Заявлению Колупаева был дан ход. Из областной прокуратуры выехал старший следователь. Странная поспешность. Хотя для отыскания истины она не во вред. Быстрее проведут следствие — скорее опровергнут клевету. Следователем оказалась Пашкеева — женщина с тяжелыми косами вокруг головы и очень светлыми глазами. Я рассказал о том, как посещал меня Колупаев. Пашкеева внимательно слушала. Когда я закончил, она спросила:　

— И это все?　

— Да.

Пашкеева принялась записывать мои показания.　

— А еще где-нибудь вы встречались с Колупаевым?　

— Что-то не припоминаю.　

Я в самом деле не помнил о других встречах с Колупаевым, кроме как в суде.　

— Например, около столовой, — подсказала следователь. — Той, что напротив кинотеатра.　

Я подумал и припомнил. Да, однажды случайно мне встретился Колупаев, как и другие жители города встречаются на улице.　

— Почему же вы сразу об этом не сказали? — и ее глаза задержались на моем лице.　

— Но какое это имеет отношение к кляузе?　

— Я считаю, что имеет, — значительно произнесла Пашкеева. — О чем вы говорили с Колупаевым?　

Только сейчас я ощутил всю невыгодность своего положения. Разговор был, и притом такой, который можно истолковать по-всякому. Колупаев тогда предложил: «Не желаете ли свеженького пивца?» Я удивленно глянул на него и ответил, что не пью. «Тогда водочки?» Я прошел мимо и больше между нами не было сказано ни одного слова.　

— Разве вы не помните? Вы ему сказали, что на «мелочи не размениваюсь». А Колупаев подтвердил: «Справедливо делаете», — она выдержала паузу. — Так ведь было?　

— Это ложь!　

— Возможно, — Пашкеева осторожно, чтобы не испачкать протокол, положила свою авторучку на край бумажного листа. — Но то, что Колупаев собрал с одних истцов по сто рублей, а с других — по двести, — правда, восемнадцать человек подтвердили…　

— Вот за это его и нужно судить, — сказал я. — Такие действия Колупаева следует квалифицировать как подстрекательство к даче взятки…　

— Спасибо за совет, — вежливо поблагодарила меня Пашкеева. — Но я об этом еще не думала.　

— До разговора с вами я знал, что Колупаев получил двести рублей у отца Ляшенко и вернул их обратно, — продолжал я, желая высказаться до конца. — Теперь положение еще больше осложняется: Колупаев совершил серьезное преступление, обманув многих доверчивых соседей, и он должен быть привлечен к уголовной ответственности. Если же вы этого, товарищ следователь, не сделаете, я сам добьюсь, чтобы Колупаева судили как опасного преступника.　

Пашкеева по-прежнему смотрела на меня безразлично, будто и не слышала моего заявления.　

— Это вы, товарищ Осокин, посоветовали Андрею Ляшенко организовать обсуждение Колупаева на собрании жителей поселка?　

— Андрей сам предложил провести такое собрание.　

— И вы не возражали?　

— Наоборот — поддержал.　

— Но ведь Колупаев показывает, что все собранные с жильцов деньги — две тысячи пятьсот рублей — он отдал вам.　

— Ложь!　

— А если кто-нибудь поверит в эту ложь?　

— Одного человека можно иногда ввести в заблуждение, но целое собрание никогда!　

— Были времена, когда на собраниях честных людей называли врагами народа, — запальчиво сказала она, и ее глаза вдруг обрели цвет, темнея.　

— То совсем другое дело, — сказал я почти обрадованно. Со мной заговорил человек, открывший　частицу своей души, и ничего, что она ошибается, сравнивая совсем разные собрания. — Все зависит от того, кто и как доложит собранию, — продолжал я. — Во времена культа личности людям говорили о врагах народа от имени государства, и не верить этому было невозможно. А Колупаев от имени кого скажет? Только от своего собственного. Но люди-то ведь знают, кто такой Колупаев?　

