Да столе передо мной лежало дело по обвинению начальника участка Рыбина. Никогда я не думал, что такое дело будет и разбирать его придется мне. Но оно лежало тут в серой обложке, в которую было подшито не менее двухсот разных бумаг. Могу ли я объективно и беспристрастно разобрать это дело? Ведь и обвиняемый Рыбин и погибший во время обвала в лаве Николай Гнатюк работали со мной на одной шахте. И даже больше того. С Николаем я был лично знаком, и его смерть — большое горе для меня. В акте комиссии, расследовавшей несчастный случай, говорилось: «Обрушение глыбы породы, которой смертельно травмирован врубмашинист Гнатюк, произошло внезапно, поскольку изменилась кровля и вместо известняка пошел глинистый сланец с водой». «Тогда при чем же здесь Рыбин?» — удивился я и стал читать дальше. Оказалось, что он, как начальник участка, «не следил за появлением в кровле опасности и не принял мер к пересмотру паспорта крепления в сторону его усиления». Комиссия предлагала объявить Рыбину строгий выговор. Но, как видно, следственные органы не согласились с таким предложением и привлекли начальника участка к уголовной ответственности. Однако Рыбин не признавал себя виновным и говорил, что он предупреждал начальника шахты Ломова и даже предлагал изменить паспорт крепления, но тот не соглашался. Тогда Рыбин сам дал указание усилить крепление на «третьем западе», но было уже поздно.　

Ломов все это отрицал. Кто же из них прав: Рыбин или Ломов? Мы решили слушать это дело на шахте. Мне казалось, что там и стены должны нам помочь…　

* * *

В юридической науке есть твердое правило: до решения суда в совещательной комнате судья не должен высказывать своего мнения. Нельзя даже предположить, чтобы я этого правила не знал, о нем толковал мне Панас Юхимович, в учебниках оно стояло на одном из первых мест, но случилось так, что я им пренебрег. Когда мы ехали на шахту, Кретов довольно определенно намекнул мне, что приговор должен быть обвинительный, с лишением свободы.　

— Ты учти, Осокин, — добавил он, — этим делом интересуются в горкоме.　

Тут я не сдержался и разобрал все доказательства по косточкам. Если Кретов не сомневался в вине Рыбина, то я, наоборот, считал, что в деле данных недостаточно и что их нужно собрать в ходе судебного следствия, а потом уже решать вопрос о вине.　

— Стало быть, не исключено, что Рыбин может быть оправдан? — напрямик спросил меня Кретов.　

— Да, — откровенно ответил я.　

— Вот-вот… на выездной сессии, да еще оправдательный приговор, — такого я не слышал, — недовольно проговорил Кретов и умолк.　

По-весеннему грело солнце, с крыш по водосточным трубам бежала вода, снег сошел с асфальта, оставив после себя кое-где мокрые пятна, и только в тени да на цветочных клумбах он еще лежал рыхлый и грязный.　

Окруженный знакомыми шахтерами, я шел к Дворцу культуры. Сбоку семенил вездесущий Тетушкин, без которого не обходился ни один разговор на шахте и, теребя свою острую бородку, все дергал меня за рукав:　

— Рыбина судить будешь?　

— Да.

— А за что?　

— За нарушение правил техники безопасности.　

— Вот оно что, — недовольно протянул Тетушкин и отпустил мой рукав. — А кровля, выходит, ни при чем? — и, не получив от меня ответа, сказал: — Она и есть всему виной.　

В кабинете директора Дворца культуры меня ждал Василий Захарович.　

— Что же ты, Михаил, не показываешься? — упрекнул он. — Обещал в воскресенье, а сам не пришел.　

— Не смог, Василий Захарович, скоро сессия в институте, много занимался.　

