На работе меня ждало трудное дело.　

Желто-коричневая обложка, на которой обозначены фамилия и инициалы обвиняемого, несколько номеров, под которым зарегистрировано дело в милиции, прокуратуре и суде, даты начала и окончания его. Впрочем, у нас было только начало… Здесь следствием были собраны разные документы и назначение их — изобличить убийцу… Первым шло постановление о возбуждении дела, а за ним — протокол осмотра места происшествия. В любом деле этот протокол — самый важный и, пожалуй, самый интересный документ, в котором регистрируется буквально все: пока преступник неизвестен, каждый предмет, каждый отпечаток рук, ног, обуви, одежды может навести на его след. Титенко, помощник прокурора, как-то сказал, что протокол осмотра места происшествия — та «печка», от которой надо танцевать следователю. Меня от такой «печки» бросило в жар. Слишком чудовищным было злодеяние, чтобы оставаться спокойным. Сухим, четким языком следователь зафиксировал факты, а фотографии, приложенные к протоколу, дополняли картину преступления.

Ночью выпал снег. На дворе и около крыльца дома Гарбузова не видно ни одного следа. Двери на веранде и в доме не заперты. Маленький коридорчик, налево — кухня, прямо — гостиная, а из нее — дверь направо в спальню. В кухне над столом отрывной календарь, на листке — 12 февраля 1958 года. Стол покрыт клеенкой, на нем два стакана, в пластмассовой вазе под салфеткой нарезанный хлеб, а рядом в тарелке — три огурца. На окне пустая бутылка с этикеткой, на полу папиросы.　

Обычный порядок не нарушен. А в спальне… два трупа: убит рабочий шахты Василий Алексеевич Гарбузов и его жена Леонила Серафимовна Лозун. Отпечатков пальцев нигде не оказалось, они были преднамеренно кем-то стерты. Не нашлось и орудия убийства, следы преступника засыпал снег, который шел всю ночь и только под утро перестал. Вне всякого сомнения, убийца опытен. Кто он? Зачем это сделал?　

Велико и безмерно было горе у Евгения Лозуна, но следователь все же допросил его. Это была формальность. Допрашивали всех родственников, и, конечно, нельзя было пропустить единственного сына пострадавшей: может быть, он хоть чем-то поможет напасть на след убийцы. Но Лозун ничем не мог помочь. Он в это время находился далеко — работал на шахте в Караганде, и по получении телеграммы выехал на похороны.　

Ничто не проливало света на загадочное убийство.　

Прошло около двух месяцев после похорон отчима и матери, и Лозун, оставшийся жить в доме родителей, стал поправляться от потрясения. Он посещал клуб, частенько отлучался в Терновск и приезжал оттуда навеселе. Он никуда не собирался уезжать и не устраивался на работу. «Ничем другим заниматься не могу, пока не добьюсь розыска убийц моей дорогой мамочки», — говорил он, и слезы градом катились из его глаз. Бывая в Терновске, Лозун заходил в милицию, народный суд и к нотариусу. В милиции он навязчиво требовал розыска преступников, а в народном суде каждый раз доказывал, что брат отчима Илья Гарбузов не имеет никакого права на наследство. В действительности же Илья Гарбузов имел такое право и по истечении шестимесячного срока со дня открытия наследства должен был получить половину имущества погибшего брата. Однако втолковать это Лозуну было невозможно. Он спорил, кричал, плакал, впадая в истерику. Поведение Лозуна показалось подозрительным. Следователь запросил характеристику с места его работы. В ответе из Караганды сообщалось, что Лозун систематически пьянствовал, совершал прогулы, а с 4 февраля самовольно оставил работу на шахте и выехал неизвестно куда.　

На квартире Лозуна был произведен обыск, во время которого обнаружили важные вещественные доказательства: носовой платок с пятнами крови, расписку на три тысячи рублей, выданную им отчиму.　

Судебно-медицинская экспертиза в своем заключении подтвердила групповое сходство крови, обнаруженной на платке, с кровью Гарбузова.　

Потом был допрошен Лозун. Сначала он все отрицал, но на пятый день заключения сознался.　

«Самому не верится, что мог такое сделать. Но раз сделал, то нет мне оправдания, — писал он на имя прокурора. — И потому прошу судить меня закрытым судом и без опубликования в печати. А в наказание прошу дать расстрел, так как нет мне места среди людей».　

