«...И ослепленный неизъяснимой прелестью прекрасной Каллисты, граф в блаженном упоении страсти опустился на колени перед юной девой и, замирая, прошептал: О божественная Каллиста! На всем Олимпе...»

Вдруг грубый скрип двери... Кого это еще нелегкая несет?! На самом интересном месте!.. Завтра воскресенье, единственный день в неделе, когда я могу поспать попозже, — и я собирался всю ночь на пролет читать. Какой захватывающий роман! Эта поэтичная обстановка, эти возвышенные чувства, эта страсть, не знающая преград, — как все это поднимает душу над пошлыми буднями! Неужели мне помешают дочитать?!

— Добрый вечер! — нерешительно проговорил с порога Каапери, переминаясь и терзая фуражку.

— Здравствуй! Что это ты так поздно, Каапери?

— Да так просто... Вижу, у молодого барина еще светится огонь, — дай, думаю, зайду...

— Огонь? Да кто же станет жечь огонь белой ночью? — спросил я, удивленный явной ложью Каапери и представляя себе, что бедному малому, должно быть, неудержимо покурить захотелось, если он решился пойти на такую хитрость.

Раздосадованный на то, что он помешал мне читать, я решил сразу же предложить ему сигару, не вступая в обычную беседу, чтобы не дать ему затянуть свой визит. Предложив ему сесть, я вынул ящик, протянул ему сигару, подождал, пока он отгрыз кончик и помусолил его, и передал ему коробку спичек. Потом я встал, пошел к кровати и смахнул с одеяла на пол откушенный им кончик сигары, который туда выплюнул Каапери, и остановился, нетерпеливо ожидая, что гость догадается уйти. Но Каапери машинально следил за каждым моим движением, выпуская густые клубы дыма и о чем-то тяжело задумавшись.

— О чем это ты задумался, Каапери? — рассеянно спросил я, скосив глаза на развернутую книжку романа: «... Ни гибкие члены Юноны, ни плавные движения Терпсихоры»... успел я только уловить глазами, когда голос Каапери снова оторвал меня:

— Да вот, думаю: сигары-то какие чудесные у молодого барина!... Дорогие, верно?

— Да, если целым ящиком покупать, и то восемь марок.

— Хо-ро-шие деньги! — протянул Каапери, видимо, думая о чем-то другом и опять умолк.

Ну, как ему будет угодно! Я решительно нерасположен еще сам изыскивать темы для разговора! Это из рук вон! Оторвал меня от книги, рассеял, пыхтит сигарой и молчит!

Я снова сел и, чтобы чем-нибудь заняться, тоже закурил сигару и начал смотреть в окно. Должно быть, Каапери почувствовал, наконец, что попал не во-время. Он поднялся, потоптался на месте с минуту и подошел ко мне.

— Ну, прощайте! — пробормотал он, протягивая мне руку и тяжело сопя носом.

— Спокойной ночи! — поспешно откликнулся я.

Но Каапери остановился на пороге, почесывая затылок и неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

— Да ты что-то сказать хотел, Каапери? — не удержался я все-таки, чувствуя, что его что-то гнетет.

— Нет, ничего... Вот только: может, завтра раненько рыбу поудить отправимся?

— Нет, я завтра попозже поспать хочу. Но у тебя дело какое-то, я ведь вижу. Говори!..

— Есть действительно, — маленькое дельце... Да уж не знаю... Хотел спросить: вашего Юнну завтра в Кайяну посылать хотели... так вот...

— Да говори, — что мнешься? Купить тебе что надо?

— Н...нет... Мне бы... письмо, чтобы отослать...

— Можно, — отчего же! Давай, я передам Юнну.

— Оно, видите ли, дело в чем... Не совсем еще готово оно, письмо-то... — бормотал он, вытаскивая кипу бумаги. На лбу его блестели капли пота.

— Столько исписал и еще не готово?

— Писал-то много, да ничего у меня не выходит...

— Что-ж ты прямо не скажешь? Ну, давай напишу!

— Я и хотел попросить, да... стыдно как-то... Потому, письмо-то, видите, к девушке...

— Ах, вот в чем дело! Любовное письмо? Ишь-ты, вот тебе и тихоня! Ну, давай, сейчас и напишем. Диктовать будешь? Как ты хотел?

