В городке заговорили об аресте Семиклетова и Берковича. Распространились слухи, будто начальник ОБХСС Бова выследил завбазой и, когда тот зарывал свои сокровища в землю, поймал его с поличным. Потом будто Семиклетов пытался скрыться на «Волге», но был задержан, а машину все-таки удалось угнать его двоюродному брату — студенту торгового института.　

Мне хотелось узнать, что в этих слухах было правдой, а что выдумкой, и я позвонил капитану милиции Бове. Он, по-видимому, не думал делать тайну из своих подвигов, так как сразу же согласился встретиться со мной.　

— После работы буду в суде, — весело сказал Бова. — Тебе, как участнику операции, послужившей началом разоблачения крупной шайки расхитителей, я выложу все, даже и то, что я никаких подвигов не совершил и никого не выследил.　

* * *

Беркович на первом же допросе «сознался».　

— На базе мне передали сахар, — сказал он, зябко потирая руки в рыжих крапинках, — а я вместо того, чтобы этот сахар вернуть обратно, либо дооприходовать, решил продать, а деньги присвоить. Куда тут денешься, виноват…　

Но факты говорили о другом. Товары магазинам, как правило, отпускал помощник заведующего базы, но на этот раз сахар выдал сам Семиклетов. Простое совпадение? Не похоже.　

Софа Лесник, допрошенная как свидетель, показала, что сахар в магазин завезен поздно вечером. Заведующий Беркович обычно ей поручал принимать товары, а тут даже накладной не показал и распорядился на второй день открыть магазин пораньше, так как людям нужен сахар… С такими же предосторожностями месяца два тому назад заведующий завез вино, часть которого оказалась без накладной, — это установил Андрей Ляшенко. Он попросил ее «не проходить мимо подобных случаев», и она, помня их уговор, позвонила ему, как только поступил сахар. И по всему видно, что не напрасно позвонила…　

Но все это были лишь косвенные улики, с помощью которых Семиклетова не изобличить… Правда, на базе полным ходом шла ревизия, и если будет установлена недостача… А если нет, если все будет в порядке? Тогда грош цена косвенным уликам…　

Бова не хотел полагаться на «авось», не имел права. В подтверждение вины Семиклетова, а может быть, и его невиновности, предстояло еще собрать не одно доказательство. А для этого в первую очередь следовало проверить, на какие средства завбазой построил дом, чья же все-таки «Волга», которая стоит у него в гараже? Проверку капитан милиции решил начать с обыска и, получив санкцию у прокурора, отправился на местожительство Семиклетова.　

Обыск, на который так рассчитывал начальник ОБХСС, ничего существенного не дал. Особняк был обставлен скромно: ни ковров, ни ценностей, ни стильной мебели… Или Семиклетов спрятал ценное имущество, или его вообще не было.　

— А где же «Волга»? — поинтересовался Бова, обнаружив пустой гараж.　

— Машина не моя, а брата, он ее забрал, — рассудительно объяснил Семиклетов.　

— Откуда же деньги взял брат на машину? Ведь он студент.　

— Счастливый случай: выиграл на облигацию.　

Больше Бова ни о чем не спрашивал Семиклетова. Он постоял во дворе, подумал, посматривая по сторонам. Везде асфальт, добротные подсобные помещения, сад с подвязанными и подрезанными деревьями, цветочная клумба перед затейливым крыльцом, и вокруг всего этого густой, выше человеческого роста забор. «От кого прячется? — спросил себя Бова. — От людей», — и тут же распорядился задержать Семиклетова, а сам остался, чтобы поговорить с соседями.　

Соседи знали немногое. Одни недоуменно разводили руками: ничего, мол, не ведаем… Другие пускались в предположения: при небольшой зарплате и такие хоромы — тут что-то не то…　

Бове нужны были факты, и притом — сегодня. Иначе завтра Семиклетова придется отпустить, несмотря на некоторые косвенные улики. Капитан милиции медленно шагает по Пионерской улице, заложив руки за спину. Рабочий день уже давно окончился, в окнах светятся огни. Люди сделали свое дело, выполнили задание и теперь, как говорится, заслуженно отдыхают. А вот ему нельзя. О каком отдыхе может быть речь, когда нужно распутывать дела Семиклетова.　

Вдруг Бова услышал шаги и обернулся, за ним шла женщина, закутанная темным платком. Капитан милиции посторонился, уступая узкий тротуар, и женщина торопливо проследовала мимо. Бова не спеша пошел следом, пока она не завернула в переулок.　