«Последнее время я работал на тридцать второй шахте в Караганде, а вообще я побывал в Кузбассе и в других местах, — давал показания Лозун следователю. — Образование у меня среднее техническое, но применить его по-настоящему не мог: в руководство не выбился, а рядовым не очень хотелось. Думал, в Караганде задержусь, должность мне дали подходящую — помощника начальника участка. Но хватило меня на полгода. Не ужился с начальством. В общем, бросил я работу и шестого февраля выехал домой поездом Караганда — Москва. В хутор Соленый пришел поздно вечером, часов в одиннадцать. Родители еще не спали: в кухне горел свет.　

Мать обрадовалась, поставила на стол борщ, картофель с мясом, пол-литра водки. Отчим косо смотрел на меня — мой приезд сулил ему расход. Я был голоден и быстро захмелел, а тут отчим стал требовать долг — три тысячи рублей, которые он мне раньше одолжил. Я сказал, что денег нет, тогда отчим стал меня выгонять из дому. Мать вступилась. Они стали ссориться. Отчим кричал, что она воспитала непутевого сына, пьяницу и бездельника. В ответ мать вспылила, обозвала отчима скрягой и ничтожеством. И тут отчим наотмашь ударил ее молотком. Удар пришелся по виску. Я бросился к матери, но она не подавала признаков жизни. В каком-то злобном порыве я схватил молоток и кинулся к отчиму… Опомнился — вижу, везде кровь…　

Под утро я добрался до какой-то станции, сел на первый проходящий поезд и днем был уже в Харькове. Я не мог сидеть на месте, взял такси и уехал в аэропорт. Здесь купил билет на самолет. В пути спал. Проснулся в Пензе. Там долго ждали, чтоб вылететь дальше, но была сильная пурга и все аэродромы не принимали. Я решил, что надо вернуться в Донбасс, сел на автобус и поехал на вокзал.　

Там провел пьяную ночь, а на следующий день, 16 февраля дал телеграмму в хутор Соленый, что еду на похороны, и взял билет до Харькова (я был уверен, что в Караганду сообщат о случившемся).　

В поезде почувствовал себя совсем разбитым: резко дергало левый глаз, голова болела так сильно, что мне казалось — я схожу с ума…»　

На первый взгляд, все было правильно: преступник сознался, и ему следователь предъявил обвинение в убийстве Василия Гарбузова при смягчающих обстоятельствах — в состоянии сильного душевного волнения. Признания Лозуна были приняты за истину, проливающую свет на трагедию в хуторе Соленом. Но я почему-то не совсем верил этим показаниям. Что-то смущало меня… Допустим, Лозун рассказывал обо всем правдиво. Тогда как объяснить, что следы пальцев на стакане и бутылке из-под водки оказались стертыми? Кто это сделал и зачем? Непонятно было и другое: почему Лозун хранил у себя носовой платок　в пятнах крови? Он, правда, по этому поводу говорил, что не знает, как попал в чемодан платок, и пытался отрицать, что такой предмет мог сохраниться. «В моем положении было не до платков». Но о наследстве он хорошо помнил, настойчиво добиваясь получения всего имущества, оставшегося после смерти родителей. Что толкало его на это? Жадность. Возможно. А раньше за ним замечалось что-нибудь подобное? И вообще: кто такой Лозун? Почему он дошел до преступления?　

Свои сомнения я подробно изложил на подготовительном заседании.　

— Дело совершенно ясное, — безаппеляционно заявил Кретов.　

— Ясное, если верить только обвиняемому…　

— А почему бы ему и не верить? — недоуменно приподнял плечи Кретов. — Если Лозун захотел бы уйти от ответственности, ему не трудно было это сделать. Он мог сказать, что Илья Гарбузов после убийства матери набросился на него. И тогда — у Лозуна защита от нападения, необходимая оборона. Но он дал другие показания, которые обличают его в умышленном убийстве. Почему он так поступил? Потому, что преступление мучило и угнетало его, и он решил рассказать правду. И перед этой правдой бледнеют все ваши сомнения, товарищ Осокин…　

Я молчал. Доводы Кретова нельзя было опровергнуть, как и показания Лозуна…　

— А по-моему, Лозун врет, — сказал народный заседатель, хлопнув загоревшей рукой по делу.　

— Почему вы так думаете? — с интересом спросил Кретов.　

— Я работал в одном забое с Василием Гарбузовым и никогда не поверю, чтобы он мог поднять руку на свою жену.　

— Это уже психологический момент, — улыбнулся Кретов. — Тут вы, товарищ народный заседатель, выступаете не как судья, а как знакомый.　

Прокурор кругом был прав.　

— Признания Лозуна дают нам ту абсолютную истину, которую трудно поколебать, — сказал в заключение Кретов, поднимаясь, чтобы оставить нас одних.　

