Самая жизнь заключенных представляла из и себя сплошную, тягучую пытку. Арестованные толпились в грязных зараженных подвалах, в сырости и тесноте. Так, например, в помещении 7x9 ар. было втиснуто 53 человека.

Кормили плохо. Если же родные приносили что-либо заключенным, администрация чрезвычайки устраивала своеобразную коммуну, распределяя принесенные продукты между всеми обитателями чрезвычайки, причем отделяла на свою долю львиную часть.

Были введены принудительные работы, грязные и унизительные. Комендант Сумской, Судаков, любил сам присутствовать при этом. Ему доставляло особое наслаждение смотреть, как почтенные люди, особенно духовного звания, занимались очисткой отхожих мест, выбирая нечистоты без лопаты, голыми руками.

Но даже принудительные работы, по началу казавшиеся такими страшными, потом радовали заключенных, так как давали им возможность убивать время.

Худшей пыткой было нравственное состояние. Обвиняемые никогда не знали своей участи.

Существовала камера № 7, — камера обреченных, но туда же доставляли и для „воздействия“, т. е. для ускорения следствия и получения данных от упорствующих. Здесь с клиентами шел самый беззастенчивый торг, в результате которого апартаменты чрезвычайки были завалены ценными вещами, винами, закусками, конфетами.

Толпящимся в грязных подвалах, ожидавшим ежеминутно расстрела, нередко приходилось слышать гул оргий, происходивших в верхних этажах.

„Ночами мрачный и молчаливый Чайковский дом жутко оживал“, — пишет Косович, — „хозяева его, как ночные птицы ночью, развертывали во всю свои крылья. В ночи казней царило особое возбуждение. Окна дома были ярко освещены, доносились какие-то пестрые звуки, странное веселье. Зачастую музицировали. „Товарищ Эдуард“ сам играл на мандолине и фортепьяно. И вдруг, резкие звуки выстрелов: раз, два, три!

Мы знали, что напрактиковавшиеся палачи убивали обычно одной нулей и, считая выстрелы, знали, сколько порешено.

Заключенные, подползая к окнам, могли видеть уводимых к расстрелу.

Носович рассказывает:

— Иные из моих товарищей наблюдали за казнью из окон. Сам я. кроме одного раза, никогда этого не делал!...

...„Улица была ярко освещена электричеством и почти полной луной. На безлюдьи четко выделялись три группы по две фигуры в каждой, на значительном расстоянии следовавших друг за другом, фигура в белом — заключенный, ведомый к расстрелу, в одном белье, с руками, завязанными сзади, и черное пятно сопровождающего. И странное дело, никого не приходилось вести насильно! Все шли сами, мелкой, ускоренной по ходкой, почти бегом, так что сопровождающие едва поспевали за ними. Мне живо напомнило это морской, залитый солнцем берег и купающихся, спешащих броситься скорей в освежающую воду“.

Казни на Сумской совершались на дворе, днем, на глазах заключенных и сторожей. Со слов последних известно кое что о последних минутах обреченных.

Журналист В. Г. Плакса-Жданович вел себя перед смертью необыкновенно мужественно. Он обратился к палачам и, тоном полным презрения, потребовал от них объявления ему смертного приговора.

Ответа он не получил. Комендант Судиков приказал ему повернуться лицом к стене.

Жданович возразил:

„Стреляйте! я хочу смотреть в лицо смерти“!

После трех осечек, Жданович сказал:

— „Когда случались осечки, то обыкновенно не расстреливали“.

В ответ Судаков приказал стоявшему рядом красноармейцу стрелять, и В. Г. был убит.

Геройски погиб, расстрелянный в каторжной тюрьме поручик Зимин. Уходя из камеры, он сказал оставшимся:

— „Товарищи, я иду умирать. Кто из вас останется в живых доведите до сведения всей Добровольческой Армии, что я спокойно умираю за ее честь и ее достоинство“.