По взволнованному лицу Василия Захаровича я сразу догадался, что случилось несчастье.　

— У Бэлы обворовали магазин, — глухо заговорил он. — Все замки на месте, и даже закрыты, кроме наружных, а из сейфа исчезло более пятидесяти тысяч.　

«Если бы взлом, — подумал я, — это было бы сразу объяснимо. Но вот такие «секретные» кражи всегда загадочны и волей-неволей бросают тень на того, у кого ключи, на заведующего магазином».　

— Когда обнаружили?　

— Только что. Вчера весь день торговали, много было ходовых товаров. А сегодня она пошла в магазин, чтобы навести порядок, и вот… такая история.　

— Почему же деньги не были сданы?　

— Этот вопрос я уже слышал, — Василий Захарович тоскливо глянул на меня. — Инкассаторы приезжали в магазин нерегулярно…　

Подозрения — это страшно, тем более для честного человека. Они выплывают из неизвестности и давят неотступно, молчаливо… И нельзя человеку ни оправдаться, ни защититься — никто ведь не обвиняет, никто не нападает. И только с раскрытием преступления подозрения пропадают и остаются доказательства. Сейчас до этого было далеко. Тот, кто так ловко проник в магазин и забрал деньги, видно, тонко все обдумал заранее. И пока его не найдут, подозрения останутся. Чем я мог успокоить своего друга?　

— Далек от мысли думать плохое о Бэле Викторовне…　

— Ты можешь, Михаил, думать более определенно: она не причастна ко всему этому!　

* * *

На улице стояла жара. Хотелось пить. Я занял очередь около тележки с газированной водой, простоял не меньше пятнадцати минут, но кончился газ. Продавщица торопливо принялась прилаживать новый баллон. Я не стал дожидаться и решил зайти в шахтный комитет и напиться воды.　

У входа висело объявление в рамке:　

«Юридические консультации каждую пятницу с 16 до 18 часов».

«Кто бы мог давать здесь консультации?» — удивился я, переступая порог.　

На первой же двери был прикреплен лист бумаги с таким же объявлением, а на стульях вдоль стены сидели две женщины и мужчина.　

— Вы к юристу? — спросила меня пожилая женщина.　

— Нет, — ответил я и поинтересовался: — А кто же здесь юрист?　

— Панас Юхимович, бывший судья, если знаете…　

«Меня-то вот не знают…» — не без зависти подумал я и посмотрел на часы. Была половина четвертого.　

— Здесь много людей бывает, — заметил мужчина, — так что мы пришли пораньше и заняли очередь.　

Я пошел дальше по коридору.　

В приемной напился воды, хотел поговорить с председателем шахтного комитета, но его не оказалось. Я вышел на улицу и направился к автобусной остановке. Почин Панаса Юхимовича пришелся мне по душе. Человек на пенсии, а вот не хочет сидеть　сложа руки и добровольно каждую пятницу ездит на «Красную Звезду», чтобы помочь людям своими советами… Почему же у меня ничего подобного пока не получается? Взять хотя бы сегодняшний день. Проверил бухгалтерию шахты, пообещал оштрафовать заведующего расчетным отделом за то, что не вовремя высылает алименты. И уехал. Но разве мне нельзя было в той же бухгалтерии провести беседу или договориться о лекции в клубе? Конечно, можно.　

— Михаил Тарасович! — услышал я позади себя. — Ох и шагаете же вы!　

Меня догнала Нина Юзвук, пианистка из Дворца культуры — моя старая знакомая. Приветствуя, весело подняла руку. Она держала красную, под цвет блузки, сумочку, напоминающую маленький бочоночек. «Наверное, давала уроки музыки», — решил я.　

— О, как тебе идет этот чесучовый костюм, — воскликнула Нина, поравнявшись со мной и оглядывая меня с ног до головы. — Да-a, а ты женился и совсем забыл старых друзей, Михаил. Вот как бывает, — обиженно заключила она.　

— Работа, Нина! И потом, говорят, что ты тоже вышла замуж.　

— Замуж? — Нина удивленно подняла брови, — Ах, да, было… Было, да, как говорят, былью поросло, — она легонько вздохнула и взяла меня под руку. — Заглянул бы ко мне на минуту, тонкий ценитель музыки.　

Мы прошли квартал, и вдруг из магазина, прямо перед нами появилась Ангелина Казимировна с какими-то свертками в руках. Она взглянула на нас, но сделала вид, что не заметила, и быстро села в «Волгу», которая стояла тут же у обочины тротуара. Машина сразу тронулась с места и умчалась. Кроме водителя, я заметил еще какого-то мужчину. Куда и зачем они уехали? Ничего не понимая, я недоуменно смотрел вдоль улицы до тех пор, пока «Волга» не скрылась за поворотом.　

— Ты знаешь Ангелину? — спросила меня Нина.　

— Да, — односложно ответил я. — А ты откуда ее знаешь?　