Прошло немногим больше минуты, Пашкеева снова смотрела на меня безразличными глазами, но теперь я уже был уверен, что это напускное, иногда присущее самой профессии следователя. Она не спеша взяла авторучку и склонилась над протоколом.　

Пока она писала, я думал о том, что судья должен разбираться, с кем и как говорить, что судью могут использовать нечестные люди для своих махинаций — ведь об этом меня предупреждал Ткачев, — а некоторые честные люди, заведенные в заблуждение, примут ложное за правдивое, и тогда разрушится доверие, а с ним и право судить. Значит, надо научиться понимать людей, чтобы вовремя отличить негодяя от честного человека.　

— И последний вопрос к вам, товарищ Осокин, — прервала мои мысли Пашкеева. — Вы на меня не сердитесь? Это уже чисто женский вопрос.　

— Нет. Совсем нет, Виктория Станиславовна.　

Теплые искорки метнулись в настороженных глазах старшего следователя: или оттого, что ей пришелся по душе мой ответ, или оттого, что она осталась довольна результатами расследования.　

После допроса я зашел в кабинет к Титенко. Он уже приехал из Караганды и заканчивал расследование дела Лозуна.　

Лозун признался в убийстве матери и отчима — эта новость уже дошла до меня. Но, наученный горьким опытом, я не столько интересовался признанием, сколько другими доказательствами, которые уличают преступника. Мне хотелось ознакомиться с материалами, собранными помощником прокурора. У него на столе лежали два толстых тома.　

— Скоро в суд? — спросил я, показывая на дело.　

Титенко оторвался от бумаг, приветливо улыбнулся.　

— Все снова осложнилось, — сказал он и устало вздохнул.　

— Как? Опять не признается?　

— Хуже. Вот уже целую неделю Лозун отказывается принимать пищу. Врач говорит, что такое состояние бывает при психическом заболевании.　

— А нет ли здесь со стороны Лозуна симуляции болезни?　

— Чтобы узнать об этом, придется назначить судебно-психиатрическую экспертизу.　

— Длинная история, — заметил я. — Месяца на два, а то и больше.　

— Другого выхода нет.　

— Если Лозун решил затянуть дело путем симуляции, то он от этого ничего не выиграет.　

— Я так тоже думаю, — согласился Титенко. — Шахтеры пишут нам письма, в которых требуют расстрелять убийцу. Не думаю, чтобы к их голосу не прислушались.　

— Конечно, прислушаются, — сказал я и попросил: — А теперь разреши мне, Николай Иванович, поподробнее ознакомиться с материалами доследования.　

Вместо ответа Титенко пододвинул мне второй, еще не подшитый том дела.　

Оказалось, что Лозун не выехал из Караганды поездом, как он говорил в суде, а вылетел самолетом за три дня до совершения преступления. Это подтверждалось точно. В корешке билета, который был взят в Карагандинском аэропорту, значилась его фамилия. Климова вначале утверждала, что в ночь с 12 на 13 февраля Лозун был у нее, но, когда узнала, в чем он обвиняется, и увидела корешок билета, сразу же сдалась и рассказала правду. Больше того: сдался и Лозун.　

— Я все предусмотрел, но забыл о билетах! — воскликнул он, когда ему предъявили корешки, и уже больше не отпирался…　

Он признался, что стер следы пальцев со стаканов и бутылки, которых касался, что похитил у отчима облигации трехпроцентного займа на девятнадцать тысяч рублей и сдал их в разных сберкассах, часть денег израсходовал на свои нужды, главным образом на пьянки, остальные спрятал в подвале дома; там их и нашли при обыске.　

Платок в самом деле, как и показывал в суде Лозун, принадлежал его соседке Оле, у которой пошла носом кровь, и она вынуждена была воспользоваться им. Платок был забыт ею в комнате убийцы. И то, что группа крови девушки Оли и потерпевшего Гарбузова оказалась одинаковая — просто совпадение. Если бы не другие доказательства, история с платком стала бы решающим звеном для Лозуна, и он смог бы оправдаться. 　