— Товарищ капитан, — послышался голос из темного переулка.　

Бова всмотрелся и увидел в тени забора женщину в платке, которая только что его обогнала, и подошел к ней.　

— Я вас слушаю, — сказал он, чуть наклонясь, чтобы рассмотреть ее лицо.　

— Вы видели во дворе клумбу? — тихо спросила она, отворачиваясь в сторону.　

— Да.

— Правда, аккуратная клумба?　

— Ничего.　

— А вы знаете, кто с ней все время возится?　

— Нет. 　

— Сам Семиклетов.　

— И что же из этого?　

— А вы поинтересуйтесь, почему он так заботливо ухаживает за клумбой.　

— Наверное, любит цветы.　

— Тогда почему же, кроме клумбы, больше нигде не видно ни одного цветка: ни в саду, ни в доме.　

— Я этого совершенно не заметил.　

— А соседи вот заметили, — сказала женщина. И капитан не увидел, а почувствовал, как озорно блеснули ее раскосые глаза. — До свидания, — и быстро пошла вдоль забора.　

— И это все? — нагоняя ее, торопливо спросил Бова.　

— Я больше ничего не знаю, — сказала женщина. Голос ее прозвучал настолько утвердительно, что капитан милиции сразу же замедлил шаг и остановился. Несколько минут он не двигался с места, размышлял о том, что же все-таки предпринять: взять понятых и раскопать клумбу? Вряд ли это следует делать, не допросив Семиклетова. Но и медлить нельзя.　

И потом надо же убедиться насчет цветов. Может быть, неизвестная женщина помогает раскрыть преступника или просто хочет завести в заблуждение.　

После некоторых раздумий, Бова решительно зашагал к особняку. На улице горели одинокие фонари, и со всех сторон раздавался лай собак. Вокруг усадьбы Семиклетова лежала густая темнота, и только под самой крышей особняка освещался номер. Бове хотелось как можно быстрее осмотреть двор, сад и клумбу, но небольшой рост сводил все его усилия на нет, и он громко постучал в калитку. Открыла жена Семиклетова, полная нестарая женщина.　

— Какая-нибудь лампа или фонарь у вас найдется, хозяюшка? — спросил Бова.　

— Пойду поищу, — хмуро сказала она и ушла в дом.　

Через минуту хозяйка вернулась и дрожащими руками подала шахтерскую надзорку. Капитан милиции взял лампу, обошел вокруг дома, заглянул в сад, цветов там нигде не было. Лишь на клумбе, прижавшись друг к другу, пестрели увядающие астры, прихваченные солнцем гвоздики, и только на самой середине буйно цвели темно-красные георгины. В пустом гараже капитан милиции обнаружил лопату. Можно было приступить к раскопкам. Однако без понятых этого делать не следовало, и Бова опять отправился к соседям. Вскоре он вернулся в сопровождении трех мужчин. Бова расстегнул ворот кителя, поплевал на руки и, взявшись за держак лопаты, деловито произнес:　

— Начнем.　

Жирные комья земли рассыпались на сером асфальте, а лопата все глубже уходила в клумбу, с хрустом подрезая корни цветов. Все напряженно молчали. Наконец капитан милиции выпрямился, отставил лопату в сторону и начал вытирать потное лицо.　

— Разрешите мне, — предложил свои услуги один из понятых.　

Клумба была небольшая, метра три в диаметре, но раскапывалась медленно. Лопата перешла в руки второго понятого, но в земле ничего не попадалось, кроме сплетенных корней да мелких камешков. Никто не заметил, как к группе людей на дворе присоединился мальчик лет четырнадцати. Он вызвался сбегать домой за ломиком. И поскольку никто не возражал, вприпрыжку побежал через улицу. Он жил напротив и быстро возвратился. Мальчик не захотел уступить никому свое орудие и рьяно принялся долбить нераскопанную часть клумбы. И вдруг послышался какой-то треск, будто сломалась сухая палка. Все насторожились. Луч фонаря скользнул вдоль ломика.　

— Здесь что-то есть. — крикнул мальчик.　

Через несколько минут из земли была извлечена большая стеклянная банка с извилистой трещиной. Бова бережно поднял находку и поднес ее ближе к свету.　