«А если Лозун откажется от показаний? — подумал я. — Что тогда останется от истины?» Но я тут же отмахнулся от очередных сомнений: не для того Лозун признавался, чтобы потом отказываться…　

* * *

Время было позднее, первый час ночи, и общежитие спало. Только в моей комнате горел свет. «Неужели утром забыл погасить?» — подумал я, поднимаясь на крыльцо. Стараясь не шуметь, я тихо прошел по коридору и толкнул дверь. К моему удивлению, дверь свободно открылась. За столом, склонившись над книгой, сидела жена.　

— Полина! — радостно воскликнул я с порога.　

Полина подняла голову, отодвинула книгу в сторону и, хмуро посмотрев мимо меня, ничего не ответила.　

— Что случилось? — спросил я.　

Она молчала, лицо ее было бледно, а глаза казались больше и темней, чем обычно. «Видно, дают знать о себе экзамены, — думал я. — И прическа у нее другая — под мальчика».　

— Поленька, скажи, что случилось?　

Я ждал, что Полина вдруг рассмеется и протянет ко мне нежные теплые руки.　

— Хватит! — вдруг крикнула Полина.　

Раньше она никогда не кричала на меня. Значит, в самом деле положение серьезное.　

— Полина, ты нервничаешь, кричишь, — начал я примирительно. — А вот почему приехала, еще не сказала…　

— Можно было и не приезжать, письмом проще…　

— Поленька, дорогая, о чем ты говоришь? — удивился я, пытаясь взять ее за руки, но она быстро спрятала их за спину.　

— Я хотела написать, что между нами все кончено. Но почему-то не могла, не было настоящей уверенности, а сейчас такая уверенность есть, и я говорю то, чего не написала: все кончено…　

Взявшись рукой за лоб, она отошла в глубь комнаты, несколько минут помолчала, потом спросила:　

— Это правда, что ты прогуливался с Ниной Юзвук на «Красной Звезде»?　

— Да.　

— Хорошо. Еще один вопрос. Зачем ты был у нее в квартире? — и, не дожидаясь моего ответа, заговорила: — Мне все известно… я все передумала… я, я… Можешь жить, как хочешь: гуляй, пей! Приходи домой, вот… как сегодня!　

— Нигде я не гулял, Поленька, — сказал я. — Весь день и вечер читал одно запутанное дело. Что же касается Нины Юзвук, то это просто смешно…　

— Смешно? — не скрывая своего презрения ко мне, спросила она. — Молчишь? Не было у тебя любви ко мне. Прощай!　

Бесшумно открылась и закрылась дверь…　

* * *

Утром не стало легче и ко мне не пришла та мудрость, на которую очень часто рассчитывают люди. Я совершенно не представлял, что делать дальше.　

Холодная вода из-под крана немного освежила. Я вышел на улицу. Был пятый час утра.　

Я шел без всякой цели, повинуясь безотчетной потребности двигаться, и очутился около общежития, где раньше жила Полина. Может быть, она здесь и сейчас? Не могла же она уехать среди ночи!　

Вот и знакомое окно. Одна створка его открыта внутрь. Я должен дождаться Полину. Еще года два назад я точно вымерял, что от одного угла общежития до другого — шестьдесят шесть шагов. Но теперь их было то меньше, то больше… Я перестал считать.　

Вдруг гардина, приподнятая чьей-то рукой, отодвинулась в сторону, и я, вздрогнув, замер. Показалась взлохмаченная голова Сони Цыбулько, одной из трех девушек, живших в комнате с Полиной. 　

— Приветик, — поздоровалась она и зевнула. — Кого-нибудь ждешь? Надо дома ночевать. Еще чуть свет твою Полину один молоденький паренек усадил в кабину грузовика и умчал… Так-то.　

— Полина о чем-нибудь говорила?　

— Известно о чем: все о тебе. Будто где-то ты там задержался по службе, а она не знала и напрасно приехала.　

Забыв о Соне, я заторопился вдоль улицы.　

В степи, за поселком, было ветрено и одиноко. Я бродил долго, до начала рабочего дня, потом спохватился и поспешил в суд.　

Сотрудники были на местах, и от этого стало как-то легче, спокойнее. Правда, Маша пристально посмотрела на меня, словно спрашивала: в чем дело? Я бодро кивнул ей, чтобы не выдать своего угнетенного состояния, и зашел в свой кабинет.　

В субботу я поехал к Полине. Но увидеть ее не удалось. У студентов начались летние каникулы, общежитие опустело.　

Я постоял на асфальтной дорожке, с грустью оглядел скамейку, на которой совсем недавно ждал Полину. Скамейку отремонтировали и окрасили в желтый цвет, она стояла как новенькая, видно, еще никто на ней не посидел. У меня тоже не было желания сесть, и я медленно пошел вдоль аллеи.