согревало, а тонкий запах волос, смешанный с неизвестными мне духами, кружил голову. Она крепче прижалась ко мне.
— Знаешь, Миша, в театре ты был со мной, — шептала она. — Музыка и ты… больше никого, никого…
На дорожке редко маячили прохожие, в окнах гасли огни, а мы стояли, прижавшись друг к другу, среди засыпавших акаций, и я слушал сбивчивый шепот Полины:
— Девочки такие милые, такие милые… Мы всегда втроем: и на лекциях, и дома, и на прогулке. А вообще-то гуляем мы мало, больше зубрим. И Сережа милый. Правда? Он догадался, что ты мой муж, и пошел разыскивать… Ну почему ты редко приезжаешь? Понимаю: нельзя, работа. Тебе, наверное, очень трудно — судьбы людей решаешь… Как это, должно быть, сложно, а? Я все говорю, а ты молчишь…
Я поцеловал ее волосы. В ветвях акаций зашумел ветер, дохнул в мое разгоряченное лицо.
Раньше я смотрел на торговлю совсем просто: есть товары — продают, а нет, значит, нет. Но сейчас узнал многое, узнал, что есть ассортиментный минимум и запросы покупателей; узнал, как могут обвесить и обмерить либо сделать недостачу…
Мои познания оказались очень кстати, когда в горсовете мы созвали совещание членов торговой комиссии и актива. В отличие от многих совещаний, оно походило на наряд перед вскрытием нового пласта. Во все магазины, столовые, ларьки и базы были выделены депутаты и активисты. Они получили задание: вскрыть недостатки, перенять лучшее.
Начальник орса Хомут, который тоже присутствовал на совещании, пошутил:
— Сейчас поднимать руки или подождать?
— А вам уже приходилось? — насмешливо спросил его Андрей Ляшенко.
Хомут пошевелил своими могучими плечами и рассмеялся:
— Таких нашествий на торговлю еще не бывало.
— Это только начало, — сказал я. — Постоянная комиссия должна ежедневно контролировать торговые предприятия.
— А помогать? — спросил Хомут, настораживаясь.
— Контроль — это тоже помощь.
— Как кнут волу, — Хомут откинулся на спинку стула, потянулся в карман за платком. Улыбка исчезла с его лица, и он, не скрывая своего недовольства, нервно вытирал покрасневший лоб.
Ткачев не спеша встал, подошел к столу и, прикоснувшись рукой к карману темно-синей тужурки, сказал:
— Бывает, и кнут помогает, — и строго посмотрел на Хомута.
Ткачев выступил в конце совещания. Он критиковал Хомута, потом похвалил инициативу депутатов, привлекших широкий актив, выразил уверенность, что намечаемая проверка поможет улучшить торговлю. Его слушали со вниманием.
— Когда следует считать, что магазин работает хорошо? — спросил он.
Кто-то ответил:
— Когда план есть.
— План? — переспросил Ткачев и покачал головой. — Нет. Не только план. Вот когда довольны все покупатели. Есть такие магазины у нас на шахтах? Очень мало.
Я приехал с твердым намерением разобраться в работе базы. Сверх ожидания Семиклетов встретил меня не слишком приветливо.
Он считал, что на базе в основном порядок, но не отрицал и некоторых недостатков, которые сам устранить был не в состоянии.
— Взять хотя бы залежалые товары, их у нас на два миллиона, а орс ничего не думает, — и Семиклетов широким жестом обвел кипы штапеля и крепдешина, керосиновых ламп и каких-то железных цепей. — Никто не берет.
— Где-нибудь этих товаров недостает, — предположил я. — И, по-моему, можно вывезти все эти цепи и лампы в сельскохозяйственный район.
— За сотни километров такой хлам? — изумился Семиклетов. — Никто не повезет.
— Повезут, — заверил я. — А почему вы не придерживаетесь разнарядки товаров по магазинам?
— Кто дает план, тому и товары.
— А как же выполнят план те магазины, которым вы не даете ходовых товаров?
— Давали, все равно ничего не получается.
Удивляли очереди на базе. Заведующие магазинами (а только они получали товар) целыми днями толпились здесь. Не было порядка и в доставке товаров. Устраивались, кто как мог. Одни везли товар попутными машинами, другие нанимали транспорт за свой счет.
