При допросах, как мы видели уже, применялись пытки. О том говорят рассказы очевидцев.

Следственная власть чрезвычайки работала обычно по ночам. Арестованного извлекали из камеры часа в 2-3 ночи и уводили куда-то. До оставшихся доносились крики истязуемых, заглушаемые шумом кутежа и пением веселящихся сотрудников коммунистических застенков.

Часто допрашиваемых доставляли обратно с обвязанными полотенцем головами, окровавленной спиной и другими отметками коммунистического суда.

Чаще применявшиеся пытки состояли из обваривания кипятком частей тела, уколов под ногти и битья железными шомполами. Особенно отличался своей жестокостью член „пятерки“ Израилит. Он избрал своей специальностью пытать молодежь, бессознательно называвшую имена даже малоизвестных ей людей.

Это он пытал Башинского и Якимова, совершивших не одно ночное путешествие в камеру „товарища следователя“ Израилита.

Но Израилиту было все же далеко до коменданта Чайковской чрезвычайки, Саенки.

В очерке „В каторжной тюрьме“ В. Смиренномудренский дает такой портрет Саенки:

„Издерганный дегенерат, кокаинист, с браунингом в дрожащей руке, весь в пулеметных лентах, явный садист, — он производил жуткое впечатление.

А вот, что пишет о нем Косович, пять недель томившийся в Чайковской чрезвычайке.

. . . „И вот, мимо нас, построенных в ряды, как на параде, торжественно и самодовольно прошелся злой гений Чайковской улицы, главный бес концентрационного лагеря „Сам Саенко“, с фатоватым и наглым молодым человеком, таинственной профессии, таинственной национальности, „товарищем Эдуардом“. Крики, угрозы расстрела составляли вокруг них ту особую атмосферу, тот всегдашний вихрь, в котором оба вращались“.

Разбор дел, чинимый Саенко, не имел ничего общего с судебным следствием. Это было сплошное убийство.

„Среди нашей монотонной жизни“, — пишет В. Смиренномудренский, — „мы с особенной жутью ожидали приближения рокового автомобиля „товарища Саенки“.

Каждый раз он вырывал несколько жертв и убивал,—да, просто убивал, стрелял или рубил, смотря по настроению“.

Смиренномудренский приводит образец разбора дел Саенкой. Это было уже в то время, когда добровольцы приближались к Харькову. Власти спешили расправиться со своими жертвами.

22 июня в каторжную тюрьму явилась комиссия по разгрузке тюрьмы: Саенко, в сопровождении председателя чрезвычайного трибунала Буздалина и члена трибунала Пятакова предоставили рассказывать самому очевидцу. „Начался разбор. — „Встать всем в один ряд“! — скомандовал Саенко.

И торопливо, переходя от одного к другому, без всяких документов, не давая возможности даже в кратких словах изложить суть дела, комиссия по разгрузке давала заключения.

Впереди меня стоял полковник Зарубин, инвалид, с рукой на перевязи.

— „За что сидите“?

Лицо у Саенки вдруг задергалось и в каком-то припадке исступления, весь белый, с красными пятнами, он задал ему роковой вопрос:

— „Вы офицер“?

— „Да, я инвалид“.

— „Без разговоров, сюда, к расстрелу“!

— „Позвольте, выслушайте“.

— „Нечего говорить. Сейчас-же к расстрелу к стенке“’

— И Саенко быстро подошел ко мне:

— „Вы кто“?

— „Я прапорщик в отставке по болезни.

Имею отставку от Советских властей“.

— „Оставить, — коротко сказал Буздалин.

Но товарищу Саенко достаточно слова „офицер“. Он записал меня к себе на бумажку и положил в карман; я понял, что стал обреченным“.