— У нас тут был один разговор о Рыбине, — начал Василий Захарович, чуть нахмурившись. — Я не хотел тебе рассказывать об этом, но сейчас решил: надо. Как коммунист, я хочу поставить тебя в известность. Ты знаешь, Михаил, что до сих пор у нас на шахте устраиваются «ДПД» — дни повышенной добычи. Помогаем тресту план выполнить. В прошлом месяце перед началом очередного «ДПД» приехал управляющий трестом. Собрали совещание и объявили технадзору: нужно удвоить добычу. Рыбин заявил, что он не может дать двойной план: на участке ремонтные работы. Тогда управляющий бросил реплику: «А аварии тоже по графику?» Он намекал на　случай с Гнатюком. Но ты же понимаешь, Михаил, что Рыбин в нем не повинен. Впрочем, о его вине беру свои слова обратно, суд разберет… Да, так вот и нашла коса на камень. Рыбин упрямый. «Участок, — говорит, — план перевыполняет, зачем же вы дергаете нас, выбиваете из колеи?» Управляющий в ответ: «Рыбин видит только свой участок, а честь района, города ему безразлична». В общем, спорили долго. Возможно, случай на совещании не имеет к Рыбину никакого отношения, но я считаю своим долгом рассказать тебе о нем. Тебе здесь нужно особенно тщательно разобраться, проявить партийную принципиальность, — закончил Василий Захарович.　

— Вот-вот… — вдруг услышал я и оглянулся. Это был Кретов, он поравнялся с нами и, скупо улыбаясь, обратился к парторгу: — Маленький инструктажик?　

— В мои обязанности это не входит, — спокойно ответил Василий Захарович.　

— А-а-а… — протянул Кретов. — Я и не знал, прошу прощения, — и отстал.　

— Ладно, решайте, — сказал мне Василий Захарович. — А я пойду в зрительный зал, чтобы не смущать прокурора.　

Народные заседатели стояли у окна и о чем-то вполголоса разговаривали. Одного из них — с седой, но еще пышной шевелюрой, я хорошо знал. Это был Соломский, горный мастер с нашей шахты.　

Другой — молодой парень лет двадцати пяти — внимательно слушал своего старшего товарища. О нем мне было известно только то, что он работает крепильщиком на шахте «Наклонная» и фамилия его Греков.　

Я вышел из комнаты и заглянул на сцену. Там шли последние приготовления к началу суда, двигали столы, кто-то нес недостающие стулья, и мне ярко представилась моя первая встреча с избирателями. Тогда здесь было многолюднее: Василий Захарович, начальник шахты Ломов, председатель шахткома, представители комсомола и нашей бригады. Кругом веселье, разговоры, улыбки. Им-то что… А вот мне нужно было выступать…　

И ничего — выступил, хотя поволновался изрядно. И, как водится в таких случаях, дал обещание: твердо стоять на страже советской социалистической законности. Но теперь все иначе. Со мной другие люди — народные заседатели, и нам предстоит решить дело так, как обещал шахтерам: законно и справедливо.　

Я вернулся в комнату, пригласил народных заседателей на сцену.　

— Встать! Суд идет!　

Длинный стол под бордовой скатертью разделяет зрительный зал и судей, и мне не совсем удобно: там, в зале, среди своих ребят привычнее… Однако таков порядок, суд должен быть на виду у всех. И ты, председательствующий, в центре, за каждым твоим движением следят люди, и ты не имеешь права ошибиться, ты должен быть спокоен и зорок, как летчик во время взлета… И о чем это я думаю? Нужно о другом, о деле.　

— Будет слушаться уголовное дело по обвинению Рыбина Гордея Лукича, — объявил я и глянул в зал.　

Зал был полон. С правой стороны ребята из нашей бригады во главе с Данилычем; в переднем ряду осланцевщик Тетушкин, он высоко задрал свою редкую бородку и, рупором приставив ладонь к уху, приготовился слушать. Слева тоже знакомые лица. Черноголовый крепыш Андрей Ляшенко, бригадир и друг Николая Гнатюка. Я раскрыл дело, нашел обвинительное заключение и глухо сказал:　

— Подсудимый, встаньте!　

Рыбин встал. На мои вопросы отвечал спокойно, уверенно, и уже одно это как-то располагало к нему. До войны Рыбин работал на «Капитальной», затем служил во флоте, участник Великой Отечественной войны, дважды ранен, имеет награды: орден и пять медалей. Возвратясь с фронта, восстанавливал шахту — об этом говорили характеристика и грамоты.　