— Там в середке что-то чернеет! — ликовал мальчишка. Когда баллон очистили от земли, то оказалось, что внутри его действительно что-то есть. Находку внесли в дом и осторожно положили на стол. Жена Семиклетова шумно вздыхала, приговаривая:　

— Да что же это такое, боженька ты мой?..　

На нее никто не обращал внимания, все окружили стол и, не спуская глаз с рук капитана милиции, который пытался открыть широкую, плотно пригнанную пробку, подавали разные советы.　

— Пробку нужно чем-то обмотать, — предложил один из присутствующих, — хотя бы вот этим, — и он подал капитану холщовое полотенце, которое принес с кухни.　

Последнее предложение пришлось как нельзя кстати. С помощью полотенца Бова без особого труда выдернул пробку и, запустив руку внутрь баллона, извлек оттуда стеклянную банку. Она была запечатана точно такой же пробкой, как и баллон, и Бова, имея уже навык, ловко открыл ее.　

— Уж не золотой ли ключик там спрятан? — сострил понятой.　

— Все может быть, — заметил Бова, вытаскивая сверток, плотно замотанный в пергаментную бумагу. Понятые, мальчишка и даже жена Семиклетова как завороженные смотрели на пальцы капитана милиции. Тускло поблескивая, обвертка шелестела и медленно разворачивалась.　

И вот наконец, ко всеобщему изумлению, на столе блеснули золотые монеты и кольца, засверкали голубыми и зелеными огнями две пары сережек, а из пергамента вываливались тугие свертки сотенных бумажек.　

— Теперь посчитаем, — улыбнулся Бова, раздавая пачки денег понятым.　

Считали усердно, осторожно разъединяя слежавшиеся ассигнации.　

— Аккуратная упаковочка, — иронически заметил понятой, покручивая кончики усов, — ни сырость, ни плесень нипочем.　

— А у меня какие-то блеклые попались, — сказал　Бова, отодвигая в сторону стопку пересчитанных кредиток.　

Когда подсчет закончился, капитан милиции подвел общий итог: в банке хранилось сто сорок семь тысяч рублей. Потом рассортировали золотые монеты, среди них были царской чеканки десятирублевки и американские доллары, всего шестьдесят штук, а вот остальные — тридцать три желтых кружочка — никому не были известны, и поэтому в протоколе записали: «золотые монеты без наименования».　

Тем временем к дому подъехала машина, и в комнату вошел старшина милиции.　

— Прибыл за вами, товарищ капитан, — ловко козырнул он. — Больше часа ищем вас…　

— Что-нибудь случилось? — спросил Бова.　

— Жена ваша уж очень беспокоится, товарищ капитан…　

Бова впервые за весь вечер глянул на часы, они показывали без четверти три…　

* * *

Арест Семиклегов внешне воспринял спокойно. Золото и бумажные деньги, которые предъявили ему для опознания, не произвели на него сколько-нибудь заметного впечатления.　

— Мало ли кто мог зарыть в клумбу стеклянные банки, — бесстрастно пожал он плечами.　

— Кто же, кроме вас? — спросил Бова.　

— Вы — сыщики, вам и карты в руки…　

— За клумбой ведь ухаживали только вы?　

— Иногда поливал цветы.　

— А вскапывал кто ее?　

— Нанимал рабочих.　

— Кого именно?　

— Сейчас уже не помню.　

Своей невозмутимостью Семиклегов подчеркивал, что ему все безразлично, в том числе и его судьба.　

— Можете обвинять меня в чем угодно и как угодно, — часто повторял он, закрывая воспаленные глаза. — Меня это совершенно не интересует…　

Допросы Семиклетова превращались в пустую трату времени, и Бова прекратил их. «Не лучше ли снова заняться Берковичем? — подумал он. — Может быть, тот, узнав об аресте своего сообщника, даст правдивые показания?»　

Когда Берковича ввели в кабинет начальника ОБХСС, он еще с порога стал открещиваться от своего дружка.　

— Какой нахал, — восклицал он. — Какой нахал.　

— Кто? — спросил Бова.　

— Да этот ирод, Борис Иванович…　

— Наверное, где-нибудь и у вас золотые доллары припрятаны…　

— Что вы. Откуда у Берковича могут быть деньги? Спросите у меня, видел ли я вообще эти проклятые доллары?　

— Оба вы одинаковые.　

— О, мы разные. У него капитал, а у меня что? Судимость. А почему? — спросил Беркович, садясь на привинченный к полу стул.　

