В тот день, когда мы разбирали дело Лозуна, Кретов дал санкцию на арест Бэлы Викторовны. Я был слишком занят и все откладывал посещение Василия Захаровича. Нужно было поговорить с Бэлой Викторовной, чтобы как-то понять случившееся. И вот теперь уже поздно. Неужели боялся за свою репутацию? Все-таки судье не всегда можно общаться с теми, на кого пала тень подозрения. Я обдумывал это много раз и решил: должен. Разобраться самому, помочь разобраться другим — моя обязанность.　

Дело по обвинению Яровицкой Бэлы Викторовны находилось у начальника ОБХСС, капитана милиции Бовы. Это был низкорослый крепыш, его иссиня-черные волосы закрывали большую половину лба, из-под широких бровей на меня строго смотрели темно-серые глаза. Мы знали друг друга по работе, и, казалось бы, нечего ему разглядывать меня.　

— Ты, конечно, зашел ко мне справиться о Яровицкой?　

— Совершенно верно.

— Вот видишь, насколько точен мой взгляд. Но должен тебя огорчить: меня предупредил Кретов, чтобы я тебе не давал читать это дело, — напрямик объяснил мне Бова. — И, конечно, не дам. А вот рассказать о нем могу, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Что у нас есть? Ревизия установила недостачу по магазину около шестидесяти тысяч. При снятии остатков обнаружена вобла, которая была в магазине, хотя такого сорта с базы не получали. Спрашивается: откуда эта вобла взялась? Или это «левый» товар, или Яровицкая продавала через магазин похищенную с базы рыбу.　

— Ну а что есть о краже денег из магазина? — нетерпеливо спросил я.　

— Пока только косвенные улики. У Яровицкой недостача, и она могла симулировать кражу, чтобы все скрыть. Заведующая магазином обязана вызывать инкассацию, когда большая выручка. Этого не случилось. Кража совершена путем подбора ключей. Следовательно, открыть сейф мог человек, который имел ключи. Кроме Яровицкой, ключи от магазина никто не хранил. Более того — сторож показал, что в тот вечер он плохо себя чувствовал и заведующая разрешила ему уйти домой. Так что основания для ее обвинения, Михаил Тарасович, есть, — заключил Бова и принялся чертить карандашом жирные линии на белом листе бумаги.　

— Допустим, — сказал я. — Но зачем же было брать ее под стражу?　

— Кретов, наверное, не дал бы так сразу санкцию на арест Яровицкой, если бы не ее строптивый характер. Я присутствовал на допросе. «Где деньги?» — спросил ее напрямик Кретов. «Вы меня оскорбляете», — был ответ. Кретов пропустил ее замечание мимо ушей и опять повторил свой вопрос. Тогда она дерзко ответила: «Где деньги, это вам лучше знать, товарищ прокурор». «Вот поэтому-то я вас и спрашиваю», — не отступал Кретов. «Напрасно время тратите». — «У меня времени много, — отрезал Кретов, багровея. — И у вас его будет более чем достаточно, чтобы все как следует обдумать и сознаться». Намек был слишком очевидным, но он не испугал ее, наоборот, ожесточил. «Если вы меня арестуете, товарищ прокурор, я вообще не скажу больше ни слова», — решительно заявила она. «Вот-вот… не скажу, — передразнил Кретов и, криво улыбнувшись, добавил: — Посмотрим». И что из этого вышло? — Бова перестал чертить. — Она до сих пор держит слово и молчит. Во вред себе молчит.　

— Бэла Викторовна женщина гордая, — сказал я. — Но если ты разрешишь, товарищ капитан, поговорить с ней…　

— И не проси, не могу, — торопливо перебил меня Бова. — И потом со мной Яровицкая охотно беседует. И когда послушаешь ее, кажется, что она чиста, как этот белый лист бумаги, а в самом деле? — Он отодвинул от себя исчерченный вдоль и поперек лист, задумался.　

Капитан Бова работал в милиции уже несколько лет и завоевал себе репутацию честного и вдумчивого человека. Бову было трудно провести. Если бы он сказал, что Яровицкая похитила, я не мог бы не поверить. Но он этого не сказал. И я был благодарен ему. Будто не Бэла Викторовна ждала его приговора, а я сам.　

