За барьером скамьи подсудимых под охраной двух милиционеров сидит Лозун. Он острижен, и от этого его красные уши оттопыриваются еще больше.　

— Ваша фамилия, имя и отчество, подсудимый?　

Лозун отвечает коротко и быстро, с какой-то беззаботностью, казалось, нисколько не интересуясь тем, что будет дальше.　

Часть свидетелей не явилась. Прокурор Титенко, который, к моему удовольствию, поддерживал обви-

нение, согласился начать слушать дело без них. Того же мнения придерживался и адвокат Торчковский. Но Лозун выразил свое отношение к свидетелям совсем иначе.　

— Мне свидетели не понадобятся, — сказал он.　

Намек был слишком очевидным.　

Я переглянулся с Титенко: «Чего он хочет?» Свидетели могли не понадобиться лишь в том случае, если бы суд отложил слушание дела в самом начале. У меня такого намерения не было. Тогда что же имеет в виду Лозун? Я не мог разгадать замысла подсудимого и начинал нервничать. Титенко кивнул. «Спокойнее», — говорил его взгляд. Отложив карандаш в сторону, я спросил Лозуна:　

— У вас есть ходатайства, подсудимый?　

— Да, — поспешно ответил он, высоко вскинул голову и отчетливо без запинки заговорил: — Я прошу вас, граждане судьи, вызвать и допросить гражданку Климову из города Караганды, у которой я находился в ночь с 12 на 13 февраля, то есть именно тогда, когда произошло убийство. — И еще прошу вызвать и допросить Олю и Раю, моих соседок в хуторе Соленом, фамилий которых я не помню. Платок, изъятый у меня, принадлежит Оле, она вместе с Раей была в моей комнате, и у нее из носа пошла кровь…　

— Вы хотите сказать, что на платке кровь вашей соседки Оли? — уточнил я.　

— Совершенно верно.　

Я предложил сторонам высказать свои мнения.　

Титенко спокойно встал и, упираясь руками в столик, заявил:　

— Давайте, товарищи судьи, исследуем все доказательства, а потом будет видно, как поступить.　

Но Торчковский был другого мнения.　

— Начиная свою работу, суд должен иметь уверенность, что эта работа не будет проделана напрасно, — сказал он. — Можете ли вы, товарищи судьи, иметь такую уверенность? — он взглянул на нас, словно убеждаясь, поняли ли его, и ответил: — Нет, товарищи судьи. Какие бы ни собрали здесь доказательства (а вам известно, что их, к нашему огорчению, очень немного), мы не в состоянии решить дело без установления алиби подсудимого. На мой взгляд, проверить алиби вполне возможно. Подсудимый указал фамилию и даже адрес свидетельницы. И вам, товарищи судьи, остается только вызвать ее. Правда, это связано со временем, но, когда речь идет о судьбе человека, мы не должны считаться ни со временем, ни с расстоянием. Закон этого требует!　

— Прошу короче, адвокат Торчковский, — попросил я.　

Торчковский сдернул очки в золотой оправе.　

— Хорошо, товарищ председательствующий, я буду краток. Следует установить, чей платок найден у подсудимого и чья на нем кровь.　

Как решить первый трудный вопрос? Удовлетворить ходатайство? Но тогда нужно откладывать дело, чтобы вызвать свидетелей. Отказать? Это невозможно, здесь Торчковский абсолютно прав. Тогда — согласиться с прокурором… Я посовещался с одним заседателем — учительницей, с другим — пожилым машинистом паровоза. Они не возражали, чтобы дело продолжать слушать, а ходатайство решить в конце судебного следствия. Пусть некоторая работа будет проделана, как выразился Торчковский, напрасно (и напрасно ли), но суд должен во всем разобраться.　

Обвинительное заключение, написанное на десяти страницах, в зале выслушали затаив дыхание. Когда я окончил чтение, люди возбужденно заговорили, послышались выкрики:　

— Он обоих убил!　

— Нечего выгораживать!　

Лозун вздрогнул и вцепился пальцами в барьер.　

— Подсудимый, вы признаете себя виновным?　

— Как же я могу признаться в том, чего не делал? — сказал Лозун, стараясь казаться спокойным, но пальцы его рук дрожали. — Меня обвиняют в убийстве матери. И если, как некоторые выкрикивали здесь в зале, я совершил двойное убийство, то мне нужно признавать обвинение безоговорочно. Но я… не признаю. Не признаю потому, что не убивал своего отчима.　

Зал притих. Слова Лозуна начали оказывать свое действие. Я вмешался.　

— Вы же признались в убийстве отчима.　

— В настоящее время мне безразлично: поверите вы мне, граждане судьи, либо нет, — печальным голосом продолжал Лозун. — Я был так потрясен происшедшим… в таком состоянии, что не соображал, что говорил… А милиция обрадовалась: раскололся! Убийцу нашли! Убийцу изобличили! — выкрикивал он. — А где он, этот убийца? Где? Я требую найти убийцу!　

— Подсудимый, попрошу по существу.　

— А это и есть по существу, гражданин председатель. И я требую, требую, требую!.. — исступленно кричал он, сжимая кулаки.　

Конвоиры усадили Лозуна на скамейку, и он разрыдался.　

Мне ничего не оставалось, как объявить перерыв. Мы вышли на улицу, закурили и разговорились, стараясь не касаться уголовного дела. Я присматривался к Титенко. Он вел себя так, как будто и не было только что сложной работы. Его спокойствие подкупало своей естественностью.　