— Вот и расскажите об этом, — предложил Бова.　

— А затем что?　

— Признание смягчает наказание. И потом следственные органы будут в состоянии точно определить, сколько средств похитил Семиклетов, а сколько — вы. От этого тоже зависит размер наказания.　

— Что я там похитил? Слезы одни.　

— Слезы тоже бывают крупные…　

— Крупными слезами я плакал всю жизнь, а воровал — мелочь. Моя покойница-мать торговала в ларьке, и когда мне было тринадцать лет, впервые сильно побила меня. И за что, вы думаете? Неправильно дал сдачи, хотел копейку украсть… После этого мать мне твердила каждый день: «Всегда будь честен, и ты будешь счастлив». И я это понял и был счастлив, пока не повстречался с этим иродом, Борисом Ивановичем… Он зашел ко мне в ларек с бутылкой душистого коньяку, которого я и во сне не видел, подпоил, уговорил, опутал… И я, дурак набитый, согласился принять «левый» товар. Теперь уже не помню, что это был за товар, но я не забыл, что всю выручку до копейки отнес Борису Ивановичу. Он опять угостил меня коньячком, что всю память отбирает, а когда утром я надел пиджак, чтобы идти на работу, то нашел в нем деньги. Он мне их тайно подсунул. Так вот попал я в когти этого ирода, Бориса Ивановича…　

— А дальше что было? — спросил Бова.　

— Что потом могло быть? — горько улыбнулся Беркович. — Я потерял честь и стал самым несчастным человеком на свете. Каждый звонок в квартиру пугал меня, мне казалось, что идут за мной. Я рад был бы отвязаться от Бориса Ивановича, но куда там. Он сделал из меня послушного теленка, я и слова против него сказать не смел…　

— Какое количество товаров и откуда вы похитили?　

— У меня память, как у ребенка: уже все позабыл…　

— Что же вы помните?　

— О, я хорошо помню, как у меня в ларьке появились сотрудники ОБХСС. Они нашли кипу ситца, на которую не было документов. Я сказал, что ситец мне передали на базе (так меня учил говорить Борис Иванович). И представьте — поверили. Обвинили меня в попытке хищения и дали пять лет. И я был рад, что ниточка оборвалась, и этот ирод, Борис Иванович, оставит меня в покое, и больше не надо будет продавать его опостылевшие «левые» товары. В заключении пробыл два года и девятнадцать дней, и меня выпустили по амнистии, да еще со снятием судимости. Тут-то всем слезам моим вроде бы и конец, устроился дворником. Вы посмотрели бы, гражданин начальник, как сердилась моя жена… «Чем кормить детей будешь?» — кричала она. — Но я все вытерпел, и был счастлив. И дети были сыты, старший сын пошел работать, жена устроилась торговать газированной водой, а младших детей — их у меня трое — отдали в детсадик.　

Но счастье длилось недолго. О моем освобождении узнал Борис Иванович и прислал письмо из Терновска, куда он перебрался после того, как меня посадили. Он настойчиво приглашал к себе. «Не　поеду!» — сказал я. Но жена подняла такой шум, такой гвалт, что я сдался. Встретил меня Борис Иванович словно брата родного. Дал денег взаймы, помог найти квартиру и устроил на работу. Сначала все шло хорошо. Больше полгода я был продавцом в магазине, и ни о каких махинациях Борис Иванович ни разу не заикнулся. Потом меня повысили и я стал помощником заведующего магазином. И опять все пошло по старому: душистый коньячок, левые товары… Даже вспоминать не хочется…　

— А надо, — сказал Бова.　

— Знаю, что надо, — согласился Беркович. — Трудно мне было изворачиваться, поэтому Борис Иванович добился повышения. Все-таки у завмага больше возможностей для сделок, чтобы о них никто не знал…　

— Какую выгоду вы имели от реализации похищенных товаров?　

— Ой, какая там выгода, — замахал руками Беркович. — Всю выручку забирал себе Борис Иванович, а мне сотню-другую даст, и ладно. Поэтому-то у него — золото, а у меня — слезы.　

— С кем, кроме вас, состоял в преступной связи Семиклетов?　

— Чего не знаю, того не знаю…　

* * *

После долгих запирательств Семиклетов наконец признался в большинстве совершенных им преступлений. Уныло глянув на капитана милиции, он сказал:　

— Вы не только клумбу, но, как мне кажется, и все мои грехи раскопаете.　