— Следователю дело еще не передавал? — спросил я.　

— Нет.　

— И не надо. Во всяком случае, спешить с этим не надо, — посоветовал я.　

По пути в суд я завернул в прокуратуру. У меня не было намерений говорить там об этом деле, больше узнать я не смог бы. Мне просто требовалось зайти к Титенко, как я заходил к нему и раньше. Помощник прокурора оказался на месте. Перед ним на столе лежала целая кипа бумаг.　

— А я думал, Николай Иванович, что ты уже куда-нибудь улетел, — сказал я, пожимая его жесткую руку.　

— Спешно заканчиваю дела, чтобы в самом деле улететь. — На тебя, браток, во какая кляуза, — Титенко улыбнулся и развел руками.　

— Кому это взбрело в голову кляузничать?　

— Твоему «старому приятелю» Колупаеву.　

— A-а… слышал.　

— Да нет, браток, не все ты слышал. Там самые новые данные, как сказал Кретов, — обвинение во взятке. Колупаев пишет, что перед рассмотрением дела о взыскании квартплаты он собрал по сто и двести рублей со всех истцов, а их было что-то человек двадцать, а деньги отдал судье — это, стало быть, тебе. Но судья оказался неблагодарным: деньги взял, а иск не удовлетворил.　

— А где же эта кляуза?　

— Копия у Кретова, а первый экземпляр направлен областному прокурору.　

— Ревизор Клюганова мне тоже говорила об этом, — вспомнил я. — Что ж, пусть расследуют, и клеветника — к ответу. Только уж больно долго тянется эта история.　

— Подозрительно долго, — подтвердил Титенко. — И боюсь, что не все думают так, как мы с тобой…　

— Думать все можно, а вот делать — нет.　

— Это так. Но Колупаева надо уличить во лжи…　

— Совсем нетрудная задача.　

— Конечно, если решать ее правильно с самого начала.　

— Ты, Николай Иванович, вроде бы пугаешь меня?　

— Нет, Михаил Тарасович, себя пугаю.　

— Зачем?　

— Чтобы быть настороже.　

— А, ерунда, — махнул я рукой.　

— Но ты все-таки зайди к Кретову и почитай кляузу.　

— Хорошо, зайду.　

Мы поговорили еще о деле Лозуна, которое лежало тут же на столе. Титенко сообщил, что завтра вылетает в Караганду.　

Прокурора я не застал: Кретов уехал на шахту. Я вышел на улицу.　

— Товарищ судья! — окликнул меня знакомый голос.　

Я оглянулся. По высоким ступеням к машине спускался Ткачев. Я подошел к нему.　

— Куда спешишь? — спросил Ткачев, вытирая платком шею. — Жарко.　

Я глянул на небо и заметил, как поднимается огромная темная туча.　

— Мне на «Наклонную» надо, — и Ткачев озабоченно взялся за ручку автомашины, так и не узнав, куда я спешу. — Конец месяца, а у нас угрожающее положение с планом. Даже на твоей шахте.　

— Неужели? — удивился я.　

— Кому-кому, а тебе, Михаил Тарасович, надо бы интересоваться делами «Капитальной». Вот взял бы да и посвятил ей день-другой…　

— Постараюсь, — неопределенно пообещал я, чувствуя, что краснею: стыдно не прийти на помощь тем, кто в свое время выдвигал меня… — Весь завтрашний день, Денис Игнатьевич, буду заниматься шахтными делами.　

— Вот и отлично, — повеселел Ткачев, открывая дверку машины.　

— У меня к вам, Денис Игнатьевич, один серьезный вопрос.　

Ткачев отпустил дверку машины, взглянул на часы, а потом на небо и сказал:　

— Только яснее и короче.　

— Почему арестовали Бэлу Викторовну?　

Ткачев помрачнел, угрюмо склонив голову.　

— Ты считаешь, что ее арест необоснованный? — быстро спросил он и в упор посмотрел на меня.　