Когда мы входили в зал судебного заседания, Торчковский не выдержал:　

— Ну и орешек попался…　

— Ничего, Иосиф Яковлевич, раскусим, — похлопал его по плечу Титенко.　

Лозун все объяснял просто.　

Он оставил работу на шахте после того, как его перевели десятником по вентиляции (несправедливо перевели), а потом жил в Караганде у Климовой, с которой состоял в фактическом браке. Он получил телеграмму о трагической смерти родителей и в тот же день выехал на похороны, а в пути из Пензы догадался известить, чтобы его ждали… Он хотел получить наследство, это его право, и он его не хотел уступать кому-то, но к нему были несправедливы и вконец подорвали его нервную систему…　

Лозун методично разрушал шаткое здание обвинения. И когда он закончил свои показания, бесспорных　доказательств, на которых можно было бы обосновать приговор, не оставалось. Титенко задал ему много вопросов: как и когда Лозун получил телеграмму, о чем он говорил с Климовой, каким поездом ехал, сдавал ли вещи в багаж, кого встречал в дороге и тому подобное.　

После Лозуна суд допросил еще нескольких свидетелей, но это ничего нового не дало — они говорили о факте убийства, что хорошо было известно и нам, но не знали о том, кто его совершил.　

Прокурор попросил сделать перерыв. Мы зашли в мой кабинет.　

— Нужно согласовать с Кретовым, — сказал Титенко и нехотя снял трубку. Он подробно доложил результаты судебного следствия и спросил, как поступить дальше. Я не слышал, что ему ответил Кретов, но догадался: Кретов категорически против доследования.　

— Осокин здесь ни при чем… совершенно, — недовольно отвечал Титенко. — И вообще, Потап Данилович, зря вы так о нем думаете… совсем зря… — он некоторое время терпеливо слушал, потом решительно сунул руку в карман. — Все беру под свою личную ответственность… Кто будет вести следствие? Я, — он положил трубку и, обращаясь ко мне, сказал: — Странный человек этот Кретов — заставляет обвинять… Ничего, сделаем, как должно. В том, что Лозун убийца, — не сомневаюсь, но он хитер и сумел запутать дело. Однако я уже представляю, как его распутать.　

— Как же? — заинтересовался я.　

— Если он летел из Харькова в Пензу самолетом, как утверждал на предварительном следствии, значит, в аэропорту должен остаться корешок билета на его имя. Потом есть основание предполагать, что из Караганды в Донбасс он тоже летел самолетом. Я так думаю, потому, что Лозун, заявляя о своем алиби, надеется, что Климова не помнит точно даты его выезда. Ведь если он летел, то разница во времени между отъездом и приездом будет в двух-трех днях, которые с истечением времени трудно восстановить. А для него всякое сомнение — путь к оправданию. Наконец, он просто мог списаться с Климовой и предупредить ее, чтобы та показывала, что он был у нее в ночь с 12 на 13 февраля. Дальше, личность Лозуна тоже слабо выяснена. Кто он и почему докатился до такого преступления? Это тоже необходимо тщательно проверить.　

— Ну а платок? — спросил я.　

— Ты, браток, напиши об этом в определении. Мы проверим, но я не сомневаюсь, что Лозун говорит правду. Этим-то он и хочет поразить суд: вот, мол, какие липовые доказательства собрало следствие.　

«Все-таки я сомневался правильно», — подумал я, а вслух заметил:　

— Ты, Николай Иванович, голова.　

— Это тебе, Михаил Тарасович, только кажется. Со мной тоже случаются такие промахи…　

— Все равно, Николай Иванович, с тобой легче.　

— Да, Кретов очень уж упрям, — Титенко дотронулся рукой до своей прически и, обнаружив непорядок, достал из кармана маленькое зеркальце. — Я вот не пойму, почему он невзлюбил тебя?　

— Началось с Колупаева, с гражданского иска о взыскании квартплаты.　

— Помню. Этот Колупаев, что кляузы на тебя пишет.　

— Да, — подтвердил я. — Но совсем наши отношения испортились после дела Рыбина.　

— Но оно уже закончилось: его Кретов прекратил производством, — сообщил Титенко, делая расческой ровный пробор на голове.　

— Как? — удивился я, но в это время в кабинет заглянула Маша и напомнила, что время перерыва уже давно истекло. — Сейчас идем, — сказал я ей и обратился к Титенко. — Но ведь против Ломова было много улик?　

— Я изучал это дело и считаю, что в уголовном порядке ни Рыбина, ни Ломова нельзя привлекать к ответственности. Экспертная комиссия ученых мужей, как назвал их Ткачев, доказала, что обрушение породы произошло из-за резкого изменения геологических　условий кровли. Ни Ломов, ни Рыбин не могли этого предотвратить.　

От его слов меня бросило в жар. «А я-то был уверен в вине Ломова. Да и Панас Юхимович тоже».　

— Бывает и в нашей работе такое, — сказал Титенко.　

И снова зал. А может быть, и в отношении Лозуна ошибка? И я уже не мог, как несколько минут назад, сказать: нет. Больше того, я знал, что никогда не скажу «виновен», пока доказательства не убедят меня в этом.　

Лозун настаивал либо продолжать слушать дело, либо освободить его из-под стражи, раз прокурор просит назначить, как он выразился, «переследствие».　

Суд удалился на совещание. И дело было отправлено на доследование.