Вот и первое мое дело. В нем нет ничего похожего на то, что я представлял себе: грабежей со взломом, хитрых махинаций жуликов, сложных семейных драм. Оно также не было делом виновников аварии на «Капитальной». Все гораздо проще. Шахте № 7-бис был предъявлен иск о взыскании квартирной платы. Сначала я удивился: какой же здесь спор? Есть договор о найме между сторонами, есть справки с шахты о том, что рабочие действительно проживают в квартирах домовладельцев.　

— Идите на шахту и получайте там арендную плату, — посоветовал я подателю заявления, старику с рыжей клинообразной бородкой и хитрыми глазами.　

— Оно-то так, — замялся старик. — Но, значит, год прошел, и требуется через суд, бухгалтер велел нам… И не один я тут, а нас человек двадцать.　

Пришлось принять заявление. Я долго рылся в кодексах и книгах, где шла речь о договоре найма, и получалось, что квартирная плата за пользование частными домами взимается в размере ставок, установленных местными Советами в соответствии с законом о квартирной плате, с надбавкой к этим ставкам не свыше двадцати процентов. Но почему-то в договорах этого не придерживались, за комнату шахта платила владельцам от трехсот до пятисот рублей в месяц, что в несколько раз превышало существующие нормы.　

Через неделю был назначен суд. С шахты нужно взыскать около двадцати тысяч рублей. По доверенности истцов выступает рыжебородый старик.　

— Так что, все годы нам взыскивали, и теперь, значится, прошу взыскать, как там в заявлении прописано адвокатом, — обращается он к суду, беспокойно обстреливая мое лицо хитрыми глазами: что-то смущает его.　

— Скажите, пожалуйста, истец Колупаев, сколько комнат вы сдаете в наем? — спрашиваю я.　

— Четыре, — отвечает Колупаев, нервно сжимая кожаный верх шапки.　

— По пятьсот рублей каждая?　

— Так.　

— А где же вы живете?　

— Мы со старухой во флигеле… так.　

— Садитесь, — предлагаю я истцу, но он продолжает стоять.　

Представитель ответчика, главный бухгалтер шахты, немногословен:　

— Что ж… иск признаем.　

Он садится и усиленно трет лысину платком, хотя в зале прохладно. Поведение этого представителя мне не нравится.　

— Но почему же шахта так дорого платит за жилье? — спрашивает народный заседатель.　

— Крайняя необходимость: шахте-новостройке не хватает жилья, — жалуется главный бухгалтер и торопливо раскрывает кожаную папку, набитую бумагами.　

— Получается, что спора нет. Вы признаете иск, и суду незачем рассматривать это дело.　

— Нет-нет, — торопливо говорит главный бухгалтер. — Так платить мы не можем, у нас не ассигнованы средства.　

— А когда суд взыщет, то вы можете?..　

Прежде чем вынести решение, пришлось сделать　

перерыв, чтобы посоветоваться. Но с кем? Панаса Юхимовича не было, он уехал отдыхать.　

В здании суда помещалась юридическая консультация. Я встретился с адвокатом Торчковским и изложил ему суть дела.　

— Постойте, — поднял вверх палец Торчковский. — Я, кажется, писал им заявление. Такой рыжебородый старикашка…　

— Да, рыжебородый, — подтвердил я.　

— Что вас смущает, Михаил Тарасович?　

Я коротко изложил свои сомнения.　

— Бросьте, Михаил Тарасович, это же очень ясно: договор найма должен быть выполнен.　

— Но почему же шахта не выполняет его добровольно?　

— Зачем вам, Михаил Тарасович, в это вникать? Мы, юристы, рассуждаем так: раз нарушена определенная норма, мы должны применить закон и устранить подобное нарушение в целях истины.　

— Все это так: есть договор, и он не соблюдается, но спора нет — представитель шахты полностью признает иск. В чем же дело?　

— Ну и прекрасно! — воскликнул Торчковский. — Можете спокойно взыскивать с шахты — жалобы ведь не будет.　

Мы явно не понимали друг друга. То, что волновало меня, безразлично было Торчковскому да и представителю ответчика, желавшему оградить себя судебным постановлением.　

Торчковский, сам того не ведая, помог мне принять решение.　

Народные заседатели согласились со мной, и мы решили: дело отложить, назначить комиссию, которая обмеряет жилплощадь. После этого шахта оплатит домовладельцам согласно закону.　

Колупаев переступил с ноги на ногу, стрельнул в меня маленькими глазками и обеими руками со злостью натянул на голову шапку с кожаным верхом.　

Часа через два мне позвонил прокурор города Кретов.　

— У меня только что были люди с жалобой на ваше решение, товарищ Осокин, — говорил он отрывисто, хрипловатым голосом, — вы создаете волокиту, заставляете граждан тратить попусту время в судах. Вы необоснованно отложили дело о взыскании с шахты 7-бис квартплаты, и поэтому предлагаю вам рассмотреть его.　