— Да, — без колебаний ответил я. — Бэла Викторовна не скрылась бы от следствия и тем более не стала бы вмешиваться в его ход. А кроме того, на мой взгляд, вина ее очень сомнительна.　

Ткачев как-то весь просветлел.　

— Однако ты, товарищ Осокин, задерживаешь меня, — он открыл дверку, сел в машину и уже на ходу сказал: — Видишь, сколько у нас общих интересов. Чаще нужно бывать в горкоме. Пока!　

Мне хотелось еще сегодня увидеть Василия Захаровича и потолковать с ним.　

Поздно вечером я уже был у дежурного по шахте и разыскивал парторга. Из отметочной сообщили, что он недавно выехал на-гора и сейчас, по-видимому, в бане. Там я и нашел его.　

Ночью было душно. Весь день небо заволакивали тучи, но дождь так и не пошел. Хотелось прохлады, а она таилась над головой, совсем близко в плотном черном небе, и дразнила запахами приближающейся влаги.　

Василий Захарович ладонью потирал открытую волосатую грудь, шепча:　

— Чего-нибудь холодненького бы…　

Парторг был доволен моим решением посвятить целый день шахте. Хотя ничего из ряда вон выходящего и не случилось, но мне, по его мнению, не следовало терять связи с коллективом…　

— Только вот не пострадает ли твоя судейская работа? — обеспокоенно спросил он. — Кто ее будет выполнять?　

— С этим все в порядке, и я весь в вашем распоряжении. Хоть сейчас могу включиться в «ДПД».　

— Тогда ты опоздал, Миша, — улыбнулся парторг. — Со всевозможными днями: повышенной добычи, цикличности и тому подобными, — мы, считай, уже покончили.　

— Решение бюро помогло?　

— Очень. Особенно против некоторых руководителей из треста, которые любят штурмовщину.　

— Но у вас ведь не ладится, вон и звезды не видно, — показал я в душную черноту ночи. И вдруг оттуда блеснул яркий ослепительный свет, раздался сухой треск. В лицо дохнула прохлада, и по крышам застучали крупные дождевые капли. Василий Захарович схватил меня за руку и увлек под густую крону акации. Мы прислонились к теплому шершавому стволу, а над головой уже шумел дождь. Молнии озаряли темную громаду надшахтного здания и погасшую звезду над бункерами.　

— Вот тебе и не видно, — пошутил Василий Захарович, — ничего, зажжется. Сегодня вступила в строй новая лава, двести пятьдесят метров линии забоя. Ты　понимаешь, Михаил, что это значит? — Он крепко сжал мой локоть. — А народ там — комсомольцы. Чтобы ускорить нарезку, сняли часть людей с добычных участков и бросили в новую лаву. Отсюда и временный срыв с планом. Понятно, товарищ народный судья?　

Плотный, словно струя из шахтного насоса, ливень держал нас в плену под акацией. Вода шумно булькала и переливалась, слышались раскаты грома. Мы еще не говорили о Бэле Викторовне, хотя я чувствовал, что Василию Захаровичу не терпится… У меня не было ничего утешительного, и я оттягивал разговор.　

— Ну, как там, что-нибудь слышно? — наконец спросил Василий Захарович.　

Я рассказал о своем разговоре с Бовой.　

— Она могла ошибиться, что-то упустить, но совершить преступление — никогда! — торопливо сказал Василий Захарович и, сразу успокаиваясь, закончил: — Сколько бы там ни собирали доказательств, это ни к чему не приведет. Можно ли доказать то, чего не было? — спросил он и тут же ответил: — Уверен, что нельзя.　

Я знал что иногда бывает можно. Сказать ему об этом, значит, подорвать его веру в справедливость. Я промолчал.　

Дождь перестал так же внезапно, как и начался, и все преобразилось. Небо очистилось, и на нем высыпали яркие звезды. Стало свежо, деревья блестели от капель. За ними стояли дома, мокрые и молчаливые.　

* * *

В половине седьмого утра я пришел на наряд: в брезентовой спецовке, каске, резиновых сапогах и с лампой-надзоркой. И словно не было долгого перерыва, будто по-вчерашнему знакомо выглядели люди.　

