Только мы закончили рассмотрение гражданских дел, как в кабинет вошла Маша и сказала, что приехала машина с шахты «Наклонная». Там сегодня должен был состояться мой отчет о работе народного суда. Я отпустил народных заседателей и поспешил на улицу. Истцы, ответчики уже разошлись, и только Чергинец-младшая и Плетень стояли во дворе.

— Мы не подчинимся вашему незаконному решению, — крикнула Чергинец-младшая.

Я промолчал и сел в кабину рядом с шофером. Машина сразу же тронулась, увозя меня от злобных взглядов новоиспеченных супругов.　

Я ничуть не сомневался в справедливом решении. На суде столкнулись две сестры и их защитники: Торчковский и Панас Юхимович. О деле сестер пошли разговоры в городе, оно приобретало всеобщий интерес. Одни были на стороне младшей сестры: дескать, старой деве улыбнулось счастье, нашелся человек, так зачем же им мешать… Но таких людей было не так уж много. Большинство стояло за старшую сестру, несправедливо выброшенную на улицу. Панас Юхимович присоединился к большинству, и общее собрание швейной мастерской уполномочило его выступить в суде.　

Показания старшей Чергинец и соседей-свидетелей внесли ясность: дом строили обе сестры сообща, и, следовательно, делить его нужно пополам…　

Последняя надежда у ответчицы рухнула, а Чергинец-старшая все всхлипывала. Я спросил, почему она плачет. Она встала и, растирая тонкими худыми пальцами слезы по щекам, ответила:　

— Я вот все думала, как моя сестра изменилась… А из-за чего? Все из-за дома этого проклятого… Вот если бы, пока мы тут судимся, наш дом сгорел и пришли бы мы с сестрой на пепелище, обнялись бы да и заплакали…　

Кто-то в зале заметил со вздохом:　

— Частная собственность!　

Но тут подхватилась младшая сестра:　

— От нее все можно ожидать, она может и поджечь: чужое ведь, не жалко!　

Я был удовлетворен результатами рассмотрения этого дела. По решению суда старшей сестре достались две комнаты, и теперь она, наконец, сможет успокоиться. Испытывая некоторую усталость, я радовался быстрому бегу трехтонки вдоль густо разросшейся посадки.　

Мы подъехали к одноэтажному клубу, напоминавшему механическую мастерскую своей непомерной длиной и сплошными окнами с лицевой стороны. Позади клуба — темно-серый терриконик. До поселка было не меньше полукилометра, и я подумал: собрались ли шахтеры на мой отчетный доклад?　

Но клуб был полон. На небольшой сцене стол, напротив — шахтеры. От такой близости я почувствовал себя, как на наряде, уверенно и спокойно. Я просто рассказал о довольно сложных вопросах устройства и деятельности суда. А когда речь зашла о делах на шахте, зал одобрительно зашумел.　

— Ваша шахта по геологическим условиям — самая трудная, и вы, товарищи, хорошо работали. Но вам мешают прогульщики, пьяницы и лодыри, — и я назвал несколько фамилий. В зале засмеялись: судья, оказывается, знал их «кадры». А я мысленно поблагодарил председателя шахтного комитета: «Молодец, примеры дал, что надо…»　

— Нужно за них браться по-рабочему, всерьез, — продолжал я, — и если требуется помочь — помогу. А теперь прошу сказать, что вы думаете о работе народного суда.　

Посыпались вопросы. Спрашивали о прогрессивке, о ремонте квартир, о переводе на другие работы, об оплате отпуска.　

Выступали активно. Много жалоб было по поводу переводов с одной работы на другую. Нужно начальнику участка — и он посылает навалоотбойщиков откатчиками.　

Шахтеры просили меня навести порядок. Затронули и существующие законы.　

— Не пойму я, как это без разбора дают сроки, — сказал пожилой человек с крапинками угольной пыли на лице. — Вы тут, товарищ судья, говорили, что десятник лесного склада получил десять лет. Правильно, ворюга. Торговал налево и направо. И на суде не повинился. А вот судили Лупореву, уборщицу из столовой. Нехорошо она делала, брала иногда продукты из кухни, и ей тоже дали срок. А у нее дите — малолеток. Так как же это выходит, товарищ судья, справедливо или нет?　

Я помнил Лупореву. Она была осуждена за систематические хищения, которые в общей сложности　составляли небольшую сумму. А раз система, вина усугубляется.　

— Или вот еще, — продолжал оратор. — Работал у нас в стройцехе ездовой Ксюшкин. Теперь не работает — посадили. А за что? Взял он себе кирпичей сотни три, там были целые и бой, чтоб, значит, печку переложить. Так неужто и Ксюшкина будут судить? А у него детворы шесть душ, да и сам не такой человек, чтобы не повинился.　

Дело Ксюшкина в суде еще не было, но будет…　

Я сказал об этом и еще объяснил: большой вор или малый, он все равно представляет серьезную опасность. Поэтому и судим мы так строго.　

