В народный суд поступает много писем. Новые письма, новые заботы… Каждый день у меня на столе пухлая, пообтертая папка, в которой один к одному сложены исписанные листы бумаги с приколотыми конвертами. Сегодня папка была тощей и я думал быстренько с ней разделаться. Но на первом же письме застрял. «Уважаемый товарищ народный судья! Всесоюзный розыск сообщил мне адрес работы моего мужа Плетня Григория Остаповича…» Мне сразу как-то не поверилось, что это тот Плетень. Мало того, что он отравил жизнь сестрам, так он еще и беглый отец! Исполнительный лист, приложенный к письму, не оставлял на этот счет сомнений: двадцать пять процентов из заработка должен был платить Плетень каждый месяц на содержание своего сына, и вот уже около трех лет, как он этого не делает.　

В таком случае проверка не требовалась, здесь нужно было действовать. Я вызвал судебного исполнителя. Вчера он должен был по решению суда вселить в дом Чергинец-старшую, но почему-то мне об этом не доложил еще. В кабинет вошел Олекса, так называл его Панас Юхимович. Седой и уже сгорбленный, он стал около стола, тщательно отводя от меня свой взгляд.　

— Садись, Алексей Алексеевич, — пригласил я его.　

Он мельком глянул на папку с бумагами и глухо проговорил:　

— Вчера казус случился, Михаил Тарасович.　

— Какой казус?　

— Взял я двух понятых, и только мы подошли к калитке, как младшая — с кочергой на нас…　

— Не пустила?　

— Истина.　

— Акт составили?　

Алексей Алексеевич кивнул.　

— Плетень был дома?　

— Стоял на крыльце. Руки за спиной и нос кверху, мол, попробуйте только…　

Я показал Алексею Алексеевичу исполнительный лист. Он не спеша прочитал его с обеих сторон и удовлетворенно сказал:　

— Дельно.　

— Что же тут дельного?　

— Разыскан милицией за неуплату алиментов, скрывался. Можно дело возбудить.　

— И в тюрьму его?　

— Истина.　

— А сестры Чергинец помирятся.　

Алексей Алексеевич кивком согласился со мной.　

— А как же насчет сына Плетня? Должен он получать от отца на свое воспитание или не должен?　

— Истина, должен. Но что с Плетня возьмешь? Он не работает, и имущества у него никакого.　

Это так. Но взыскать алименты с него было необходимо. Я предложил Алексею Алексееевичу вызвать в суд Плетня и взять от него подписку о том, что он немедленно пойдет работать. Судебный исполнитель полностью согласился со мной, но не уходил. Его волновало неисполненное решение, он хотел вызвать милицию и с ее помощью унять младшую сестру.　

— Обойдемся без милиции, — сказал я. — Сегодня нас вряд ли ждут, а мы и явимся часа в три.　

Мы пришли на улицу Пионерскую. Под стать своему названию, это была самая молодая улица в городе. По сторонам ее, словно траншеи, тянулись открытые канавы для водопровода, около наспех сколоченных из горбылей заборов лежали груды шлака и разного строительного мусора. Кое-кто уже высадил тоненькие деревца.　

Во дворе Чергинец мы появились внезапно.　

И вдруг на веранде с треском открылась дверь и из нее вырвалась младшая Чергинец, размахивая руками. Понятые попятились к калитке.　

— Не пущу! — истошно кричала младшая сестра. — Это мой дом!　

— Не делайте глупости, Вера Савельевна, — предупредил я ее. — Мы пришли исполнить решение суда, а сопротивление карается законом.　

В это время в дверях показался Плетень.　

— Брось, Вера, не шуми, — приказал он. — Не видишь — сам судья пришел.　

— Никого не пущу! — наступала она на Алексея Алексеевича. — Не позволю!　

С опаской поглядывая на слишком энергичные жесты ее рук, судебный исполнитель остановился. Я поднялся на крыльцо.　

— И стоит вам, товарищ судья, ввязываться в это дело, — упрекнул меня Плетень, продолжая закрывать своим телом вход в дом.　

— Не мне, а вам, товарищ Плетень, не следует ввязываться в чужую семью.　

— Вера — моя жена.　

— У вас жена и сын есть, а вы забыли о них.　

Плетень оторопел, моргнул рыжими ресницами, и его острый кадык нервно дернулся. Я решительно шагнул вперед, и он дал мне дорогу, отступив в коридор.　

— Что же ты пускаешь их? — несся отчаянный вопль младшей сестры.　

Дом оказался гораздо просторнее, чем он представлялся мне на плане, когда мы рассматривали его в суде. Четыре комнаты, составлявшие в общей сложности около шестидесяти квадратных метров, вполне могли удовлетворить и сестер и их мужей, если бы они были у обеих. Две комнаты со стороны улицы подлежали передаче в собственность старшей сестры. И это сразу бросилось в глаза: полы в них не покрашены, а стены не побелены. В меньшей комнате стояли железная кровать с матрацем и сломанная этажерка в углу; в большей, кроме стола, ничего не было.　