Здесь уже был Андрей Ляшенко со своей бригадой. Ребята окружили его плотным кольцом, и он, энергично жестикулируя, что-то объяснял им.　

Закончив наряд, Андрей подошел ко мне.　

— Побывал у Кретова, — неожиданно сказал он. — Что и говорить: грозен прокурор. Но когда я объяснил, что Бэла Викторовна никакая мне не родственница, успокоился… И не меньше получаса разъяснял мне задачи борьбы с расхитителями. Под конец нашей беседы я признался, что помощник завмага, Лариса Жукова, — моя знакомая и тоже возмущена арестом Бэлы Викторовны. Тут он опять взорвался. Но ничего — обошлось. И не успел я приехать на шахту, как Кретов уже справлялся по телефону в личном столе о том, кто я таков и не судился ли.　

— Значит, отбил Кретов охоту жаловаться, — пошутил я.　

— Наоборот, — он задумался, вспоминая что-то, и, цепко взяв меня за жесткий рукав спецовки, шепотом сказал: — Есть подозрение на одного человека, но об этом пока молчу…　

Наряд прошел приподнято и оживленно. Остались руководители шахты. Решали, кто куда направится. Позвонили из горкома. Ткачев интересовался, присутствует ли на наряде народный судья. Мне дали трубку.　

— Собираюсь в шахту, Денис Игнатьевич, — четко доложил я.　

— Как настроение у шахтеров?　

— Боевое.　

— Справятся они с планом, как ты думаешь?　

— По-моему, план будет перекрыт, — сказал я.　

— Перекрыт? — переспросил Ткачев и удовлетворенно пробасил: — Желаю успеха.　

— Сколько бы ни дали — все государству, — коротко заметил стоявший рядом Рыбин.　

Он не любил обещать наперед. Предложив нарезать лаву на своем участке, он ничего не сказал о том, что это даст. Но все знали: раз Рыбин предлагает — стоит над этим подумать. И вот в результате новая лава, а в ней впервые на шахте, да и в тресте, сквозная комплексная бригада…　

«Если бы суд не разобрался, — подумал я, — и посадил в тюрьму Рыбина на два года, как предлагал Кретов, то, возможно, и не было бы новой лавы…»　

Я направился в шахту. Пригнувшись, я спускался вниз, хватаясь за шаткие поручни. Ходок напоминал колодезь, круто уходящий под землю, которому, казалось, не будет конца. Ни звука. Впереди стояла густая темнота, она словно тормозила мое движение.　

Но я радовался. Вот иду в крамешной тьме и знаю, что не испугаюсь, не собьюсь. И сердце возбужденно стучит. Тут было что вспомнить…　

…Мы с Полиной поднимались вверх. Она впереди, следом я. Вдруг она оступилась и попала в мои объятия…　

Это было вот здесь, на самом крутом подъеме. Я переживаю все заново будто наяву и, если бы можно было остановиться, постоял бы, как тогда. Но по инерции иду дальше.　

По штреку я пошел тише. Тут не так сильно дула струя и ничто не толкало вниз. Только приходилось время от времени нагибать голову, чтобы не ушибиться. Вот и знакомая площадка. Партия вагонеток, нагруженных искрящимся на свету антрацитом, подготовлена к спуску. С рудничного двора доносится глухой шум, словно где-то далеко низвергается водопад. Там идет горячая работа. Я останавливаюсь возле главного штрека. Здесь под серыми бетонными сводами смело выпрямляюсь во весь рост и шагаю к стволу. Навстречу течет яркий люминесцентный свет, с непривычки глаза жмурятся. Серебристыми лентами лежат две колеи рельсов, упираясь на повороте в твердо очерченный полукруг. Я слышу, как шумит вода. Смотрю влево. Шатровая крыша ведет к водосборнику, где за решеткой полукругом разлилось озеро. Но здесь оно не для красоты. С ним ночью и днем воюют насосы, их стук отчетливо слышен.　

Вереницы пустых вагонеток преграждают мне путь, и я, задевая плечом мокрую бетонную стенку, пробираюсь вперед, вижу первые груженые вагонетки. «Уголек пошел», — с удовольствием отмечаю я, любуясь ловкой работой плитовых. В их руках вагонетки поворачиваются, будто игрушечные.　