— Не один я раскапываю, Семиклетов: честные люди помогают…　

— Неужели эти честные и о моем золоте пронюхали?　

— Конечно.　

— Кто же они?　

— Не знаю, — сдвинул плечами Бова.　

И это была правда: в то время он действительно еще не разыскал эту женщину, а затем она сама пришла к нему в милицию. Но когда Бова в разговоре со мной упомянул о незнакомке с раскосыми глазами, которая остановила его в переулке, я сразу же подумал о младшей Чергинец. Ее глаза. И потом, она первая, раньше других, сообщила о нечистоплотности Семиклетова… Тогда на ее сообщение я махнул рукой, а выходило, что сделал это совсем зря. Черная душа Семиклетова могла быть разоблачена гораздо раньше… А теперь она стала еще черней. И даже в своих показаниях ему не задавалось хоть немного обелить ее.　

…Родителей он не помнил, жил и воспитывался у дяди, скупого и алчного. Окончив школу, молодой Семиклетов поступил учеником столяра на мебельную фабрику. Прошел месяц, и ученик вручил дяде свою первую получку. Дядя взял деньги, недовольно приподнял седую бровь и спросил:　

— А доход какой же?　

Племянник ответил, что никаких доходов у него нет и не будет. Тогда дядя сказал:　

— Кроме зарплаты, надо иметь еще и доход, и раз его на фабрике нет, поищем для тебя другое место.　

Дядя был главным бухгалтером ресторана и вскоре там же пристроил своего племянника. Семиклетов стал кухонным рабочим. Зарплата у него была меньше, чем на фабрике, но дядю это вполне устраивало. Племянник таскал из кухни не только помои для свиней, но и куски мяса и масла. Несколько месяцев он верой и правдой служил своему наставнику, а потом решил позаботиться о себе и стал сбывать на сторону краденые продукты. Так продолжалось недолго: дядя обнаружил обман.　

— Ты далеко пойдешь, — сказал он племяннику.　

Предвидения дяди сбылись. Семиклетов, действительно, преуспел в стяжательстве и наживе. Он работал буфетчиком, продавцом, экспедитором, помощником завбазой и, наконец, заведующим базой. И везде, где можно было урвать, украсть, он не задумываясь шел на преступление.　

В карманах хищника оседали крупные суммы денег. Часть из них он с помощью спекулянтов обратил в золотые монеты.　

Приехав в Терновск, решил построить дом. Для вида взял ссуду, и в течение полутора лет особняк был готов. Еще ему хотелось иметь машину, но купить ее побаивался. «Дом и машина — это уж больно заметно», — рассуждал он про себя. В это время умер дядя. Семиклетов поехал на похороны и встретился там с сыном покойного, студентом торгового института. Раньше он мало обращал внимания на своего малолетнего двоюродного братца, а когда стал жить самостоятельно, то и вовсе забыл о его существовании. Но тут матерый жулик смекнул, что неплохо бы приблизить к себе студента. Замысел увенчался успехом. Студент, потерявший отца, потянулся к двоюродному брату, к его теплому участию и ласке. Через некоторое время он приехал на каникулы к Семиклетову. В особняк были приглашены знакомые, и завбазой не мог нахвалиться своим дорогим гостем. Теперь все знали, что у Семиклетова есть бедный родственник — сирота и студент. Можно было приступать к осуществлению своего замысла. Семиклетов опять обратился к знакомым спекулянтам, и те где-то достали ему облигацию, на которую выпал крупный выигрыш — «Волга»…　

И вот студент снова в гостях у брата. Семиклетов, радостно улыбаясь, объявил ему о выигрыше. Но тут же вздохнул, пригорюнился.　

— Лучше бы и не надо этого выигрыша, — расстроенно произнес он.　

— Почему же, Борис Иванович? — удивился студент.　

— Народ теперь пошел недоверчивый, всякое могут подумать… Вот если бы ты, братец, выиграл эту самую «Волгу», тут, как мне кажется, другое дело.　

Семиклетов долго охал, ахал, грозился сдать облигацию в сберкассу или подарить машину какому-то детсаду и незаметно для студента уговорил его взять облигацию и объявить о своем выигрыше. Так студент стал фиктивным владельцем «Волги».　

Много махинаций совершил хищник, и, чтобы раскрыть их до конца, предстояла большая кропотливая работа.　