Во дворе базы под открытым небом были сложены ящики с обувью, велосипеды, мебель. Забор, которым была огорожена база, еле держался, но Семиклетов не собирался его чинить.
— Средства на ремонт не отпущены, — хладнокровно заявил он мне.
Ну и по-прежнему торговали с базы. Старались это делать к концу рабочего дня, когда меньше людей. Подъезжали легковые машины и что-то увозили, через проходную торопливо шмыгали какие-то люди со свертками. Обо всем мне запальчиво рассказала бухгалтер базы Чергинец.
— Но почему так делается? — спросил я ее.
— Потому, товарищ судья, что блат в нашем орсе первее всего, — она оглянулась на дверь и торопливо зашептала: — Если надо, то я всех — на списочек, кто свертки таскает отсюда. Я все вижу, — она наклонилась и показала рукой в окно, в сторону проходной. — Вижу и то, как некоторые не на зарплату живут…
— Кто же, например?
— Семиклетов. Отгрохал особняк, «Волгу» купил…
Много желчи было в ее словах. Но и правда была тоже. Семиклетов не видел большого греха в том, что на базу заезжают отдельные покупатели. Он ссылался при этом на разрешение орса. А вот насчет особняка и «Волги» надо будет выяснить.
— И еще хочу о своем деле потолковать с вами, — смутилась Чергинец, отводя свои широко посаженные глаза в сторону. — Можно?
— О каком деле?
— Как дом оформить мне.
Я хотел закончить проверку, а рабочий день был на исходе.
— Приходите в суд, — сказал я. — В любое время приходите.
Весь день я провел на базе, но не пожалел об этом. Больше порядка в торговле — меньше дел в суде.
На заседании исполкома горсовета начальник орса Хомут, против обыкновения, не улыбался. Он то бледнел, то краснел. Случаи обвесов и обсчетов покупателей. Накладные без товаров. Собрались люди, ждут шерстяные изделия, трикотаж, ситец — и ничего этого нет. Есть только накладная, что товары получены. Когда же успели продать? Заведующий третьим магазином решительно заявил:
— Надоело! Отказываюсь возить с базы в магазин деньги вместо товаров.
В этот момент я встретился взглядом с Ткачевым и подумал, что прав был Кретов, решивший привлечь к суду Семиклетова.
На исполкоме не забыли ничего, даже керосиновые лампы и железные цепи. Хомут обещал вывезти залежалые товары туда, где они нужны, устранить недостатки в торговле. Оправдываться ему было невозможно.
И только два факта не были подвергнуты обсуждению. О порядках в магазине на шахте «Капитальная» проверяющие отозвались хорошо. Но я умолчал об этом. Мне казалось, что я не должен хвалить работу Бэлы Викторовны. А вот другой факт выглядел иначе. Андрей Ляшенко в магазине № 31 обнаружил вино без накладной — две тысячи бутылок. Заведующий магазином Беркович объяснил, что он не успел выписать накладную ввиду позднего времени, и тут же позвонил Семиклетову. Через десять минут накладная на вино была в магазине. Продавцы подтвердили, что вино действительно поступило поздно вечером.
— Что тут оставалось делать? — рассказывал мне Андрей. — Позвонить в ОБХСС? Я решил — нет, уличить их в краже было невозможно. Беркович сумел вывернуться. Тогда я сделал вид, что поверил ему: ничего особенного, кто не работает, тот не ошибается. Это была своего рода тактика.
— Может быть, и в самом деле ошибка, — уточнил я.
— Нет и нет! — замахал руками Андрей. — А «Волга» и особняк откуда у Семиклетова?
Этим я уже интересовался в прокуратуре. У Семиклетова была проверка. Он предъявил пачку документов, из которых следовало, что он индивидуальный застройщик и получил ссуду и что все, до последнего кирпича, он выписал в тресте и оплатил наличными. Спросили о машине, чем немало удивили Семиклетова. «Откуда? У меня нет никакой «Волги», — заявил он. «А та, что во дворе стоит?» «Это — двоюродного брата», — был ответ. И опять предъявил документы. «Может быть, он и жулик, — сказал Кретов, — но не пойман».
А теперь вот Андрей Ляшенко собирался его разоблачить…