— Однажды были вместе в одной компании…　

Мы поднялись на второй этаж. Дверь открыла седая старуха и, вглядевшись в мое лицо, спросила:　

— Вы у нас, кажется, впервой?　

В этом вопросе было что-то неприятное, и Нина тоже это почувствовала.　

— Ладно, бабушка, хватит примечать моих гостей.　

Старуха, недовольно ворча себе под нос, удалилась.　

— Соседка по квартире, — объяснила в комнате Нина. — Такая неуживчивая старушенция. Не нравятся ей, видите ли, посторонние люди. Ну что ты стоишь, Михаил, располагайся, как дома.　

Я стоял в нерешительности, не зная, как поступить, — уйти или остаться. Почему старуха так встретила незнакомого ей человека?..　

— Ну, садись же, Михаил, — сказала Нина, нечаянно прикасаясь грудью к моей руке и обдавая меня запахом духов.　

В комнате был полумрак от шторы, спущенной на окне. Я разглядел тахту, прикрытую тяжелым ковром, и опустился на нее.　

— Сейчас мы что-нибудь придумаем, — сказала Нина и выбежала из комнаты.　

Я открыл радиолу и поставил пластинку. Тихая музыка заполнила комнату, и постепенно на душе стало легко и покойно, будто все, чего я желал, к чему стремился, уже достигнуто.　

…Вот я познал все тонкости своей профессии и стал, как говорят, судьей строгим и справедливым, и нет для меня дела, которого я не смог бы разрешить… Весь опыт, все знания и мудрость Панаса Юхимовича стали доступными и мне. А вечером, когда слегка шумит в голове и чуть покачивает от усталости, я отправляюсь к себе домой и тихо открываю входную дверь. В мягком, рассеянном свете ко мне тянутся маленькие, нежные руки, руки Полины…　

— О чем это ты, Михаил, размечтался? — внезапно донесся до меня голос Нины. — Даже приемник выключить забыл. Хорошо, что есть автомат.　

— Да так, ни о чем…　

— Ты сейчас какой-то странный… Музыка повлияла, не иначе. Помнишь, как мы просиживали у рояля целые вечера?　

— Это были чудные вечера: Шопен, Лист, Чайковский…　

— Все можно повторить.　

— Вряд ли нам будет интересно…　

— Хорошая музыка не боится повторений.　

— Я имею в виду не только музыку.　

— Ну, ладно, не хочешь — не надо, — легко согласилась Нина. — Давай лучше закусим.　

— Зачем столько бутылок?! — удивился я, глянув на стол.　

— О, это не просто бутылки, — успокоила меня Нина. — Вот эта — с «Бенедиктином», эта — с «Юбилейным», эта — с «Шампанским», а эти — с «Березовской». Как тебе нравится мой ассортимент?　

— К сожалению, слабо в этом разбираюсь. А ты, я вижу, преуспела.　

— О, я и тебя научу.　

— Вряд ли…　

— Нет еще такого мужчины, которого не привлекло бы вино и женщины. Я имею в виду настоящего мужчину.　

— Тогда я — не настоящий. Вино меня не привлекает.　

— А женщины? — она чуть наклонила набок свою голову, глаза ее стали томными.　

— Не знаю.　

— Так узнай, — и она, не меняя выражения своего лица, приблизилась ко мне. — Узнаешь, а потом… разочаруешься, — прошептала она после минутного молчания, и лицо ее вдруг стало грустным. — Я вот стараюсь, хочу тебя угостить, а ты как будто безразличен.　

— Нина, ты зря все это…　

— Михаил, не говори неправду. На свете все наоборот, и к этому я уже привыкла. Давай, — она подошла к столу и налила чего-то в бокалы. — Выпьем за старую нашу дружбу?　

Когда Нина работала пианисткой во Дворце культуры на «Капитальной», мы дружили…　

— Старая дружба — это хорошо, — я взял бокал. Мы чокнулись. Я отпил немного.　

— Не нравится? — спросила Нина, кивнув на бутылку с ликером.　

— Лучше водка. Та сразу делает человека глупым.　

Нина откинулась на спинку стула.　

— Никогда не думала, что, став судьей, ты сделаешься сухарем, — она язвительно засмеялась.　

«Зачем я очутился здесь? Нужно сейчас же уйти», — пронеслось в голове.　

Нина на несколько минут выскользнула из комнаты и появилась снова, переодетая в светло-вишневый халат, который еще эффектнее выделял ее изящную фигуру.　

Она села за рояль. Я подошел и встал сбоку. Играла она по нотам незнакомые мне вещи. Музыку я любил. Но в эти минуты мне было все равно, что она исполняла. Звуки то грустные и нежные, то бодрые и суровые вылетали из-под ее рук. Мне чудилось неизвестно что — время остановилось, и мысли занемели, жило лишь сердце. Вот ее руки заторопились, заволновались и, дернувшись вверх — вниз, устало повисли. Bce это случилось так, как будто яркий свет вспыхнул в темном окне и потом внезапно погас.　

