Как было уже сказано, судьба несчастных, попавших в чрезвычайку зависела в большинстве случаев от произвола. Случалось, что допрос производился на следующий же день; бывало, что месяцами приходилось просиживать в подвалах, не зная, за что собственно сидишь; случалось и так, что допроса вовсе не было, а жертва без суда и следствия выводилась в расход палачами, вроде Саенки.

Такой случай подробно описывался в одной из Харьковских газет. Дело касалось целой группы лиц арестованных 3 июня и препровожденных под сильным конвоем из 20 красноармейцев в Чайковский лагерь.

Среди арестованных находились генерал С. Е. Молчанов, бывший командир Тамбовского полка, впоследствии дивизионный командир, человек безукоризненной нравственности, храбрый, суровый солдат, проделавший несколько войн, бывший Иркутский губернатор, отец и сын Вантыши-Каменские, отец и сын Фисаковы, Б. В. Дудухалов, Судаков, Бабанов, Сабодаро, Лукьянчиков, одна женщина и другие.

„В приемной коменданта“, рассказывает Н. Т—ий, — приведенные сели вдоль стен на стульях. Конвойные, совсем молодые парни, столпились у входной двери У трех дверей стали часовые Чайковского лагеря.

После недолгого ожидания из комендантской комнаты выходит моложавый матрос, с большим немецким железным крестом на груди, товарищ Эдуард, и ломаным языком проверяет список приведенных.

— „Полковник Молчанов здесь“?

— „Здесь, только не полковник, а генерал-майор в отставке“, — спокойно, с достоинством, не вставая со стула, ответил генерал.

— „А, даже генерал“! — воскликнул матрос, — „еще лучше, очень приятно“! и при этом засмеялся, а вместе с ним загоготал и весь конвой.

Присутствовавшие сидели пораженные. На лице генерала скользнуло волнение, подавляемое сильною волей.

— „Вы спрашиваете, здесь ли полковник Молчанов. Я отвечаю на ваш вопрос, что здесь, — только не полковник, а генерал в отставке“,без видимого волнения, несколько упавшим голосом, произнес генерал.

— „Такая-то“? продолжал матрос.

— „Здесь“, — ответила молодая, цветущая женщина, хорошо одетая, с большим узлом постельных принадлежностей в руках.

— „А, сразу видно, что спекулянтка“, ухмыльнулся матрос.

Допрос продолжался в том же духе. Опрошенных поочередно вводили к коменданту и обыскивали.

Через 2-3 часа из „комендантского дома“ вывели людей в одном белье.

На основании донесшихся звуков револьверных выстрелов Н. Т—ий делает вывод, что этих людей расстреляли.

Однако, по приведенным выше данным раскопок, теперь можно уже определенно установить, что до расстрела жертвы подвергались пыткам и истязаниям.

Прапорщик Смиренномудренский, допрашивавишийся тем же латышем Эдуардом, так характеризует процедуру допроса:

„Безграмотно и бестолково записывались из показаний факты самые несущественные и совершенно игнорировалось то, что даже с точки зрения большевиков могло иметь какое-нибудь значение; я решительно ни в чем не был виновен, и при всех властях, какие только были в России, я признавался совершенно неспособным к военной службе и до этого был на излечении в Крыму.

Целые сутки протянулись в неизвестности, и утром меня отправили в каторжную тюрьму“.

Бестолковость допросов, — вот то, на что указывают почти все те, кому удалось вырваться из чрезвычайки. Повидиму, это была одна формальность, которая не имела значения на ход дела, обусловленный иными соображеньями.

С. Д. Ильину было предъявлено обвинение в убийстве.

— „Помилуйте“, — возразил он — „я на своем веку мухи не убил! В чьей же смерти меня подозревают“?

— „Это не важно. И для нас не обязательно указывать“.

Было совершенно ясно, что участь его была уже предрешена. В ту же ночь его не стало.

Вот еще один образец допроса:

— „Ваша фамилии? Какой партии? Что вы имеете? Вы обвиняетесь в контр-революции и в агитаций против Советской власти: вы выругали Троцкого жидом“.

— „Помилуйте, когда? где“?

— „Тогда докажите, что этого не было. У нас есть на этот счет партийное сообщение“.

После этого допроса обвиняемого отправили в камеру и выдерживали до тех пор, пока его родственники не „капитулировали“ откупом.