Сегодня выходной и я целый день зубрю «судебную статистику», чтобы не ударить лицом в грязь перед сотрудниками народного суда. Но замысловатые формы отчетности не лезут в голову.　

Когда стемнело, я вспомнил, что опаздываю к Василию Захаровичу, и отложил учебник в сторону. Через пять минут я уже был одет и вскоре стучал в дверь квартиры парторга.　

— Опоздал? — спросил я.　

— Можешь не извиняться, ты первый, — улыбнулся Василий Захарович, пропуская меня вперед.　

Я вошел в гостиную и увидел Бэлу Викторовну. От неожиданности я смутился. Она смотрела на меня открыто и спокойно. Ее стройную фигуру плотно облегало темно-синее платье, на плечи спадали красивые золотистые волосы.　

Василий Захарович познакомил нас.　

— Михаил Осокин? — переспросила она, и в ее светлых глазах промелькнуло любопытство. — Я вас таким и представляла.　

Василий Захарович внимательно посмотрел на меня. Я подумал: «Неужели Бэла скажет о моем письме?»　

— Таким и представляла, — повторила она и вдруг запнулась, что-то вспоминая.　

Выручил звонок. Василий Захарович пошел открывать.

— Как медленно собираются, скоро восемь, — промолвила Бэла Викторовна и тоже пошла навстречу гостям. Это были Боркеев, главный инженер шахты, высокий жилистый мужчина, и его моложавая маленькая супруга. Вскоре пришел начальник шахты Ломов с женой. Оба плотные, в одинаковых габардиновых макинтошах, и оба огненно-рыжие, словно брат и сестра. Ломов подслеповато щурился.　

— И судья наш тут, — сказал он, заметив меня.　

Пришел сосед. В гостиной стало шумно, раздвинули стол, принялись играть в карты.　

Карты скоро наскучили, а к столу все еще не приглашали, ждали Ткачева, секретаря горкома партии.　

— И вечно это начальство задерживается, — в сердцах сказала жена Боркеева, ни к кому не обращаясь.　

Василий Захарович тихо заметил:　

— Денис Игнатьевич мой фронтовой друг, мы с ним в окружении были…　

— Скажите, пожалуйста, — удивился Ломов. — Впервые слышу.　

— Меня тяжело ранило, когда мы пытались выйти из окружения, и Денис Игнатьевич тащил меня на себе километров десять до ближайшей деревни. Деревня была полна немцев, но он пробрался в нее и нашел там людей, которые помогли мне выжить… А сам ушел в партизаны.　

— Скажите, пожалуйста, — не переставал удивляться Ломов.　

Василий Захарович рассказывал о партизанской жизни, а я думал о том, как познакомился с Ткачевым.　

Однажды на посменном собрании обсуждали прогульщиков. Нарядная была полна шахтеров. Я тоже выступил. Секретарь горкома Ткачев, которого я тогда не знал, подозвал меня и одобрительно сказал:　

— Молодец!　

А Василий Захарович заметил:　

— Заочник, будущий юрист.　

— Вот как! — удовлетворенно произнес Ткачев.　

Особого значения этому я не придал, но Ткачев, как выяснилось потом, заинтересовался мной, он и с начальником участка, где я работал, беседовал, и с парторгом советовался, и даже мое личное дело читал… Спустя месяца три я понял, кто первым назвал мою кандидатуру в народные судьи.　

Наконец-то в дверь сильно постучали.　

— Это Денис Игнатьевич! — Ломов поспешил в коридор.　

— Раньше не мог. Прямо с заседания приехал, чтобы не обидеть старого друга, — отвечал густым басом Ткачев. — А жена приболела.　

Раздевшись, Ткачев привычно огладил карманы темно-синей тужурки, нашел расческу и причесался.　

— А где же Бэлочка? — спросил он. — Не терпится взглянуть на нее.　

— Я здесь, Денис Игнатьевич! — весело отклик　

нулась Бэла Викторовна и, вбежав в коридор, бросилась к нему.　

— Ах, Бэла, Бэла, помнишь, дочкой я тебя звал, — ударился в воспоминания Ткачев. — Но и сейчас будто восемнадцатилетняя.　

— Да у меня, Денис Игнатьевич, уже морщины…　

— Не вижу, Бэлочка, не вижу, — шутил Ткачев, — и своих седин не замечаю. Не хочу замечать.　

— Так и старость не заметите, Денис Игнатьевич.　

— Если бы не вы, женщины, определенно не заметил бы… — и, спохватившись, спросил: — А где дети?　

— Пока у мамы, — ответила Бэла Викторовна, — учатся в школе.　

Ткачев не спеша огляделся и, увидев главного инженера Боркеева, удивленно пробасил:　

— И Иван Федорович здесь? А кто же добычей занимается?　

— Не беспокойтесь, Денис Игнатьевич, — торопливо успокоил гостя Боркеев. — Я недавно звонил, на восемь уже был план.　

— Товарищи дорогие, да что же это?.. Собрались на вечер, чтобы отдохнуть, а вы о планах, о добыче, — вмешался Ломов. — Пора бы по чарке…　

Гости перешли в соседнюю комнату и сели за стол.　

— Да тут настоящий пир, — пошутил Ткачев.　

— Надо же отметить… — Ломов запнулся и торопливо нашелся, — приезд дорогой Бэлы Викторовны, а кроме того, и выдвижение на новую должность нашего товарища Осокина…　

— Давайте по порядку, Глеб Карпович, — перебил Ткачев и встал. — Я предлагаю тост за Бэлу, которая приехала — не будем бояться этих слов — к любимому человеку… и очень хорошо сделала!　

Гости дружно, со звоном чокнулись. Я встретился взглядом с Бэлой Викторовной.　

— Вы мастерица готовить, Бэла Викторовна.　

— Спасибо, — кивнула она и, лукаво улыбаясь, добавила: — Зато не умею писать хорошие письма…　

— Ну что вы?　

— А вот то! — весело перебила она меня и оживленно произнесла: — Товарищи, выпьем за судей, которые приходят на помощь в трудную минуту.　

Ее тост шумно и дружно поддержали. И сразу стало легко и весело.　

Резко зазвонил телефон. Василий Захарович тихонько отошел послушать. Прижимая к уху телефон и закрывая рукой нижнюю часть трубки, он внимательно к чему-то прислушивался. Его брови озабоченно сдвинулись, а лицо от набежавшей тени стало еще смуглее. Гости продолжали вполголоса петь, но Василий Захарович вдруг взмахнул рукой, и мы, чувствуя неладное, все разом замолкли.　

— На «третьем западе» обвал, — тревожно сказал парторг.　

Начальник шахты взял трубку и принялся отрывисто отдавать распоряжения.　

Я взглянул на Бэлу Викторовну. В маленьком пухлом кулачке она зажимала розовый платок, а в глазах ее блестели слезы.