Я объявил состав суда, а также фамилии секретаря, прокурора, адвоката и разъяснил права отвода. Рыбин доверял слушать дело. Но вот поднялся прокурор.　

— Я заявляю отвод председательствующему народному судье Осокину, — баз запинки произнес он заранее приготовленную фразу.　

— Какие у вас мотивы? — излишне спокойно спросил я, стараясь не выдать своего волнения.　

— Мотивы? — переспросил Кретов. — Очень веские: председательствующий работал на этой шахте, лично знаком с подсудимым, и в целях объективности ему не следует рассматривать дело по обвинению Рыбина.　

Ну конечно, моя догадка попала в цель: Кретов выдвинул мотивы, о которых знал раньше, но молчал…　

— Михаил Тарасович, что же будем делать-то? — шептал Греков, обеспокоенный моим молчанием, но до меня как-то не доходили его слова, и я совсем не знал, как быть дальше…　

Выручил Соломский. Он поднялся с кресла, оперся руками на стол и, обращаясь к шахтерам, глухим басом произнес:　

— Мы, значит, с товарищем Грековым пойдем посоветуемся.　

Они ушли при всеобщем молчании, а я остался на виду у всех за длинным судейским столом. Сотни глаз смотрели на меня и вместе со мной ждали: буду ли я председательствовать на данном процессе или нет?　

Вот и случилось непредвиденное… Стройно шло заседание и вдруг — сломалось… «Ну и пусть отводят, — злился я. — Пусть потом кто угодно слушает дело. Хоть сам Кретов! Тише, Осокин, не горячись. Кретов не судья, и вовсе он не сломал процесс, а лишь использовал свое законное право на отвод судьи. И законно, а неприятно. И время остановилось… Скорее бы решали, что ли…»　

Наконец по обе стороны от меня встали народные заседатели.　

— Мы решили признать позицию прокурора ошибочной, — сообщил Соломский. — И ему, прокурору, в отстранении нашего народного судьи товарища Осокина от ведения дела отказать.　

И сразу в зале оживились, заговорили.　

— Судебное заседание продолжается, — объявил я.　

Свидетели явились все, кроме Ломова.　

— Он получил повестку? — спросил я.　

Кто-то из шахтеров крикнул:　

— С утра в шахту спустился.　

«Почему Ломов так поступил? — подумал я. — Ведь он же своевременно получил повестку?»　

Рыбин виновным себя не признавал. Он повторил свои показания, данные на предварительном следствии. Ломов был необходим как свидетель. Кто же из них прав? Я объявил перерыв на десять минут и поспешил к телефону, чтобы связаться с Ломовым. Он все еще находился в шахте. Я позвонил главному инженеру Боркееву:　

— Иван Федорович! Очень прошу вас разыскать в шахте Ломова и сообщить, что его ждет суд, без него мы не можем решить дело. И еще прошу вас прислать паспорта креплений по третьему западному за прошлый и текущий годы. Они нужны экспертам.　

Боркеев обещал выполнить мою просьбу.　

Я вернулся в совещательную комнату. Кретов молча курил и смотрел в окно.　

— Здорово же, Потап Данилович, вы заставили меня краснеть! — обратился я к нему.　

Оторвавшись от окна, он холодно посмотрел на меня и, немного помедлив, ответил:　

— Да это что? Смотрите, как бы не пришлось еще раз краснеть!　

— За что? — удивился я.　

— Например, за неправосудный приговор.　

Мне не хотелось говорить с ним на эту тему, но я все же сказал:　

— О том, какой будет приговор, еще рано судить, тем более при таких спорных доказательствах по делу.　

— Видно, холодный душ вам не помог.　

— Он показался мне горячим, Потап Данилович, слишком горячим…　

— К такому душу я прибегаю в своей практике впервые, — сказал Кретов с неприсущей ему откровенностью. — И буду рад, если он вам пойдет на пользу. А что касается доказательств, то надо иметь в виду, что приговор, как правило, основывается на данных, которые с максимальной вероятностью подтверждают вину подсудимого: только полное признание подсудимым своей вины дает нам абсолютную истину.　