К моему изумлению, Каапери храбро ответил сразу:

— Да, я буду диктовать. Напишем прежде всего: «Милая Анна-Лина!» Написали? Ну, теперь: На обратном пути с ярмарки, из Кайяны, отец заночевал у вас и видел, как ты булки пекла»... Написали? «Он рассказывал, что и с тобой поговорил. Как приехал домой, он стал рассказывать матери, а я все слышал. «Там, говорит, в Маанселькэ есть девушка, работящая на редкость, и с бедрами широкими, и на разговор неглупая. Вот бы хозяйка для нашего Каапери!»

— Разве это относится к делу? — остановил я его.

— А как же не относится? Понятно, относится,— когда с этого все и началось. Так вот: «для нашего Каапери». «Я и подумал: что, кабы я попробовал посвататься? И так и порешил: как только смолотим гречиху»...

— Да погоди ты! Ну, что же это будет за любовное письмо?

— Нет, уж вы, коли обещали, так, пожалуйста, пишите так, как я это дело понимаю. «Во время молотьбы я все думал, думал — и вижу, ничего из этого не выйдет, если я сам пойду свататься. Уж очень я несмелый уродился. Ты уж пятая девушка, которая мне понравилась. Верно, и теперь так будет, как в те четыре раза, — потому, как подойду близко к девушке, у меня ни словечка не сойдет с языка. Вот я и решил: лучше уж я письмо напишу, — уж как Бог даст...»

— Вот что, братец, — так у тебя дела не будет, — решился я остановить его: славный он парень, жалко же отдавать его на насмешку. — Про тех, прежних, совсем уж незачем рассказывать.

— Как можно, не рассказывать! Нет, я должен все на-чистоту рассказать, чтобы она потом не могла сказать, что я ее обманул.

— Да ведь ты тем девушкам даже не сказал о своих намерениях, — какой же это обман?

— Все равно! Что ж, что не сказал? Все-таки думал же о других! Нет, уж вы, пожалуйста!

«И вот я всю весну бегал в лавочку за бумагой, листок за листком изводил каждое воскресенье, целый Божий день, — да ничего у меня не выходило. Потому, как я в школе не учился, — так и начать, как по настоящему, не знаю. Теперь вот барин молодой из соседнего двора согласился написать это письмо, — теперь, спасибо ему, письмо попадет, наконец, в твои руки».

Я опять попытался убедить его, что это к делу не относится (мне и самому, правду сказать, нисколько не улыбалась мысль — фигурировать в этом произведении), но он все так же настойчиво и с тем же серьезным и деловитым видом просил писать все, что он будет диктовать, и следил через мое плечо за каждым словом.

«Если тебе это по душе, то приходи в Иванов день в нашу церковь. Не бойся. Ваших много в нашу церковь ходит, — откуда людям узнать, что у тебя на уме? По дороге за-одно и двор наш посмотришь, а потом можешь ночевать к нам прийти, тогда отец покажет мне тебя; оно и лучше, чем мне чужих спрашивать»...

— Каапери... Да неужто же ты даже не видал эту девушку ни разу? Даже не видел!?.

— Нет, где же я ее мог видеть! — «Пока что, кланяюсь тебе низко и, на всякий случай, уведомляю в этих же строках, что у нас две лошади своих, — мерин и кобыла. Коров — всех 7 штук; шесть дойных, ведро молока дают. Один бык и одна телка. Овец зимою было пять маток, да одну весною волк задрал. Опять же, свиней у нас две штуки»...

— Может, хоть их выбросить, Каапери... а?

— Зачем? «Две взрослых свиньи, а поросят много!» Уж это ей в точности мать расскажет...

— Так уж, давай, и про кошку напишем.

— Какие глупости! — Каапери в первый раз улыбнулся. — А вот про кур, правда, нужно: что кур ей самой придется завести, если захочет.

Я написал и это. Писал еще и про размеры каждаго клочка земли и про посевы, и про пастбище, что оно хорошее, и про рыбу, что она не то, чтобы хорошо, но все-таки порядочно водится,—и что на всем хозяйстве ни гроша долга не числится.

— Ну, теперь, кажется, все, что следует, написано!

— Да ведь про себя-то самого ты ни слова не сказал!

С этой поправкой Каапери согласился и продиктовал мне, что он водки не пьет и что на Успенье ему 27 лет исполнится.

Письмо было перечитано, и Каапери, успокоенный и довольный, заявил, что письмо отличное, и не может быть, чтобы из него дела не вышло.

— Все-таки, знаешь, Каапери, — не мешало бы прибавить какое нибудь словечко про любовь.

— Да оно, пожалуй, что не мешало бы, да кто его знает, как его скажешь?

Я начал предлагать ему все нежные слова, какие вспоминал; когда эти не прошли, я выбрал на пробу несколько эффектных мест из Каллисты. Но Каапери только головой мотал и твердил:

— Анна-Лина в них не больше поймет, чем я.