* * *

Утром меня разбудил телефон. Звонил Андрей Ляшенко. Он просил скорее приехать на вокзал. В магазин завезли партию сахара, часть без накладной. Я попросил машину на шахте. И вскоре ехал в город.　

Андрей бодро шагал по привокзальной площади.　

— Выследил-таки жуликов, — сказал он вместо приветствия.　

— А не ошибаешься?　

— Располагаю точными сведениями. Видишь, Михаил, около магазина выстроился хвост — это за сахаром. Варенье все варят, вот и очередь за сахаром.　

Мы подошли к магазину, он еще был заперт. У входа толпились женщины.　

Андрей объяснил им:　

— Мы депутаты, товарищи женщины, и кое-что должны проверить.　

Открыл нам заведующий Беркович. На его раскрасневшемся лице промелькнул испуг.　

— И вам сахарку? — улыбаясь, спросил он.　

— Да, — весело протянул Андрей. — Весь, что в магазине.　

— Зачем так много? — удивился Беркович.　

— Сто пудов варенья буду варить!　

Беркович, уводя нас за прилавок, спросил:　

— Разрешите открыть магазин?　

— Рановато, еще полчаса до начала торговли.　

— Да. Но мы стараемся побыстрее отпустить рабочий народ.　

Подсобное помещение было забито ящиками, мешками, и только около окна, заделанного решеткой, на свободном месте стоял стол. Я попросил Берковича предъявить накладную на сахар. Он, суетясь, начал искать в столе, приговаривая:　

— Да где же она запропастилась? А, вот, есть, — и протянул мне серый в черных линиях бланк; рука его, в рыжих густых волосинках, мелко дрожала. Я взял накладную. Из нее следовало, что сегодня получено с базы триста килограммов сахара-песку.　

— А в самом деле сколько вы получили?　

— Наверное, столько же, да я и не знаю точно… Софа принимала.　

— Нет, Михаил Семенович, я не принимала сахар, — возразила девушка в белом халате, показавшаяся в дверях подсобки. — Вы сами его получили, сами и привезли.　

— Знаете, спешка, может быть, в накладной что-то и напутано. Но вы не беспокойтесь, сейчас все будет выяснено, — и Беркович схватил трубку. — Мне базу…　

— Мы не беспокоимся, — сказал Андрей. — Положите-ка трубку. — А теперь, Беркович, скажите по-честному: сколько сахару получили?　

Беркович уныло глянул на Софу, на меня и ничего не ответил. Он прислонился к штабелю из ящиков, словно посторонний человек. Мы проверили наличие сахара. В подсобке находилось восемь мешков и за прилавками еще два.　

— Сколько весит один мешок?　

— Сто килограммов, — ответила Софа.　

— Три мешка по накладной, — обратился я к Берковичу. — А еще семь откуда?　

— Здесь ошибка, не иначе. Сейчас спрошу, как это случилось, — и он снова потянулся к телефону.　

Беркович был арестован в тот же день, а в магазине и на базе началась внезапная ревизия. С помощью Андрея Ляшенко следственные органы　нащупали важную нить, и похоже, что она тянулась к запутанному клубку.　

Андрей пришел в суд и шагал по моему кабинету возбужденный.　

— Все ж таки изловил мошенников, — удовлетворенно говорил он. — Конечно, без помощи не обошлось. И как ты думаешь, Михаил, кто мне помог? Та чернявенькая продавщица, Софа Лесник. У нас наладился контакт после случая с вином. Она тогда так и сказала мне, что обвел меня вокруг пальца Беркович. Ну, ничего. Он нас тогда, а мы его теперь. — И еще есть интересные новости, — продолжал Андрей. — Оказывается, эти жулики — старые дружки, они работали в одном райпотребсоюзе где-то в Одесской области: Семиклетов — завбазой, а Беркович — завмагом. Потом Беркович попался и его судили за хищение. Завбазой тоже был замешан в том деле, но против него веских улик не собрали, и он отделался увольнением…　

— Кто же тебе об этом рассказал?　

— Одна продавщица.　

— Софа Лесник?　

— Нет, другая, — лукаво прищурился Андрей.　

— У тебя подозрительно много знакомых продавщиц, — шутливо сказал я, отрываясь от бумаг.　

— Думается мне, что нужно проверку в орсе сделать: нет ли там еще таких, как эти двое…　

— Здорово придумал! — хлопнул я ладонью по стопке жалоб и заявлений. — Ты далеко пойдешь, Андрей!　

— Не дальше шахты, завтра мне в первую смену, — и его загорелое лицо расплылось в улыбке. — У меня есть еще одна идея. Хотелось вытащить «за ушко да на солнышко» Колупаева. Организовать бы собрание на поселке в клубе. Я уже предварительно говорил с комсоргом. Но нужно еще поговорить с домовладельцами, начиная с моего папаши, и уж тогда…　

Андрей продолжал мерять шагами комнату, а я разбирал почту и с удовольствием слушал его планы общественной работы, которые так легко рождались и так много значили…