— Признания бывают разные, — возразил я.　

— Я имею в виду настоящее правдивое признание, — и Кретов, недовольно засопев, пошел на сцену.　

Народные заседатели сидели на диване и о чем-то вполголоса беседовали.　

— Пора на заседание, — сказал я, обращаясь к ним.　

Соломский торопливо сделал последнюю затяжку и, вставая, заметил:　

— Прокурор сегодня не в духе.　

— Видно, наше решение не по нутру, — добавил Греков.　

— Ничего, товарищ Осокин, разберемся, — ободряюще сказал Соломский. — Мы как-нибудь тридцать лет в шахте, знаем, что такое паспорт крепления.　

В течение часа мы допросили пять свидетелей, и все они подтвердили: да, Рыбин на наряде говорил Ломову об изменении паспорта крепления в лаве, но Ломов не согласился, сказав: «И вечно у вас на участке паспорта меняются. Добычу хотите сорвать? Скажешь об этом главному, как только он приедет из треста».　

И все-таки Рыбин распорядился усилить крепь, затянуть верх обаполами и гуще подбить стойки. Это показали горный мастер и помощник начальника участка. Комиссия в своем акте также отмечала, что крепление в лаве было усилено, но недостаточно.　

— Почему же вы на следствии не говорили об этом? — сердито выяснял у свидетелей Кретов, а ему отвечали:　

— Нас об этом не спрашивали.　

— Мы говорили, но следователь не записал.　

После допроса последнего свидетеля Кретов раздраженно заметил:　

— Вот-вот… не спрашивали, не записали… понятно.　

В зале зашумели.　

Я позвонил. Шум медленно утих. Но где же Ломов? Пришлось снова объявить перерыв. Опять я поспешил к телефону. Мне сказали, что Ломов поднимается на-гора. Заложив руки за спину, я зашагал по комнате, пытаясь представить, что будет показывать Ломов. Неужели то же, что на следствии? Но это невозможно. Свидетелей обработали? Нет, в это я не верил. Шахтеров я знал. Они против своей совести не пойдут.　

Перерыв кончился, а Ломова все еще не было. Пришлось продолжить судебное заседание.　

Мы допросили еще одного свидетеля. В ту смену, когда обрушилась кровля, в лаве работала бригада Андрея Ляшенко. Машинист комбайна Николай Гнатюк и Андрей дружили. И вот такой случай: обвал, смерть… Андрей тяжело переживал утрату, однако я послал ему повестку на суд. Его показания вряд ли могли внести ясность. Андрей считал, что если уж кого и винить в аварии, так это его…　

— Вот и признание вины, а разве оно проливает свет на истину? — сказал я, обращаясь к Кретову.　

— Несерьезное признание, к тому же — это говорят эмоции, — бросил Кретов и тут же задал вопрос Андрею: — Замечали ли вы раньше, свидетель Ляшенко, изменения в кровле?　

— Нет.　

— А в день несчастного случая?　

— В этот день кровля «заиграла». И тут мне как бригадиру нужно было сделать все, чтобы избежать беды.　

— Плечо подставить, — съязвил кто-то в зале.　

— За Николая и головы не жаль, — не оборачиваясь и с расстановкой произнес Андрей, и после его слов вряд ли кто-нибудь сомневался в решимости бригадира пожертвовать ради друга. — Но мы ничего не сделали.　

— Что же вы могли сделать?　

— Так закрепить забой, чтобы удержать кровлю.　

— И нарушить, стало быть, паспорт, — улыбнулся Кретов. — Или победителей не судят?　

— Мы оказались побежденными, — вздохнул Андрей, отирая капли пота со лба. Если уж и искать виновников, то надо начинать с меня, как бригадира…　

— Понятно, — перебил Кретов. — А если бы вы заранее знали об опасности, могли бы ее избежать?　

— Да.