— Это у меня тонко было задумано, — хвастал убийца.　

Но как ни хитрил Лозун, а спрятать концы все-таки не сумел, и теперь уже не имело значения: будет он признаваться или отказываться. Цепь косвенных улик сомкнулась вокруг него.　

Сейчас меня заинтересовало: что за человек Лозун? Титенко потрудился над этим, собрав исчерпывающие сведения, которые были не менее нужны, чем все то, что изобличало преступника.　

Еще шла война, когда Лозун окончил десятилетку и приехал в Донбасс. Здесь он поступил в горный техникум. Люди все отдавали для защиты Родины, не щадя жизни, напрягая силы, чтобы быстрее разгромить врага. Одни лучше работали, другие лучше учились. Но девятнадцатилетний Лозун не чувствовал никакого морального долга перед народом. Он пропускал занятия, получал двойки, пьянствовал и вел себя как хулиган. Одну девушку он жестоко избил и был за это исключен из техникума. Но Лозун пустил слезу, раскаялся, и его приняли обратно.　

После окончания техникума он был направлен на шахту, получил должность помощника начальника участка.　

По призыву комсомола в Донбасс на восстановление шахт приехала Светлана Ткаченко. Встретила Лозуна, вышла за него замуж. Вместе они прожили всего несколько месяцев. Потом Лозун уволился с работы, утверждая, что его там не оценили как специалиста, и перевелся в другое место. Светлану он не спешил вызывать к себе, ссылаясь на то, что у них на шахте нет жилья. А примерно через год ей пришло письмо якобы от друга Лозуна из Кузбасса. В нем была горестная весть. Неизвестный «друг» сообщал, что Лозун погиб в шахте во время катастрофы. В письме подробно рассказывалось о похоронах, к нему была приложена справка шахтного комитета. Так Светлана стала вдовой. Вскоре строительство шахты было закончено и она перевелась в другой трест.　

Лозун цинично признался Титенко, что он не создан для супружеской жизни, что ему «больше месяца не нравилась ни одна женщина». Но на очной ставке со Светланой он вдруг воскликнул: «Светочка, прости!».　

Я листал и листал дело, и его страницы жгли мне пальцы. Единственным утешением оставалось, что к Лозуну применят закон, предусматривающий высшую меру наказания. Этому уроду не было места среди людей. Титенко подсчитал, что после окончания техникума и до совершения преступления Лозун работал в тринадцати местах.　

Я удивился, почему раньше не раскусили этого мерзавца, почему не призвали его к ответу. Может быть, и удалось бы столкнуть его с преступного пути. Я убежден, что нет ничего сильнее и влиятельнее, чем слова людей — сила коллектива.　

* * *

На скамье подсудимых Ксюшкин, отец шестерых детей; тот Ксюшкин, о котором шла речь во время моего отчетного доклада на шахте «Наклонная». Он обвинялся по статье второй Указа от четвертого июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Используя то обстоятельство, что Ксюшкин являлся возчиком, он систематически в течение двух месяцев похищал со склада стройматериалов кирпич, и при обыске у него на дому обнаружено 460 штук кирпича — так говорилось в обвинительном заключении. Признавал это и Ксюшкин, он только дополнил, что «хотел переложить трубу» в своей квартире: старая не годилась, дымила. Сомнений не было: Ксюшкин — вор. А между тем на вора он походил меньше всего. Пребывание под стражей не сгладило его внешнего вида. У него было обветренное лицо, темные руки с огрубевшими мозолями и широкая спина под сатиновой рубахой. Незрячий левый глаз объяснял, почему он при таком довольно крепком сложении работал возчиком. Я смотрел на подсудимого и не мог отделаться от мысли, что за стенкой, на противоположной стороне от отца, сидят пятеро притихших его дочерей, от трех до пятнадцати лет; сын находился в зале (ему исполнилось восемнадцать). Что станет с ними, если отнять у них отца хотя бы на время? И можно ли его отнимать? Указ, по которому обвиняется Ксюшкин, предусматривает не ниже десяти лет лишения свободы. И он применяется неуклонно, без скидок.　