Почему случилось так, что жадный стяжатель смог творить свои грязные дела? Это волновало меня и всех. И первый, кого решили спросить об этом, был начальник орса Хомут.　

Вопрос о борьбе с расхитителями социалистической собственности по инициативе Ткачева был вынесен на обсуждение партийно-хозяйственного актива. Отчитывался Хомут. Он привел внушительные цифры недостач и растрат по магазинам, а потом обрушился на торговую комиссию, которая слабо занимается своими основными обязанностями, а порою пытается подменить работников орса. Куда клонит Хомут? Неужели он думает убедить актив, что от плохой работы председателя торговой комиссии Осокина — все беды в орсе?　

После докладчика выступило человек пять. И никто не предъявил претензий торговой комиссии. Зато фамилия Хомута называлась все чаще и чаще, а Андрей Ляшенко почти все свое выступление посвятил начальнику орса.　

— В торговлю пробрались матерые расхитители, — сказал бригадир, стуча по трибуне увесистым кулаком. — Но товарищ Хомут не только не преградил им путь, а завел в орсе такие порядки, которые были на руку проходимцам.　

— Неправда! — крикнул Хомут с первого ряда.　

— Нет, правда, Антон Антоныч, — энергично возразил Андрей и, выйдя из-за трибуны, приблизился к краю сцены. — Почему в течение двух лет не было на базе ревизии? — спросил он, обращаясь к Хомуту, и, не услышав ответа, продолжал ставить вопросы: — Почему там бесконтрольно хозяйничал Семиклетов? Почему назначили на теплое место завмага Берковича, судившегося ранее за кражу? Молчите, товарищ Хомут…　

Андрей говорил дельно, с горячим задором, ему шумно и долго аплодировали. Он торопливо сошел со　сцены и сел рядом со мной, возбужденный и чем-то недовольный.　

— Беззубо получилось, — шептал он мне, отирая платком пот с загорелого лба. — Нужно было поставить вопрос о привлечении Хомута к суду за беспечность и ротозейство…　

— Следующим выступает прокурор, и он, наверное, скажет об этом, — успокоил я бригадира.　

Однако мое предположение не сбылось. Кретов покритиковал начальника орса, а под конец обрушился и на меня.　

— Осокин тоже потакает расхитителям, — гневно говорил Кретов. — Во время подготовки шахт к зиме вор Ксюшкин расхищает ценный строительный материал — кирпич, а народный суд под председательством Осокина, по сути, освободил вора от наказания. Это же, товарищи, неслыханно. Товарищу Осокину пытались разъяснить его ошибку, но он, видите ли, не желает слушать и стоит на своем…　

Хриплый отрывистый голос прокурора, изогнутый крупный нос придавали всей его фигуре солидную суровость, и, по-видимому, многие были согласны с ним…　

Ткачев не пошел на трибуну, встал за столом президиума и заговорил глухим басом, не скрывая своего беспокойства по поводу положения дел в орсе.　

— Видимо, придется вам, товарищ Хомут, держать серьезный ответ перед народом, перед партией, — заявил он под аплодисменты. Андрей Ляшенко хлопал в ладони громче всех.　

Свою речь секретарь горкома, как всегда, окончил призывом к повышению темпов угледобычи. Он не обмолвился ни единым замечанием насчет меня. Неужели поверил?　

* * *

В последнее время Кретов звонил ко мне редко, в суд посылал Титенко, с которым теперь мы и решали многие вопросы. И вдруг на второй день после актива позвонил.　

— Зайди часов в шесть, — хриплым басом сказал он. — Поговорим.　

— Хорошо, Потап Данилович, — сразу же согласился я и с надеждой подумал о том, что Кретов, наконец, понял, как неправильны и нелогичны наши отношения, и решил, что так долго продолжаться не может. Идя к прокурору, я был уверен: понимание между нами будет найдено и мы начнем работать по-новому, в полном контакте.　

* * *

Я пришел раньше минут на семь и сразу же зашел в кабинет прокурора. Кретов сидел в своем кожаном кресле, вспотевший и багровый, а сбоку у стола склонился секретарь горкома Ткачев. Его большие руки неподвижно лежали на зеленом сукне.　

— Садись, Михаил Тарасович, — пригласил Ткачев, не оборачиваясь. Я озадаченно присел на стул с другой стороны стола, ожидая продолжения разговора, который уже, видимо, начался давно: в кабинете стоял табачный дым и было душно.　