— Кто же должен заботиться о безопасности работы на вашем участке?　

— Технический надзор и все мы.　

— А Рыбин?　

— И он тоже.　

— У меня больше вопросов к свидетелю нет, — удовлетворенно сказал Кретов, застывая в строгой позе, а Торчковский, наоборот, бурно оживился, принимаясь допрашивать свидетеля. Но тот по-прежнему стоял на своем.　

К концу допроса Андрея Ляшенко мне сообщили, что прибыл Ломов. У меня почему-то учащенно забилось сердце: недавно Ломов был моим начальником, и тогда я как-то робел перед ним. Сейчас это, видимо, не совсем прошло, но главное, что будет показывать Ломов…　

Он не спеша подошел к сцене и остановился возле Рыбина, подслеповато щурясь:　

— Слушаю вас, уважаемые товарищи судьи…　

— Свидетель Ломов, — обратился я к нему. — Суд предупреждает вас, что вы должны говорить правду…　

— Пятьдесят лет на свете живу, никогда не врал, — пробурчал он.　

— Расскажите, свидетель Ломов, что вам известно по настоящему делу? — задал я вопрос. — В чем причина несчастного случая с врубмашинистом Гнатюком?　

— Да разве я комиссия? У вас в деле есть акт.　

— Как начальник шахты вы можете высказать свое мнение?　

— Могу, конечно, но это будет только мое мнение…　

— Товарищ председательствующий, — вмешался Кретов. — По закону сначала допрашивает свидетеля прокурор…　

— Это наводящие вопросы, чтобы свидетель вспомнил свои показания, — сказал я. — Впрочем, можете задавать вопросы, товарищ прокурор.　

Кретов поудобнее уселся и заглянул в свои бумаги.　

— Свидетель, прошу вас говорить по существу, — строго предупредил он Ломова и задал вопрос: — Если бы надзор на третьем западном участке следил за состоянием кровли в лаве, мог бы он не заметить, что кровля изменилась?　

— Конечно, конечно…　

— Что, конечно?　

— Если бы надзор следил, он должен был заметить.　

— Допустим, надзор заметил, что положение в лаве угрожающее, и поставил вас в известность, как начальника шахты, что вы должны были сделать?　

— Немедленно ликвидировать угрозу.　

— А почему же вы этого не сделали?　

— Товарищ прокурор, я вас не понимаю: вы меня обвиняете? — подался вперед Ломов.　

— Пока нет, — уклончиво ответил Кретов. — Но я хочу, чтобы вы здесь суду рассказали правду. Скажите, доложил вам подсудимый Рыбин об угрожающем положении в лаве?　

— Нет, конечно.　

Кретов откинулся на спинку кресла, улыбнулся.　

— Подсудимый, что вы на это скажете? — спросил он Рыбина.　

— Возможно, Глеб Карпович забыл, но я ему об этом говорил. Ведь свидетели это подтвердили, — ответил Рыбин и посмотрел в сторону Ломова.　

— Что вы на это скажете, свидетель? — снова обратился прокурор к Ломову.　

— Я припоминаю, что на наряде был разговор о пересмотре паспорта крепления в лаве, и я дал на это согласие. Но чтобы шел вопрос об угрожающем состоянии… Нет, этого не было!　

— Тогда кто же должен нести ответственность за несчастный случай?　

— Лица технадзора на участке.　

— Кто же именно?　

— Если Рыбин знал, то он, конечно.　

— У меня больше вопросов к свидетелю нет, — сообщил Кретов, хотя я и так видел, что больше вопросов не будет: Кретов добился, чего хотел.　

Наступила очередь Торчковского.　

— А скажите, свидетель, имеет ли право изменить паспорт крепления сам начальник участка? — спросил он.　

— Да, начальник участка имеет такое право, но он должен согласовать этот вопрос со мной либо с главным инженером.　

— Рыбин, как мы уже установили, согласовал этот вопрос с вами. Почему же вы считаете, что он должен нести ответственность за несчастный случай? — с торжеством спросил Торчковский, наклоняясь вперед, чтобы лучше слышать важный ответ.　

