Панас Юхимович сидит в старом буковом кресле и не спеша курит папиросу за папиросой. Здесь ему все знакомо до мелочей: фиолетовые пятнышки на письменном приборе, потертые обложки кодексов, неторопливый перестук часов, извилистая трещина на потолке… В этом кабинете прошло почти полжизни. И вот он должен оставить его навсегда. Уйти. Как же он будет жить теперь? Его ждет новое, неизвестное, к которому надо еще привыкнуть. Не станет же он спать до десяти утра, облачаться в халат и, брюзжа, слоняться по комнатам. А что еще остается пенсионеру?
«Не рано ли он подался на покой?» — Панас Юхимович морщит бронзовый от загара лоб, приглаживает пышные запорожские усы, будто для того, чтобы не торчали так лихо…
Наверное, нет. Стар и слаб стал, куда от этого денешься? Работы в суде много. Одна писанина сколько времени занимает. За долгие годы судейства он написал не меньше сотни томов различных бумаг. Ему уже трудно писать. Глаза далеко видят, а вблизи все сливается, прыгает. Теперь он не может, как раньше, подолгу принимать посетителей, быстро рассматривать запутанное уголовное дело, а вечером поехать на шахту и прочитать лекцию.
Да и выдержки не хватает. Куда там! Не так давно назвал подсудимого вором и жуликом. Он, конечно, и есть вор и жулик, и притом самый отъявленный, а называть судья его так не может. Судья должен обладать железной выдержкой. Как-то дал понять адвокату, что слишком затянул выступление, что пора кончать. Тот обиделся.
Что ни говори, а правильная эта формулировка — «пенсионер по старости». Панас Юхимович выпрямился, встал, прислушался. Неужели никого еще нет? Вышел в канцелярию. Никого. Посмотрел на часы. Без пятнадцати девять. Почему же новенький не идет? Неужели точность соблюдает, ровно в девять прибудет? Да и секретари не являются, почувствовали, что старый судья в отставке. А он все равно пришел чуть свет, в восьмом часу, и сидел вот так без дела столько времени. Чудак ты, чудак. Мог бы прийти к девяти, а то и попозже.
В коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и вошла секретарь суда Маша Шутько.
— Панас Юхимович, — затараторила она. — Ах, как весело выборы вчера проходили! — и замолчала, увидев полную пепельницу окурков. Она виновато подошла к Панасу Юхимовичу, заглянула ему в глаза. — Вам же курить врач запретил, почему же вы, а?..
Он накрыл маленькую худую ручку Маши широкой шершавой ладонью, благодарно глянул в ее неспокойные большие глаза и сказал:
— Ничего, Маша… Кто-то там пришел.
Я стоял и рассматривал уже знакомую мне тесную канцелярию. Выбежала Маша и громко, торопливо спросила:
— Вы к Хоменко?
— Добрый день, Маша! — повернулся я к ней.
— Ах, здравствуйте, Михаил Тарасович! Не узнала…
Маша юркнула за невысокий деревянный барьерчик и, гремя ключами, принялась отпирать железный сейф.
Из кабинета вышел Панас Юхимович. Он был бодр и подтянут.
— Поздравляю, Михайло Тарасовичу, — он молодцевато шагнул ко мне и крепко пожал руку. — Ну что ж, принимай…
За две недели стажировки я уже знал комнаты суда, но Панас Юхимович повел меня осматривать их заново. В кабинете он указал на книжный шкаф с застекленными дверцами.
— Тут ты найдешь все, только не ленись, читай.
Панас Юхимович подошел к шкафу, открыл дверцы, начал показывать:
— Тут криминальное право, там — гражданское, а вот здесь — трудовое и административное.
Он долго толковал мне, что где лежит, какая книга хорошая, а какая так себе. Но в общем выходило, что все нужно читать.
В зале судебных заседаний мы задержались надолго.
Это была длинная комната, заставленная скамьями с низкими спинками.
— Скамьи, кажется, рассохлись? — спросил я.
— Подновить надо, — посоветовал Панас Юхимович.
На возвышении стоял широкий длинный стол, покрытый зеленым сукном.
— Да, багато слышал этот стол, — заметил Панас Юхимович. Он положил руку на скатерть и сразу как будто повеселел.
— Помню такой случай, — улыбнулся Хоменко. — Еще советских кодексов не было, нашлись «мастера», из меди ковали кольца и продавали их как золотые. Суд решил: поскольку золотые перстни покупают только буржуи, подсудимых оправдать.
— Ничего не скажашь, логично, — засмеялся я.
Слева к стене был приделан барьер, за ним скамья подсудимых, рядом маленький стол для адвоката, справа, напротив, — другой такой же столик для прокурора.
