После того как мы расстались с Панасом Юхимовичем, мне не хотелось оставаться одному, и я решил заглянуть в партком шахты. В такое время там по обыкновению бывает Василий Захарович.　

С парторгом я познакомился в поезде. После демобилизации, погостив у матери, я поехал в Донбасс к родителям моего фронтового друга Клима передать привет от сына и заодно подыскать себе где-нибудь работу. Василий Захарович, мой сосед по купе, высокий смуглолицый мужчина, оказался интересным собеседником. Он — парторг шахты и целые сутки, что мы ехали вместе, рассказывал о своей «Капитальной», но я только недоуменно моргал: для меня непостижимы были все эти «штреки», «гезенки», «бремсберги», «зумпфы», «пары». Чувствовалось, что этот человек, как поэт, влюблен в свой край, в людей, с которыми ему приходится работать. И чем больше он говорил, тем властнее, казалось, вселялся в мою душу мир незнакомого и заманчивого. Я смутно представлял те тоннели, которые прокладывает человек под землей, те машины, которые мчатся в кромешной тьме, рубят уголь, гонят в недра воздух.　

Побывав у родителей Клима, я приехал на шахту «Капитальная». Шахтерский поселок мне сразу не понравился. Я родился и вырос в небольшом селе на берегу стремительной речки, вода которой сводит судорогой тело даже в самые жаркие дни. На одном берегу ее желто-голубой луг, а на другом — плотной стеной стоят вечнозеленые ели. А тут, в поселке, под ногами жестко шуршал шлак, улицы — с редкими низкорослыми деревцами. А дальше — холмистая степь и спрятанный за нею небольшой городок Терновск.　

Меня поселили в общежитии, длинном двухэтажном здании под красной черепичной крышей. Над поселком гудел ветер, в воздухе стояла серо-коричневая мгла. Вечером, возвратясь из учебного комбината, мне ничего не оставалось делать, как слушать вой ветра и думать, думать…　

Но потом незаметно привык. Тем более, что воздух над поселком очистился, зазеленела, зацвела кругом степь, пригретая ярким южным солнцем, защелкали в кустарниках соловьи, такие же неугомонные, как и в нашем селе… Но главное, что привязало меня к поселку надолго, — это моя новая работа. Постепенно, день за днем я из неопытного ученика превращался в проходчика подземных недр, о которых так увлекательно рассказывал в поезде Василий Захарович…　

Но парторг не только помог мне поступить на работу. В том, что из меня вышел шахтер, и его немалая заслуга. Василий Захарович стал частым гостем в общежитии под черепичной крышей, а потом и я начал бывать в его просторной холостяцкой квартире. Мы подружились. Трудно сказать, что нас связало, но, по-моему, наши долгие беседы по вечерам о книгах, о музыке, о фронте…　

Я много рассказывал о себе, хотя моя биография была самая короткая: учился, окончил десятилетку и поступил в военно-авиационную школу. В последний год войны попал на фронт. Там и познакомился с Климом, моим будущим командиром звена. Свой первый боевой самолет я получил что называется прямо из его рук.　

— Принимай, Миша, сокола, — весело сказал он, подводя меня к новенькому истребителю. — Будем охотиться за фашистской дичью…　

Едва я успел понюхать пороха, как война кончилась.　

Василий Захарович всегда внимательно слушал, но порою я замечал, что он думает о чем-то своем; склонит голову набок и смотрит мимо меня в широкое окно общежития. Однажды, совсем неожиданно для себя, я разоткровенничался.　

— Хочу жениться, Василий Захарович, — сказал я, смущаясь и краснея.　

— Так в чем же дело? — открыто посмотрел он мне в лицо. — Тебе, как проходчику, квартира обеспечена.　

— Квартира мне не нужна.　

— Не нужна?!　

— Да. Она поступает в горный институт. И жить придется врозь.　

Василий Захарович долго и как-то напряженно молчал, потом поднял на меня глаза, полные тоски, и тихо сказал:　

— Я вот живу…　

Мне стало как-то неловко. Василий Захарович считался закоренелым холостяком. Кое-кто пытался заговорить с ним на эту тему, но парторг либо отшучивался, мол, спешить некуда, либо вообще ничего не отвечал. Я тоже хотел узнать, почему у Василия Захаровича нет семьи, да все никак не решался спросить об этом. А вот сейчас он сам открывал мне душу…　

— Наше последнее свидание запомнилось навсегда, на всю жизнь… — тихо говорил парторг, зажимая между пальцами погасшую папиросу. — Мы прощались в степи, за шахтой… Где-то умирали люди, земля гудела от грохота вражеских танков и взрывов снарядов, но среди наливающихся колосьев пшеницы, где мы бродили всю ночь, стояла волшебная тишина… И не верилось, что вот через несколько часов я уйду на призывной пункт и наши встречи с Бэлой прекратятся. Мы жили с ней в одном доме, ходили в одну школу и никогда надолго не расставались. А тут между нами пролегли военные версты… Письма шли долго и не всегда находили адресатов. Так однажды и меня не нашло письмо Бэлы — наш полк попал в окружение. Я долго не имел возможности писать, а за это время Бэла эвакуировалась в тыл и мы потеряли друг друга, — он взял папиросу и жадно затянулся.　