— Вот так кончится моя жизнь, — прошептала Нина, голова ее запрокинулась, глаза были закрыты.　

— Ты недовольна своей жизнью, Нина?　

— Нет.　

— Почему?　

— Она у меня грязная.　

— Но ведь ее можно изменить! Надо! — сказал я и почувствовал жалость к этой заблудшей женщине. Мне не хотелось больше оставаться здесь ни минуты, и я попрощался с Ниной.　

* * *

Перед концом работы позвонил Василий Захарович.　

— Завтра на утреннем наряде твоя беседа: «Любовь, брак и семья». Объявление вывешено.　

— Ладно, — согласился я.　

Наутро я уже отправлялся на наряд. В поселок заглядывало раннее солнце, дома были ярко освещены. На улице лежали прохладные тени. Я плохо спал, рано проснулся и, быстро одевшись, поспешил на свежий воздух, чтобы привести в порядок свои мысли. С чего начать, что рассказать в первую очередь — я так и не решил. Ничего подходящего не приходило в голову и на улице. Однако я чувствовал, как рождается спокойствие — то главное, чего очень часто не хватает людям, когда они принимаются за трудное дело. Да и почему я должен нервничать, когда кругом удивительная тишина, ярко светит солнце и шахтеры, весело улыбаясь ему, идут на работу.　

Меня слушали с интересом.　

— Жизнь людей без любви, без счастья материнства и отцовства была бы неполной и безрадостной…　

Здесь были отцы, матери, жены, девушки и парни.　

— Брак по любви крепок и нерушим. Так почему же иногда проходит любовь, настоящая, сильная, и люди становятся чужими?　

Я не собирался, да и не мог бы ответить на этот извечный вопрос. Но рассказать о разных случаях в жизни, которые разрушают семью, было моей обязанностью. Пусть печальный урок одних супругов послужит предостережением многим…　

— Пьянство — источник многих бед, а пьяница муж — своего рода враг семьи, и это не преувеличение, товарищи, — говорил я с подъемом. — История молодоженов Виталия и Светланы, с которой буквально на днях мне пришлось столкнуться в суде, — неопровержимое тому доказательство. Учились и росли они вместе, вступили в брак по любви. Первые месяцы жили в согласии. Но вот Виталий стал приходить домой выпивши. Сначала Светлана не придавала этому　значения: ну что особенного, если муж с друзьями часок-другой посидит? Вскоре, однако, и она поняла, что с Виталием творится неладное: он сделался грубым и дерзким, ему ничего не стоило оскорбить и унизить ее. Дальше — больше. И дошло до того, что Виталий пустил в ход кулаки. Светлана готовилась стать матерью и, боясь за судьбу своего ребенка, ушла из дому.　

— И что же? — спросили несколько голосов с места.　

— Родился сын, — сказал я под одобрительный шум, — а с нерадивого отца суд взыскал алименты и вынес на него частное определение. Пусть покраснеет на рабочем собрании…　

Чем больше я приводил примеров, тем внимательнее меня слушали. Я всматривался в лица шахтеров. Вот у входа кто-то энергично пробирался вперед. Клим. Он встал в дверях в середине кучки опоздавших шахтеров. Я продолжал:　

— А бывает, товарищи, и так: мать не занимается воспитанием своих детей, живет праздно, живет лишь нарядами, гулянками да сплетнями… — я сделал паузу и глянул на Клима. Он стоял, не шелохнувшись. — Тут и мужу не грешно вмешаться, а если не поможет, то и всему коллективу…　

Клим почему-то резко подался назад, словно хотел спрятаться.　

Протяжный гудок известил о начале смены. Беседа была окончена, и я, оставив трибуну, догнал Клима. Он торопился в шахту.　

— Нам нужно потолковать, — сказал я ему.　

— Потолковать? — удивленно шевельнул он белобрысыми пучками бровей. — Пожалуйста, — и уже шутливо предложил: — Поехали в лаву, там и потолкуем.　

Вагонетка с людьми ушла вниз. У нас было совсем мало времени, чтобы поговорить. Клим оперся локтем о внутреннюю перекладину, к которой были прибиты доски, образующие галерею.　

— Попал ты, Миша, точно в цель, — горько улыбнулся он, опуская руки. — Ангелина и сына забросила, и в наряды ударилась. Аж на «Красную Звезду» к портнихе ездит… — Клим медленно отделился от дощатой стенки и зашагал по галерее; затем остановился и глухо сказал: — Попали мы с Ангелиной в крутой вираж — это я, Миша, как никогда, чувствую, а как из него выйти — ума не приложу…　

— Скажи мне, Клим: давно сын живет у твоих родителей? — спросил я вместо ответа.

— Все время после демобилизации.　

— А надо бы, чтобы он жил с вами, тогда у Ангелины меньше времени будет по портнихам ездить…　

— Об этом я уже слышал на твоей лекции, — вздохнул Клим, снял с перекладины аккумулятор и, быстро ступая, двинулся к вагонетке.