Рудничный двор жил своей напряженной рабочей жизнью. Я должен был как-то вмешаться в эту жизнь, но мне все казалось правильным и на своем месте. Впрочем, что за шум?　

Оказывается, забурилась вагонетка с углем. Ее окружили человек пять, пытаясь поставить на рельсы. И не успел я подойти, как авария была устранена. Я пошел дальше. Вот и площадка на штреке, откуда бригада Данилыча начала пробивать уклон. Не побывать у ребят на проходке, с которыми надолго нажиты твердые мозоли, я просто не мог.　

И опять вниз.　

В авиации — там все выше и выше — к звездам… В шахте — все ниже и ниже — к недрам. И пусть здесь путь медленнее, но от этого он не менее важен и полезен.　

По сторонам свежие ряды стоек, остро пахнет сосной; рельсы, словно капроновые нити, тянутся в темноту. Я шагаю по твердой, скользкой почве, как моряк по наклонной палубе, привычно и уверенно. Значит, не разучился еще ходить по выработкам и если надо — готов хоть завтра взяться за электросверло, скрежет которого доносится снизу. «Бурят по породе», — определяю я и ускоряю шаги. Рельсы и сосновые стойки кончились, и впереди — серая с малиновым оттенком стена породы, освещенная аккумуляторными лампами. Она наглухо отрезала доступ к недрам. Но люди, обнаженные до пояса, яростно наступают на вековые глыбы, и им не до меня…　

— Привет, хлопцы, — громко говорю я.　

Из-за вагонетки вдруг выпрямилась загорелая спина, на меня уставился небольшого роста паренек.　

— Ребята! — звонко крикнул он. — К нам пришел Михаил Тарасович!　

Торопливо обходя вагонетку, я споткнулся о целый ворох неубранной породы и чуть не упал, но Саша Хвостиков ловко подхватил меня под руку, приговаривая:　

— Осторожненько, товарищ судья, здесь камешки набросаны…　

— С камешками надо поступать вот так, — и я обеими руками приподнял из-под ног увесистый　кусок песчаника и грохнул его на дно вагонетки. — Понятно, товарищ Хвостиков?　

Но Саша и глазом не моргнул, а услужливо протянул мне лопату и вежливо предложил:　

— С помощью инструмента, оно, знаете, удобнее…　

Отступать не годится, и я, окруженный улыбающимися проходчиками, энергично заработал лопатой. Серые влажные куски породы матово блестели, и, чем больше я грузил их, тем все тяжелее становились они, а вагонетка еще не была заполнена и наполовину. Ручка лопаты жгла ладони, пот заливал глаза. Как видно, сказывался долгий перерыв в работе, но я не сдавался. Наконец вагонетка была полна.　

— И нечего тут захламлять забой, — сделал я выговор Саше Хвостикову. Но на помощь своему заместителю бригадира пришел молодой паренек.　

— Это ночная смена нам оставила.　

— А ты откуда такой взялся в бригаде? — спросил я, любуясь буграстыми мышцами рук паренька.　

— Наш Митя — боксер, — похлопал парня по плечу Саша Хвостиков. — Первое место держит.　

— По области?　

— Пока у нас в бригаде.　

Все смеялись, кроме паренька: он был серьезен, и я, глянув на его увесистые кулаки, примирительно сказал:　

— У Мити все еще впереди.　

В забое не было Данилыча — это я увидел сразу, как только пришел, и подумал, что он куда-нибудь отлучился. Но Данилыч не появлялся. Неужели заболел?　

— Наш Данилыч в комсомольцы подался, — шутливо ответил на мой вопрос Саша Хвостиков. — Опыт передает…　

Мне тоже нужно было побывать в комсомольско-молодежной лаве, о которой говорил Василий Захарович, и я стал прощаться с ребятами. Но не так-то легко оказалось уйти от них. Вопросы так и сыпались со всех сторон: хорошо ли защищаю рабочих людей, не сажаю ли в тюрьму невиновных, не миндальничаю　ли с бандитами и хулиганами и почему «прикрыли» дело убийцы матери и отчима (они имели в виду Лозуна). Я старался отвечать как можно короче и понятнее, а сам видел, что нужно было отчитаться перед шахтерами, объяснить им, что и как делает народный суд. Напоследок ребята поделились своими новостями. И самой приятной из них была та, что они изучили до «последнего винтика» новую проходческую машину, и не сегодня-завтра она будет в уклоне. И вот тогда они покажут класс!..　