— Чьи вещички? — деловито спросил Алексей Алексеевич.　

— Все тут наше: и дом, и мебель, — сердито бросила младшая сестра.　

— Тогда заберите свою мебель, — предложил ей Алексей Алексеевич.　

Но она демонстративно повернулась, крикнула:　

— Пусть подавится ею!　

— Так чьи все-таки вещи? — спросил Алексей Алексеевич, начиная сердиться.　

— Да наши, — сказала старшая сестра. — Вместе жили и пользовались ими.　

— В общем, вселяйтесь, — распорядился судебный исполнитель и уселся за непокрытый стол составлять акт.　

Я был уверен, что с сестрами Чергинец все уладилось и больше мне не придется заниматься их делами.　

* * *

Через несколько дней судебный исполнитель пришел за советом: как быть с Плетнем? Срок, данный ему для устройства на работу, истек, а он сидит дома. Нужно было принимать меры, а какие? Алексей Алексеевич упорно толковал о привлечении Плетня к суду.　

— Посидит с годик — поумнеет, — доказывал он. — Истина.　

Это был самый легкий выход из положения, и уже поэтому я не спешил прибегать к нему. Надо помочь его жене воспитывать сына.　

Я позвонил Василию Захаровичу и попросил у него совета.　

— Вчера я был у Плетня дома, — сказал Василий Захарович. — Потом заезжал к тебе и в суд, и домой, но нигде тебя не нашел.　

— Мы с Панасом Юхимовичем были на вечере вопросов и ответов на «Красной Звезде», — объяснил я.　

— Так вот: дело серьезное, — продолжал Василий Захарович, выслушав мое объяснение. — Оказывается, сын Плетня, на которого он должен платить алименты, вовсе не его сын. Плетень женился сразу же после демобилизации на женщине с ребенком и усыновил этого ребенка. Прожили они вместе немногим больше трех лет, и вдруг объявился первый муж — отец сына. Так Плетень лишился семьи. Он ушел в общежитие, работал грузчиком в порту. Но бывшая жена подала в суд, и с Плетня взыскали алименты. И он платил по двадцать пять процентов несколько лет — это при живом-то отце!.. Потом махнул на все рукой и уехал.　

— Почему же он раньше об этом не сказал?　

— А что бы это дало? Плетень советовался и с судьями и с прокурором, и ему сказали, что алименты взысканы с него правильно.　

— По-моему, это несправедливо…　

— Вот и нужно помочь ему.　

— Ну, а зачем он вмешивается в дела сестер?　

— Неправильные сведения: в споре сестер Плетень соблюдает полный нейтралитет. А вот младшая сестрица, та никак не может смириться с решением суда. И мне кажется, давай сделаем так: проведем собрание граждан той улицы, где живут сестры, доложим людям все факты, и пусть они решают…　

Я согласился и взялся организовать собрание.　

Алексей Алексеевич идею с собранием назвал фантастической и привел веские доводы:　

— Во-первых, там еще настоящей улицы нет, — сказал он, — во-вторых, неизвестно, где проводить это собрание, и, в-третьих, младшая Чергинец никогда на него не явится. Истина.　

И все-таки я решил попробовать. Алексея Алексеевича попросил разыскать председателя уличного комитета (если такой существовал) и пригласить его ко мне. Через три дня в суд пришла женщина, председатель уличного комитета, и доложила, что она уже договорилась о проведении собрания в клубе горноспасательного отряда.　

— А когда лучше всего это сделать? — спросил я.　

— В выходной. Часа в три дня.　

Важно, чтобы на собрание явилась младшая сестра, — высказал я опасения Алексея Алексеевича.　

— А как же, явится! Я уже с ней говорила. Мы им такую баню устроим, — и председатель уличного комитета решительно, по-мужски взмахнула рукой.　

Но собрание не состоялось.　

Следом за председателем уличного комитета примчалась Чергинец-младшая.　

— Как же это получается, товарищ Осокин, там уже какое-то собрание собирают, хотят меня на весь город опозорить, — шумела она.　

Я недоуменно, будто это меня не касалось, пожал плечами и как можно равнодушнее спросил:　

— А почему Плетень не работает?　

— Оформляется, с завтрашнего дня идет на работу.　

— Куда же?　

— Грузчиком на угольный склад. И вот квитанция на двести рублей, сама послала алименты, — она положила на стол квитанцию, и, смущаясь, неожиданно сказала: — Он развод будет брать, и мы поженимся.　

— Это хорошо, — снова одобрил я. — Только почему же сам Плетень не пришел?　

— Стыдно ему, Михаил Тарасович… «Вот до чего я дожил, — говорит, — был рабочим человеком, а стал　тунеядцем… Теперь-то уже он будет трудиться за двоих.　

— У меня к вам большая просьба: не обижайте сестру.　

— И пальцем ее не трону…　

— Сестра вам еще много добра сделает.　

— Ничего я не хочу от нее.　

— Она детей ваших нянчить будет…　

— Да что вы, Михаил Тарасович, — смущенно взмахнула руками посетительница, и ее широкоскулое лицо загорелось румянцем.