— Но оно рассмотрено, Потап Данилович, — несмело возразил я, не совсем понимая, чего он хочет.　

— Вот-вот… рассмотрено, — с явным нарушением закона, товарищ Осокин. Но ничего, первый блин всегда комом…　

Неужели споткнулся? Видно, не зря пугают первым делом…. Но сказал не то, что думал.　

— Блин-то комом бывает, а вот закон — никогда.　

— У тех, кто знает законы, они комом не бывают, — ответил Кретов скороговоркой. — И вот это, товарищ Осокин, не мешало бы иметь в виду. Поэтому еще раз предлагаю рассмотреть дело, прекратив всякую волокиту.　

— По делу вынесено решение суда, которое должно быть выполнено, — сказал я как можно спокойнее.　

— Вот как! — возмущенно произнес Кретов. — Никто ваше бестолковое решение выполнять не будет — я напишу протест.　

Мне сначала показалось, что я действительно напутал, раз так возмущен прокурор. Я схватил кодекс и торопливо стал его листать, чтобы найти все насчет протеста. Я толком не знал, что такое протест прокурора. Прочитаны соответствующие статьи кодекса, но неясность осталась: почему же прокурор пугает меня, неужели ему неизвестен закон?　

Право прокурора на протест одинаково с правом истца и ответчика подавать жалобы. Пусть эти последние могут как-то заблуждаться или умышленно искажать истину, но прокурор, блюститель законов, обязан действовать всегда со знанием дела.　

К концу работы, а это было уже в двенадцатом часу ночи, я почти убедился, что прокурор проявил горячность и протеста не подаст. Но я ошибся. Меня взяли сомнения. А вдруг областной суд не поддержит? Можно рассуждать, как и Торчковский: есть договор, который по всей форме удостоверен, и — не занимайтесь, товарищи судьи, волокитой!　

А как поступил бы Панас Юхимович? С секретарем судебного заседания мы переворошили все гражданские дела за два истекших года и нашли подобные иски. Панас Юхимович удовлетворил их. Значит, я оказываюсь в роли волокитчика?　

Обращаться было больше не к кому, да и зачем, когда все уже сделано, и я стал ожидать, когда протест будет рассмотрен областным судом.　

Кретов больше не напоминал мне об этом деле. Я все время присматривался к прокурору, с каждым днем убеждаясь, что с трудом могу его понимать. Это был солидный крупнолицый мужчина с орлиным носом.　

В судебном заседании он вел себя как человек, который решает все по своему усмотрению. Подсудимого и адвоката он перебивал на полуслове, читал мораль свидетелям. Однажды Торчковский, выступая, сказал:　

— Мне очень приятно, что моя точка зрения совпадает с точкой зрения товарища прокурора…　

— Вот заладил: приятно… Благодарю за комплимент, — перебил Кретов.　

В зале кто-то засмеялся. Торчковский сдернул с носа очки и, недоумевая, замолчал, а потом возмутился:　

— Товарищ председательствующий, прошу призвать прокурора к порядку, он лишает меня возможности осуществлять защиту!　

Мне пришлось сделать выговор Кретову. Тот обиделся и, когда был объявлен перерыв, а дело перенесено на завтра, уехал, не заходя ко мне в кабинет. На другой день утром он опоздал к началу судебного заседания почти на целый час.　

В перерыв я заметил ему, что опаздывать не годится.　

— У меня только и дел, что этот процесс. Вы, товарищ Осокин, отдыхали, а я на хуторе Соленом всю ночь проторчал.　

— Что там?　

— Два трупа. Он забойщик, она заведующая ларьком.　

— Убийство? Давно не было убийств, — удивился Торчковский.　

— Кого-то взяли?　

— Нет, — ответил Кретов.　

— С целью грабежа? — спросил я.　

— Не похоже — имущество на месте.　

— И все равно за двойное убийство — расстрел, — сказал Торчковский.　

Кретов быстро глянул на адвоката и насмешливо заметил:　

— А придется защищать, будете просить снисхождения.　

— Да-а, — развел руками Торчковский, — наш долг таков. Есть надежда, что возьмут убийцу?　

— Не сомневаюсь, — сердито бросил Кретов и обратился ко мне: — Пора начинать. Перерыв затянулся.　

Я взглянул на часы:　

— Еще две минуты.　

Кретов недовольно посмотрел на меня и вышел из кабинета…　

* * *

Я был рад, со мной согласились юристы, больше того, областной суд отметил, что действия истцов носят характер «спекуляции жилыми помещениями» — как раз именно то, о чем я думал. Но Колупаев тоже не бездействовал. Он побывал в горкоме партии. Мне позвонил Ткачев.　

— Что там с домовладельцами? — спросил он. — Люди нам навстречу идут, жилье строителям шахт предоставляют, а ты волокиту разводишь…　

— Как раз не я…　

— А кто же?　

— Кретов.　