Меня то и дело встречали и обгоняли электровозы с партиями порожняка и груза, заставляя жаться к железобетонным стойкам. Внезапно приглушенный гул настиг меня и, обгоняя, покатился дальше. Я остановился и прислушался. Гул прекратился, но эхо принесло его обратно многоголосым и менее отчетливым. Впечатление было такое, будто высыпали породу в огромный железный бункер. И вдруг все стихло. Догадка обожгла меня: что-то случилось там, в районе шахтного двора. Я, спотыкаясь о шпалы, побежал вперед:　

Впереди беспорядочно мелькали бледные пятна аккумуляторных ламп. «Свет погас, — догадался я. — Значит, случилось что-то серьезное».　

Когда я присоединился к шахтерам, ими уже было принято решение ехать к главному стволу. Я попытался выяснить, в чем дело, но никто ничего не знал. Телефон не отвечал. Вскоре подошел поезд из вагонеток для перевозки людей.　

Мы ехали быстро, но мне хотелось еще быстрее. На дне вагонетки, составленные одна к другой, светили наши лампы, и от этого еще непроницаемее была темнота. Вот луч электровоза желтым кругом отпечатался впереди, быстро увеличиваясь, густой частокол крепления летит навстречу. «Крутой поворот», — вспоминаю я, и точно: желтый круг, растягиваясь, бежит в сторону и снова врезается в густую как деготь темноту. Еще один поворот, и поезд мчится под гулкими и высокими сводами шахтного двора.　

Около подъема собрались шахтеры. Начальник шахты Ломов спешно давал наряд. Из его распоряжений я понял, что авария. Это подтвердил и сам Ломов:　

— Авария очень серьезная, — и я увидел в тусклом свете ламп, как он нахмурился. — Возможно, перебило канат.　

— Как это случилось? — спросил я.　

— «Орел».　

Это значит, что на уклоне сорвалась вагонетка, сбила нижние вагоны, и они, беспорядочно катясь, разрушили крепление наклонного ствола.　

Я вызвался помочь.　

— Здесь народу достаточно, — сказал Ломов. — А тебя, Михаил Тарасович, прошу подняться на-гора и связаться с трестом насчет каната.　

— Я позвоню Ткачеву.　

— Это еще лучше.　

…Теплое, но не жаркое осеннее солнце встречает меня, и я, ослепленный им, сощурил глаза. Там внизу серая мгла и душный воздух, здесь — ласковый ветерок, деревья в позолоченной листве.　

Так вот радостно встречался я с природой много раз, и так встречаются с ней шахтеры каждый день.　

В комбинате собралось много народу. Я проталкиваюсь вперед, туда, где Ткачев отдает распоряжения. Рядом с ним Василий Захарович, инженеры, техники.　

— Осокин! Из шахты? — еще издали заметил меня Ткачев.　

Люди расступились, давая мне дорогу. Я подошел к секретарю горкома, коротко доложил о положении в шахте. Когда упомянул о канате, Ткачев остановил меня жестом руки.　

— Сейчас же организуйте машину и людей, — приказал он главному механику шахты. — И на базу техснаба — за канатом. Скажите, я прислал. И чтобы через полчаса были здесь.　

— Ломов сказал, — вмешался я, — что канат, возможно, перебило.　

— Раз он сказал — возможно, значит, точно перебило, — заметил Ткачев. — Ломов ничего никогда не утверждает. Я его знаю.　

Главный механик отобрал шесть человек, и они торопливо ушли.　

Всем нашлось дело. Люди были разбиты на бригады. Одни направились в шахту, другие остались на поверхности, чтобы потом сменить своих товарищей. Ткачев и Василий Захарович пошли переодеться, а я в ожидании их задержался у дежурного по шахте.　