— И вы ее не нашли?　

— Я искал ее долго и упорно… И наконец нашел… Она живет в Костроме, у нее двое детей: мальчик и девочка.　

— А муж есть?　

— Погиб во время автомобильной катастрофы.　

— Давно это случилось?　

— Года три тому назад.　

— Простите, а почему же она вас не дождалась с войны?　

— После окружения я не сразу вернулся в Донбасс. Несколько лет жил и работал на Севере.　

— Но ведь теперь можно что-то решить?　

Василий Захарович тяжело вздохнул, и я впервые уловил в его взгляде безнадежность. Он сидел молча и, склонив голову набок, неподвижно смотрел перед собой.　

Через некоторое время, будучи в квартире парторга, я увидел на столе письма.　

— От нее? — поинтересовался я и невольно прочитал обратный адрес на конверте, написанный　крупным женским почерком: «гор. Кострома, ул. Речная, 19, Яровицкой Бэле Викторовне».　

— Да.

— Так, значит, она пишет?! — спросил я.　

— Мы больше о прошлом, о довоенном… — ответил Василий Захарович, принимаясь ходить по комнате.　

— А как же с настоящим?　

— Оно не от меня зависит в данном случае…　

— Но пытались ли вы, Василий Захарович, сделать первый шаг?..　

— Разве я должен его делать? — быстро спросил он, останавливаясь напротив меня.　

«Неужели он не может понять, — подумал я, — что для нее невероятно трудно, мучительно тяжело теперь, в таком ее состоянии, вернуться к любимому в прошлом человеку…»　

— Нет, Василий Захарович, вы должны сделать этот шаг.　

— Ты считаешь, что я могу заменить ее детям отца?　

— Уверен, что сможете! — запальчиво произнес я, а сам подумал: «Он стал мне отцом и братом, а для детей любимой женщины и подавно…» — И мой совет вам, Василий Захарович, сказать ей об этом.　

— Все это гораздо сложнее, Миша, чем тебе кажется. — Он вздохнул, отходя от меня к окну. — И тут не я, а Бэла должна решать…　

Василий Захарович не прав, в этом я был уверен, ибо только что узнал причину, которая встала перед ним непреодолимой преградой. «Разве нельзя ему помочь»? Дома у меня созрел план — написать Бэле Викторовне. Несколько дней я вынашивал письмо в голове и, когда оно было готово, взялся за перо. Ничего лишнего, одни лишь факты были положены в основу моего рассказа о парторге: о его большой любви, о нашем разговоре, об отношении ко мне и к другим шахтерам…　

О письме Василий Захарович ничего не знал. Это было моей тайной: зачем лишний раз тревожить его сердце?　

Больше о Яровицкой парторг не вспоминал, будто он мне ничего и не рассказывал. К тому же вскоре произошли события, которые на некоторое время отвлекли меня от личных дел Василия Захаровича. В горкоме партии, куда меня вызвали, я узнал, что горняки нашей шахты собираются выдвинуть мою кандидатуру в народные судьи.　

Эта неожиданная новость свалилась на меня как снег на голову. Что я знаю о работе народного судьи? Совсем мало. Правда, учусь в юридическом институте, но учебу только начал, и еще рано выбирать, кем быть: судьей, следователем или прокурором. Я — шахтер и неплохо умею взрывать породу, ставить крепь, настилать пути, пробивать под землей штреки и уклоны.　

Все это я сбивчиво высказал Василию Захаровичу, с которым мы только что вышли из горкома партии.　

— В своем скоростном штреке я принесу больше пользы…　

Теплая улыбка тронула смуглое лицо Василия Захаровича.　

— Тебе, Михаил, хотят доверить целый район, судьбы людей, а ты волнуешься за свой штрек. Там и без тебя справятся.　

«Они-то справятся, — тревожно подумалось мне, — а вот справлюсь ли я?»　

* * *

В парткоме было тихо. Я осторожно открыл дверь в кабинет Василия Захаровича. Он стоял в глубине комнаты, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел в окно.　

— Проходи, Осокин, — сказал он, не оборачиваясь.　

За окном чернели бункера, а внизу к ним прильнули отяжелевшие от угля темные коробки вагонов. И где-то справа, невидимый из окна, мощно пыхтел паровоз.　

— Ну как? — спросил Василий Захарович и повернул ко мне голову. — Дела принял?

Я молча кивнул, с удивлением вглядываясь в карие глаза парторга: в них было выражение большого счастья. Неужели мое вступление на судейский пост так обрадовало его?　

— Приехала Бэла, — сказал Василий Захарович, и голос его дрогнул от волнения.　

Я крепко пожал ему руку и подумал о своем письме.