— Прокурор? — переспросил Ткачев. — Я справлялся у него, он сказал, что ты. Подойди-ка ко мне часов в восемь вечера, расскажи.　

…Кабинет секретаря горкома был большой, со светлыми стенами, из мебели ничего лишнего: два стола — письменный и для заседаний, книжный шкаф, телефоны, стулья и два мягких кресла; все светилось и переливалось темно-коричневыми тонами.　

Ткачев поднялся навстречу, протянул руку.　

— Садись, судья праведный, — улыбаясь, предложил он мне. — Ну как, освоился?　

— Еще не совсем.　

— Плохо. Надо быстрее вникать в дела. Шахтеры трудятся с подъемом, с энергией, а поэтому и трест первый в области по добыче. Читал в газете?　

— Читал.　

— Вот видишь. И тебе надо нажимать на свои юридические науки, чтобы в ногу идти со всеми. Ты должен себя чувствовать, как в одной пословице говорится: «Судья в суде, что рыба в пруде».　

— Пока судья похож на рыбу в корыте, — пошутил я.　

— Это почему же?　

— Трудно мне, Денис Игнатьевич, — серьезно сказал я. — Много еще неясного в работе.　

— Но в области тебя поддержали? Расскажи-ка поподробнее.　

Ткачев внимательно выслушал, похвалил:　

— Толково разобрался, ничего не скажешь.　

— Почему же Кретов стоит на своем? — спросил я.　

— Он убежден, что шахта должна выполнить договор.　

— Но договор противоречит закону.　

От улыбки лицо Ткачева стало мягче.　

— Кретов человек принципиальный, но иногда страдает формализмом и не терпит никаких возражений. Не так давно возбудил дело против завбазой Семиклетова за то, что тот продал дефицитные товары одному ответственному работнику и его родственнику, — Ткачев встал, вышел из-за стола и, надев пальто, направился к выходу. — Кто же в этом виноват в первую очередь? По-моему, этот наш работник. Кстати, теперь он уже не ответственный, — чуть улыбнулся секретарь, пропуская меня вперед, и уже в коридоре сказал: — Кретов с домовладельцами тоже накуралесил. Но в прокуратуре есть и другие люди иного склада, например, Титенко. И вот еще что, — Ткачев чуть приостановился. — Неплохо бы выяснить личности этих домовладельцев. Не присосались ли они, как пиявки, к шахтерам? Работают ли где-нибудь?　

* * *

На суд о взыскании арендной платы с шахты 7-бис Кретов прислал Титенко. Тот, сидя у меня в кабинете, тщательно знакомился с делом, а я, глядя на него, заново обдумывал разговор с Ткачевым. Как все-таки секретарь горкома тонко знает людей. Титенко был примерно моих лет, но выглядел моложе благодаря своей светлой шевелюре. Мне нравилось, как он всегда хорошо знал дело. Посмотрит в свои записки — и вопрос: «Вы на следствии говорили иначе, — и сделает паузу, молчаливо спрашивая подсудимого умным, неторопливым взглядом: — Почему?» Не стеснялся Титенко советоваться и со мною, а я вот с ним все не находил времени.　

Суд был недолгим. Мы знали размер жилищной площади, сдаваемой в аренду, и без труда произвели расчеты. Получилось, что шахта переплачивала почти в четыре раза. Титенко без колебаний отверг позицию Кретова, хотя и прислан был им, чтобы ее отстаивать. В судебном процессе мы большую половину времени затратили на выяснение личности Колупаева.　

— Сколько вам лет? — спросил его Титенко.　

— Это для дела требуется или так интересуетесь? — осторожно уточнил Колупаев.　

— Для дела.　

— Шестой десяток разменял.　

Титенко весело глянул на меня. «Вот-те и старик», — говорил его взгляд. Он раньше не видел Колупаева и слышал о нем по моим разговорам.　

— Работаете? — допрашивал Титенко.　

— Так, по-домашнему.　

— Пенсию получаете?　

— Не подошло время.　

— На какие же средства живете?　

— Домик сдаю, помогаю комсомольскую шахту строить, — в глазах Титенко засветилась улыбка, а Колупаев настороженно продолжал: — Жена пенсию получает, она у меня шахтерка… так.　

— А вы?　

— Не гожусь в шахту, здоровьем слаб…　

— Но когда-нибудь вы работали? — вмешался я.　

— А то как же! — встрепенулся Колупаев, густо краснея от негодования. — Нешто я трутень!　

— Все-таки где вы работали? — переспросил я.　

— Разве за все годы упомнишь? По плотницкому делу занимался… Строиться помогал народу, по мере сил своих… так.　

— Частным образом?　

— И коллективно тоже бывало… — нехотя ответил Колупаев. — Уж вы, гражданин судья, не беспокойтесь, не воровали: что заработали, то отдай, а чужого нам не надо, — изворачивался Колупаев.　

Суд удовлетворил иск частично. Однако разве можно было поручиться, что в другом месте Колупаев не сорвет упущенный куш и не восполнит убытки?