Вернулся Ткачев в каске, резиновых сапогах и темно-синей спецовке.　

— А где же Василий Захарович?　

Дежурный вышел искать парторга. Ткачев сел на его место, потирая спину.　

— С утра ломит. К дождю.　

— Память фронта? — спросил я.　

— Она самая, — крякнул Ткачев. — Семь месяцев в госпитале запоминал. Сдвиг позвонков. Так вроде ничего, а когда перемена погоды или в шахте полазишь как следует, то крепко дает о себе знать.　

— Не следовало бы вам, Денис Игнатьевич, сейчас в шахту. Там одних инженеров пятеро, и у них хватит знаний.　

— Знаний-то хватит, а вот опыта… Пошли, судья праведный.　

На приемной площадке у ствола нас догнал Василий Захарович.　

— Звонили из техснаба, — сообщил он. — Наши получили канат и выезжают на шахту.　

— Очень хорошо, — одобрил Ткачев, направляясь к стволу.　

Мною овладело спокойствие. Теперь уже случившееся не казалось таким непоправимым и была полная уверенность, что скоро все станет на свои места и шахта снова заживет своей обычной трудовой жизнью…　

* * *

Вечером, около девяти часов, авария была ликвидирована. К бункерам вереницей весело побежали вагонетки, доверху загруженные антрацитом. Ткачев　уехал. Я хотел идти в столовую, но меня разыскал Клим и пригласил домой обедать.　

— Сегодня у Ангелины должен быть украинский борщ и вареники первый сорт, с вишнями, — уговаривал он. — Ну и по стопочке горячего — непременно.　

Клим был в хорошем настроении. Еще бы! Его ждут украинский борщ и вареники. Бывало, на фронте их готовили специально по его заказу. Однажды наземная рация на аэродроме приняла такую фразу, сказанную Климом мне: «Ну что ты возишься с этим фрицем! Вареники ж простынут», и он с высоты ринулся на «юнкерса», которому я никак не мог зайти в хвост. Огненная трасса прошила кабину фашистской машины, и она завалилась на крыло. В столовой официантка, улыбаясь, сказала Климу: «Вы успели в самый раз — вареники аж пышут жаром», — и подала их, начиненные вишнями, хотя с утра ему обещали только с творогом.　

— А секретарь горкома молодец, — хвалил Клим, когда мы шагали по улице. — Горняк толковый. Говорят, он раньше работал главным инженером треста.　

— Он и сейчас им остается, — невольно сделал я вывод.　

— Именно таким и должен быть секретарь горкома, показывать своим примером, как надо работать. Он напоминает мне нашего командира полка Белицкого. Где трудно, там и он появляется. Помнишь бои над Будапештом! — не спросил, а воскликнул Клим. — Он понимал, что ни один из оставшихся в живых не забудет эти смертельные схватки.　

Клим оживленно разговаривал, шутил. В таком «послеполетном» настроении я впервые видел его в Терновске и радовался вместе с ним.　

По гулкой деревянной лестнице мы поднялись на второй этаж. Клим игриво позвонил: «та-та-ти-ти-ти…» Однако никто не спешил открывать дверь.　

— Даже условный позывной не помогает, — сказал Клим и достал свой ключ. — Крепко прикорнула Казимировна.　

— Не надо будить, я уйду.　

— Ну что ты, — Клим взял меня за руку и потянул за собой в комнату. — Казимировне мы сей момент устроим подъем, — он нащупал выключатель, и в узком коридорчике вспыхнул яркий свет.　

Дверь на кухню была открыта, и на пороге лежал опрокинутый стул. «Странно», — подумал я, заметив на полу обрывки бумаги и какой-то мусор, похожий на пух.　

— Подъем, Казимировна, — услышал я голос Клима и обрадовался: «Дома».　