Но Ломов уклонился.　

— Я ничего не считаю, — торопливо сказал он. — Есть суд, есть прокурор, они и решат: должен или не должен, — и, помолчав, добавил: — Видимо, я не придал значения словам Рыбина. Все это он говорил мимоходом, к тому же был конец рабочего дня и маркшейдерский отдел не мог подготовить документацию.　

В зале зашумели: публика оценивала слова Ломова.　

Эксперты дали расплывчатое заключение. Они считали, что Рыбин как начальник участка обязан был контролировать геологическое состояние в лаве, и тогда была бы, по их мнению, реальная возможность своевременно обнаружить опасные изменения в кровле и принять меры к предотвращению аварии.　

Кретов к обвинительной речи подготовился заранее, вначале он остановился на значении строгого соблюдения правил безопасности в шахте, затем перешел к сути дела.　

— Можем ли мы, товарищи судьи, сомневаться в вине подсудимого Рыбина? — спросил он, обращаясь к притихшему залу. — Да, можем. Основание для сомнений, на первый взгляд, есть. Но это только на первый взгляд. При глубоком же анализе доказательств: показаний свидетелей, выводов комиссии и заключения экспертизы — эти сомнения отпадают, ибо вина Рыбина подтверждается с максимальной вероятностью, переходящей в достоверность…　

Кретов долго и сложно доказывал виновность подсудимого и в заключение попросил суд приговорить Рыбина к двум годам лишения свободы.　

В выступлении прокурора не было ни полной ясности, ни убедительности. Зал напряженно молчал. Люди ждали, что скажет адвокат.　

Торчковский начал без всяких вступлений. Он сразу же что называется атаковал Кретова.　

— О возможности защиты на предположениях я не говорю, — отчеканил он. — Но обвинять на предположениях, как это делает уважаемый товарищ прокурор, — голос его взлетел на самую высокую ноту, — невозможно! Недопустимо! Противоестественно!　

Зал одобрительно зашумел. Слова адвоката пришлись шахтерам по душе. И мне тоже.　

Торчковский выступал не менее часа, его не перебивали. Он попросил оправдать своего подзащитного.　

В последнем слове Рыбин был краток.　

— На усмотрение суда, — только и сказал он.　

Я собрал со стола все бумаги и объявил:　

— Суд уходит на совещание для вынесения приговора.　

* * *

И вот мы снова в совещательной комнате. Никто не имеет права заходить сюда.　

— Так что будем делать, товарищи народные заседатели? — спросил я, присаживаясь к столу.　

Соломский опустил руку в карман своих брюк и сказал:　

— Давайте пока покурим.　

Его медлительность раздражала. Там полон зал людей, там ждут нашего решения, а он…　

— Мы должны в первую очередь разрешить два основных вопроса: было ли совершено преступление и кем оно совершено, — напомнил я статью из уголовно-процессуального кодекса. — Как вы считаете, товарищ Греков?　

— Тут что-то не то… — произнес Греков, его лицо было сосредоточено. — Тут, по-моему, прокурор разошелся с правдой.　

— А адвокат? — спросил Соломский, жадно затягиваясь папиросным дымом.　

— Да вроде бы дельно говорил, — ответил Греков.　

Соломский не спеша погасил в пепельнице окурок и сказал:　

— Я согласен с адвокатом: Рыбина надо оправдать.　

— Допустим, — сказал я, не желая сразу высказать свое мнение: Кретов научил. — Но как все-таки вы считаете: имело ли место преступление?　

— Хм… — Соломский опять закурил, затянулся и выдохнул целое облако дыма. — Глинистый сланец, да еще с водой — капризная штука, он, как кисель, плывет, иной раз ничем не удержать; пары стоят себе, а кровли над ними-то и нет…　

— Но все-таки можно было удержать кровлю? — спросил я, хотя знал, что не всегда можно.　

— По-моему, там вовремя приняли меры, но жимануло — и все тут… Стихия.　

«Об этом мне уже сегодня напоминали», — подумал я и вслух сказал:　

— Раз не было преступления, то вопрос о преступниках отпадает, так, что ли?　