«Вор, расхищающий народное добро, есть тот же шпион и предатель, если не хуже», — процитировал Кретов.　

В зале ахнули, когда он потребовал от суда назначить Ксюшкину пять лет лишения свободы: «здесь налицо повторное, квалифицированное хищение». При этом прокурор оговорился, что он учитывает «содеянное подсудимым и его личность», потому и просит наполовину меньше, чем в санкции статьи второй указа.　

Я объявил внеочередной перерыв, и суд вышел из зала.　

Все молчали. Никто не глядел друг на друга: почему-то было стыдно. Наконец Кретов, будто извиняясь, пробурчал:　

— Не мне же это надо. Накажем одного, другим неповадно будет.　

Опять замолчали. Потом народный заседатель Валентина Ивановна, пожилая женщина, сказала:　

— Можно по-разному наказать: по справедливости либо…　

— Вот-вот, по-справедливости, — перебил ее Кретов скороговоркой. — Стало быть, по закону. А он суров и не дает нам права делать скидки.　

— Правильно, товарищ прокурор, нечего с ворами возиться, — поддержал Кретова другой народный заседатель, бухгалтер из техснаба треста.　

— А с детьми Ксюшкина кто же будет возиться? — строго спросила бухгалтера Валентина Ивановна.　

— Младших можно определить в детдом, а старшие с матерью проживут.　

— Вы на детей, товарищ народный заседатель, смотрите, как на косточки на счетах: одну — туда, другую — сюда.　

На помощь бухгалтеру пришел Кретов:　

— По-вашему, Валентина Ивановна, преступников надо миловать. Так?　

— Преступники бывают разные, есть такие, что и снисхождения заслуживают.　

— Вот-вот… По-вашему, и Ксюшкин заслуживает?　

Тут вмешался я и сказал Кретову, что он не вправе спрашивать мнение народного заседателя перед разрешением уголовного дела. Кретов обиделся, заявил, что он никому не позволит выгораживать расхитителей.　

В зале восстановился порядок, но гнетущая тишина была хуже беспорядка. Прокурора слушали очень внимательно, словно хотели понять, почему Ксюшкину полагалось пять лет.　

Потом выступил общественный защитник Панас Юхимович. Он согласился с Кретовым: расхитителей социалистической собственности, подрывающих основы нашего государственного строя, надо привлекать к суровому наказанию. Но нельзя смешивать настоящих расхитителей и мелких воришек, нельзя закрывать глаза на личность… Панас Юхимович говорил метко и остро. Он не упустил случая сказать о суде буржуазном, где украдешь железную дорогу — сенатором станешь, а за кусок хлеба посадят в тюрьму. Другое дело в социалистической стране. Крупным расхитителям у нас нет никакой пощады. Но кирпичи? Да еще когда холодно? Ксюшкин инвалид, мало зарабатывал, а семья у него — дай бог каждому. И чтобы не было холодно… украл. Все люди осудили его, в первую очередь — он себя. Спора нет: надо наказать Ксюшкина. Но справедливо. Прокурор говорил, что закон суров. Правильно. Он только забыл сказать, что советский закон самый гуманный и позволяет судьям избрать любое наказание. Тут Панас Юхимович сослался на письмо руководства шахты «Наклонная», в котором оно ходатайствовало не лишать свободы Ксюшкина и попросило суд избрать Ксюшкину условную меру наказания.　

В зале люди оживились, повеселели. В последнем слове подсудимый, опустив голову и переминаясь с ноги на ногу, сказал:　

— Виноватый я, граждане-товарищи… Но прошу смягчения, детишки ведь у меня… — он смахнул слезу, выкатившуюся из незрячего глаза, и грузно сел.　

Через полтора часа я огласил приговор: три года лишения свободы условно с испытательным сроком в пять лет.