— А помните вы свое первое дело? — спросил я Панаса Юхимовича. И признался, что меня волнует это «первое дело».
— Помню. А волноваться не надо. Надо не только добре, назубок дело знать, а и сердцем его почувствовать. Тогда ты и решишь его справедливо.
— А порядок судебного процесса?
— Это не страшно. Если и собьешься, то секретарь поможет или прокурор с адвокатом. А потом научишься.
Панас Юхимович то шутливо, то серьезно долго рассказывал о судейских делах, а я, заглядевшись на снежинки, которые роем вились за окном, представил себе, что это носятся бумажные листы, которые исписал старый судья. И мне предстоит то же.
«Какое это все же надо иметь чутье, — думаю я, — чтобы в самом зародыше отличить честность от подлости, правду от лжи». У Панаса Юхимовича оно, наверное, выработалось за долгие годы судейства, а у меня? Вот в забое — там другое дело. Постучал в кровлю — и уже знаешь, что в ней таится… Хотя не всегда: и не бунит, и будто бы все хорошо, а через минуту ложняк так и сыпанет…
В суде тоже немало ложняка, а с ним нужно бороться, нужно научиться вовремя находить его…
— Э, да ты меня не слушаешь? — прервал мои мысли Панас Юхимович.
— Слушаю и думаю.
— Це добре, — Панас Юхимович погладил пышный ус и, улыбаясь, нравоучительно добавил: — Думающий судья — настоящий судья.
— Во всяком случае, это не я…
— Не криви душой, Михайло Тарасович, — вдруг повысил он голос, — так судья никогда не должен говорить, ни при каких обстоятельствах. Тебе трудно, сомнения одолевают, а ты добивайся, ищи. И семь и двадцать семь раз меряй, а режь только один раз.
Данилыч тоже примерно так говорил, когда обучал меня искусству проходки, но там это проще: взял рулетку и отмеряй сколько твоей душе угодно. А тут разве есть такая рулетка, чтобы измерить человеческую судьбу? Наверное, есть. Иначе как бы Панас Юхимович смог долгие годы решать дела? Не дождавшись моего ответа, он, дымя папиросой, рассудительно продолжал:
— Почаще заглядывай в кодексы. Ты будто бы и знаешь закон, но проверить себя никогда не помешает…
«Правильно: кодексы — вот та рулетка…» — думал я.
— И само собой разумеется, что судья должен чутко прислушиваться и к своей совести, и к своему разуму, и к своему правовому сознанию…
— И к народным заседателям, — добавил я.
— Чудово, Михайло Тарасович! — воскликнул Панас Юхимович, бодро вставая. — Все это ты знаешь не хуже меня. А теперь идем, посмотришь архив…
Вечерело. Мы вышли на улицу. Снег нежно выбелил землю и крыши. Люди шагали по мостовой, протаптывая дорожки. Где-то рядом гудел бульдозер, расчищая путь.
Панас Юхимович рассказал мне историю Терновска. Раньше здесь было село, в котором жили шахтеры и хлеборобы. В тридцатых годах построили крупную шахту, а позднее — центрально-обогатительную фабрику, или, как ее сокращенно называли, ЦОФ. Сельские хаты остались по ту сторону терриконов, а новые каменные дома поднялись на ровном месте между железной дорогой и холмом. Незадолго до Отечественной войны поселок был преобразован в город.
В конце главной улицы — Шахтной — туманно вырисовывалось шестиэтажное здание ЦОФ, а правее, будто невесомые, темнели две островерхие шапки терриконов. Вершины их были черны, а покатые плечи выбелила зима. За фабрикой главная улица круто поворачивала влево и вела на вокзал мимо белых домиков с садиками, мимо серых зданий, складов.
Мы шли по улице медленно: не столько нас задерживал снег, сколько люди. У Панаса Юхимовича было множество знакомых, которые с ним то и дело здоровались.
От центрально-обогатительной фабрики, напротив которой располагался административно-бытовой комбинат шахты «Центральная», мы повернули обратно. Панас Юхимович показывал здания, называл организации, которые в них размещены. Я не замечал, как шло время. На улице по-прежнему было людно.
Около кинотеатра «Горняк» мы расстались. Я направился на шахту, Панас Юхимович — домой. Мы шли в разные стороны, но, очевидно, думали об одном и том же — о только что состоявшемся приеме-передаче участка народного суда.
За городом было видно, как днем. Снег покрыл поля, дорогу. Я быстро шел напрямик по пушистой целине. Снег набивался в туфли, попадал в рукава, но мне было необыкновенно радостно.
Поселок будто растворился в снежной белизне, его прямые улицы потеряли свои очертания.