Я вошел в спальню. Клим, широко раскрыв глаза, смотрел неподвижно перед собой в немом изумлении. Его лоб собрался в морщины, а пучки бровей торчали в стороны, как шипы. На кровати лежала полосатая перина, а байковое одеяло свисало с никелевой спинки. В раскрытом настежь шкафу сиротливо висел армейский костюм Клима да голые деревянные «плечики». Я заглянул в другую комнату напротив, в столовую, и обнаружил тот же беспорядок. На столе были пустые бутылки из-под шампанского, стаканы, в вазе — засохший хлеб, а в тарелке в розовом соку набухали недоеденные вареники из тех, что были приготовлены для Клима…　

«Ушла», — подумал я и вернулся в спальню. Клим зажал в кулаке белую бумажку, смотря на нее все тем же изумленным взором.　

— Вот, посмотри, — хрипло произнес он, поднимая кулак с торчащей оттуда бумагой.　

— Я распрямил листок и прочел: «Паша! Я уезжаю от тебя. Куда — не спрашивай. Прощай!»　

— Уехала… — шепотом повторил Клим, продолжая неподвижно стоять на месте. Потом он приподнял голову и провел ладонью по лицу, будто сгоняя сонное оцепенение.　

С кем уехала и куда? Это озадачило нас обоих. Ангелина Казимировна признавалась Климу, будто к ней приезжал летчик, старый знакомый, и уговаривал бросить мужа и уехать с ним.　

— Как ты думаешь, Клим, с кем она могла уехать? Не с летчиком ли?　

— Не верится мне, Михаил, насчет летчика… — в раздумье ответил он. — Она не назвала ни его фамилии, ни места, откуда он приехал. Выдумала летчика, чтоб самой было легче улететь.　

— Тогда кто? — снова спросил я, но уже больше самого себя. — Наверное, Клим, мне придется сейчас сходить к твоим соседям, может быть, они что-нибудь знают…　

— Ни в коем случае! — испуганно воскликнул он. — Я не хочу никакой огласки. Пусть думают, что она уехала сына проведать…　

Обычно бледное лицо Клима стало вдруг пунцово-красным, и он, натыкаясь на стулья, закружил по комнате. Я остановил его за руку.　

— Сядь, Клим, успокойся!　

Он послушно опустился на край кровати. Я присел рядом.　

— Рано ли, поздно ли, но она прибежит с повинной, — заговорил Клим после непродолжительного молчания. — Я ее знаю…　

— Как ты познакомился с Ангелиной? — спросил я.　

Клим, собираясь с мыслями, немного помедлил, затем, не поднимая головы, принялся рассказывать. Он долго не женился, мешала война, а в мирное время никто не приходился по сердцу. Думал, холостяком останется. Но вот на аэродром прибыл новый полк специального обслуживания, а с ним и официантка столовой Ангелина, крепкая, стройная, острая на язык и всегда со вкусом одетая. Клим влюбился сразу, страдал, переживал, но как об этом сказать ей — не представлял. И стал он что называется сохнуть, замкнулся, сделался молчаливым — слова из него вытянуть не могли. В один из летних вечеров его заметила Ангелина. Подавая ужин, она спросила, почему он такой грустный. Клим ответил, что нет у него счастья в жизни… Ангелина доверчиво улыбнулась и неожиданно пригласила его вечером пойти в парк…　

В общем, решили мы вместе в жизнь лететь, — грустно закончил Клим. — Кто же думал, что она может сбиться с курса?　

— Курс можно поправить, — подбодрил я друга. — Только бы выяснить причину, которая влияет на него…　

— Со временем все выяснится, — убежденно сказал Клим.　

* * *

Когда я вышел от Клима, было около часа ночи. Накрапывал дождь. Над терриконами, копром и поселком нависла непроглядная ночь. Нигде ни души. Хотелось знать, как сработали шахтеры в этот трудный волнительный день, и я повернул в комбинат. Дежурный, помощник главного инженера, сосредоточенно принимал с участков сводки. Я присел в стороне, чтобы не мешать ему. Закончив говорить по телефону, он быстро сделал подсчеты и улыбнулся, обнажая ровные белоснежные зубы.　

— Порядок.　

Дежурный снова взял трубку, «доложил добычу» Василию Захаровичу, а потом, важничая, кому-то сказал:　

— Можно включить…　

Пять минут спустя, взбегая на крыльцо общежития, я оглянулся назад: над поселком ярко горела красная звезда.