— Не согласен я! — вскочил Греков. — А Ломов что же? Почему он юлит?　

— Да-а, — протянул Соломский. — Ломов показывает не совсем ясно. Не скрою, мне непонятно, отчего бы это?　

— Боится, чтоб и ему не влетело! — горячился Греков. — Не зря же он прятался в шахте.　

— Давайте конкретнее, — остановил я народных заседателей и, полистав дело, принялся читать вслух акт комиссии, расследовавшей несчастный случай.　

Специалисты признавали нарушения правил техники безопасности, а следовательно, и само преступление.　

Тогда кто же совершил это преступление? Если не Рыбин, то… Ломов? Метод исключения? А почему бы и нет. Ведь обвинял же Рыбина Кретов таким образом, дойдя в своих рассуждениях до максимальной вероятности. Но по отношению к Ломову есть нечто гораздо большее — достоверные факты, которые подтвердили в суде свидетели.　

Теперь было ясно, почему он уклонялся от явки в суд: чувствовал свою вину и струсил… А вот о Рыбине этого не скажешь. В отличие от Ломова, он не кривил душой и вообще держался, как человек, который не совершал преступления.　

Греков не сомневался в вине Ломова, но сомневался в другом: можно ли его судить? Я разъяснил, что рассматривать дело Ломова суд сейчас не может, но имеет право возбудить против него уголовное дело и определение об этом направить прокурору для расследования.　

Допустим, такое определение суд вынесет, а дальше что? Будет ли это правильным? Все-таки Ломов начальник шахты…　

Я сидел за чистым листом бумаги и все время чувствовал, как шумят и волнуются шахтеры в ожидании приговора.　

— Чего там думать, товарищ судья, — решительно сказал Греков, — только из-за Ломова погиб врубмашинист. Если бы Ломов…　

Да-да, если бы Ломов выполнил свои обязанности как следует, то не ушел бы навсегда от нас Николай Гнатюк. Я выронил ручку, вспоминая… Вот Николай возвращается в общежитие усталый и радостный: «Два цикла дали!»…　

— Так вот я и говорю, — прерывает мои короткие воспоминания Греков, — если бы Ломов сам пролез в ту лаву…　

— Не в этом дело, — рассуждает Соломский. — Начальник шахты не в состоянии бывать во всех выработках.　

— А в чем же тогда? — обернулся я в сторону Соломского.　

— Тут загвоздка в причине завала, товарищ Осокин, — сказал он и замолчал.　

— Но ведь комиссия доказывает, что паспорт на крепление был дан неправильно, — вмешался Греков.　

— Разве что комиссия доказывает… — повел плечами Соломский. — Возможно, я и ошибаюсь, возможно, проявил беспечность Ломов…　

— Так будем или не будем возбуждать дело против Ломова?　

— Будем, — ответил Греков.　

— Пожалуй, можно, — сказал Соломский. — На следствии разберутся…　

* * *

И опять зал. Теперь он набит до отказа, наверное, сошлась вся шахта. Я оглашаю приговор. Стараюсь не торопиться, яснее произносить слова:　

— Народный суд приговорил… — в зале кто-то глубоко и с надрывом вздохнул, и этот вздох был услышан всеми. «Неужели не ясно, что Рыбин будет оправдан?» — пронеслось в моем сознании. Впрочем, кто знает, о ком был вздох…　

Сдержанно и продолжительно зашумели аплодисменты; люди не восторгались приговором (какой уж тут восторг, раз дело дошло до приговора), они просто одобряли решение суда. Один Кретов был явно недоволен.　

Определение о возбуждении уголовного дела против Ломова не было оглашено — так мы решили в совещательной комнате. Но Кретову я сказал о нем по выходе из-за кулисы.　

— Выгораживаешь приятелей и валишь вину на других? — сердито спросил Кретов.　

— Ну, знаете! — взорвался я. — Всему есть предел!　

— Вот-вот… предел вашей судейской карьере.　

Он демонстративно повернулся ко мне широкой спиной и ушел.