— Прокурор и народный судья в городе — это первые законники, — медленно, ни к кому не обращаясь, проговорил Ткачев. — Они и сами живут по закону и требуют соблюдения закона от кого бы то ни было. А что же у вас получается?　

— Суд делает все, Денис Игнатьевич, чтобы дела разрешались правильно и только по закону… — сказал я.　

— Вот-вот… прокурор по закону сажает расхитителя в тюрьму, — перебил меня Кретов, — а суд освобождает его. Тоже выходит по закону? Кто же нас поймет, товарищ Осокин? Что нам скажут шахтеры?　

— Шахтеры просили освободить Ксюшкина.　

Но Кретов пропустил мое замечание мимо ушей, продолжая наступать.　

— А решение по делу Колупаева и других домовладельцев — к чему оно привело? Сейчас никто не　сдает в наем жилье. Так мы помогаем комсомольским стройкам!　

— Ко мне приходил бригадир Андрей Ляшенко, — сказал Ткачев, — и предложил хорошую идею: провести собрание на поселке шахты «Комсомольской». Думаю, что жители пойдут нам навстречу. Непременно пойдут…　

— Сомневаюсь, — буркнул Кретов, откидываясь на спинку своего кожаного кресла. — Но суть даже не в конкретных делах, а в том, что товарищ Осокин не прислушивается к советам старших, порою ведет себя не как подобает судье, вмешивается не в свои дела…　

— Во что же я вмешиваюсь?　

— Например, в дело Яровицкой.　

— Потому что вы обвиняете лишь на предположениях.　

— Мы имеем не только предположения, а целую цепь косвенных улик, которые с максимальной вероятностью уличают Яровицкую в совершении тяжкого преступления, — почти торжественно сказал Кретов, словно выступал в суде. — И пора бы вам, товарищ Осокин, усвоить этот глубоко научный метод оценки доказательств.　

Ткачев с интересом вслушивался в наш спор, но тут удивленно глянул на меня. «Что же ты, Михаил Тарасович, учишься в институте, а в теорию не вникаешь?» — казалось, говорил его взгляд.　

— Метод, который применяете вы, Потап Данилович, ничего научного в своей основе не содержит, — об этом я и читал да и на практике вижу. Впрочем, так понимают и некоторые другие юристы.　

— Панас Юхимович?　

— И он тоже. Знаете, что он сказал? Всего одно слово: «Ерунда».　

— Вот-вот… ерунда, — хрипло рассмеялся Кретов.　

Но Ткачев не только не засмеялся, он даже не улыбнулся, его крупное лицо было непроницаемым. И, видя это, Кретов, угомонился, давая возможность мне ответить.　

— Вину нужно доказать точно, неопровержимо, — громко заговорил я. — И всякие рассуждения о том, что не обязательно устанавливать объективную истину по каждому делу, а достаточно лишь максимума вероятности, не подходят. Такой метод стоил нам дорого в годы культа личности. Он оправдывал произвол и беззаконие, а вы продолжаете цепляться за эту теорию, потому что с ней вам легче работается. Истину нужно кропотливо отыскивать, а вероятность в любом деле есть, ее легче приспособить там, где нет настоящих, убедительных доказательств. От этой самой вероятности и пошло горькое изречение: «Был бы человек, а дело найдется»…　

— А факты у вас есть? — наконец перебил меня Кретов.　

— Имеются, — сразу же ответил я. — Разве вы, товарищ прокурор, нашли истину по делу Яровицкой? Разве вы доказали вину этой женщины, прежде чем решить ее судьбу? Нет, ничего этого вы не сделали и все свое обвинение в краже денег из магазина построили на предположениях. Но не хотите в этом признаться, хотите спрятаться за разными рассуждениями о «максимальных» и прочих вероятностях. — Кретов приподнимался и садился, что-то хотел сказать, но перебить ему меня не удавалось. — Если вы такой поборник справедливости и законности, товарищ прокурор, почему же вы не арестуете опасного преступника Колупаева? Почему вы верите маловероятным сплетням, а не верите людям, шахтерам, в словах которых — святая истина. Вы думаете, такая деятельность укрепляет государство?　

— Это уж слишком! — взорвался Кретов.　

Я замолчал, чувствуя, что хватил через край. Ну и пусть! Кретов поет свои старые песни, не видит вокруг себя перемен…　

— Спор у вас серьезный, — задумчиво сказал Ткачев, вставая. — И мы постараемся перенести его на бюро горкома.