Тогда я начал убеждать его, чтобы он попробовал сам придумать что-нибудь поласковее. Каапери сосредоточенно задумался, почесал за ухом, скривил рот, потом лицо его прояснилось, и он тихо, благоговейно сказал:

— Ну, так вот что напишите: «Если Богу угодно будет, чтобы из нас пара вышла, то я обещаюсь любить тебя всю свою жизнь, и в радости, и в горе, — как Господь наш повелел».

Письмо было готово. Каапери несколько раз перечитывал его и то и дело приговаривал:

— Вот, вот! И славно же написано! Да, так может написать только тот, кто в школе обучался... Ах, если бы меня отец в школу посылал! Ну, уж я своего сына непременно отдам в школу!

Наконец, он взял перо, повертел его, посопел носом, потом решительно обмакнул перо в чернила и вывел:

«Каапери Мерилайнен, собственноручно».

Осторожно взяв заделанное в конверт письмо, Каапери, встал и объявив со слезами на глазах, что никогда не забудет моей помощи, быстро простился и ушел.

Я постоял с минуту после его ухода и думал: оригинальное сватовство... Как-то смешно и жалко мне было, да и немножко неприятно, что и надо мной могут смеяться в околодке. Но тотчас же я снова углубился в роман прекрасной Каллисты и обо всем забыл.

Недели через две после Иванова дня снова пришел ко мне Каапери. Я полушутя спросил его, как подвигается его сватовство. И к изумлению своему, узнал, что дело вполне сладилось. На Иванов день Анна-Лина приходила с своим отцом, ночевали, все столковались, — только отец девушки потребовал, чтобы зять к нему в дом переселился, так как его сын еще мал. Я ушам своим не верил, — как могли старики Каапери согласиться на такой необычный порядок? Но Каапери объяснил, что им пришлось примириться:

— Потому, уж очень эта Анна-Лина подходящая мне жена. Ну, промеж себя, понятно, порешили, что как только старик помрет или мальчонка-брат подрастет, мы назад к нам переедем, а пока я к ним согласен переехать; что-ж — и в писании сказано: да оставит отца и мать и прилепится к жене своей.

— Вот никак не думал, что у вас серьезно сладится!

— А я знал, — как только вы согласились письмо написать, уж я знал наверное! Еще бы, после такого-то письма! Это не всякому дано, — так вот письмо написать, как вы умеете!

— Голубчик, Каапери, что же я сделал? Ведь от слова до слова ты сам говорил, — я только...

— Я? Да мне бы и в жизнь самому такого письма не написать! Анна-Лина рассказывала, что прямо плакала, когда фогтова барышня ей читала его и прочитала, что там сказано, что я всю жизнь ее любить буду, как Бог велел. Тут она сразу, — говорит, — увидела, что я это все серьезно, от всего сердца и что все это дело по совести и без всякого обмана.

Я был вне себя. И как это я не осведомился своевременно, сама ли Анна-Лина будет читать письмо? Удовольствие! Еще и барышня какая-то знает о моем сотрудничестве в этом смехотворном письме! Да и насмехается уже, несомненно: Каапери рассказывает, что барышня сказала Анне-Лине, что она еще никогда в жизни не читала такого умносоставленного письма. Просто, хоть глаз никуда не показывай!

Конечно, я наотрез отказал Каапери сопровождать его в Маанселькэ в церковь, где должно было состояться на будущей неделе оглашение. Но Каапери покоя мне не давал, — чуть не плакал, уверяя. что он перед чужим священником и «Отче наш» не прочтет, если около не будет какого-нибудь парня из своих мест. А все наши молодые парни такие не солидные, — куда они годятся в товарищи серьезному человеку?

Он начал осаждать просьбами и моих родителей, и в конце-концов мне пришлось поехать в качестве дружка. К счастью, свадьба была назначена на осень, когда я уже должен был быть в городе, в гимназии.

Кааппери был безутешен и все лето упрашивал меня устроить как-нибудь, чтобы я мог остаться: как же это я не буду на его свадьбе, когда мне он обязан всем своим счастьем? Теперь только благодаря мне, он, «старый холостяк», нашел себе жену!

— И такую красивую жену! — прибавил он.

***

Уже будучи студентом, года через три-четыре, я навестил эту счастливую парочку. Какой душевный и почетный прием мне оказали! Своим крошечным ребятам он серьезно и торжественно объяснил:

— Вот человек, который оказал вашему отцу помощь в самую трудную минуту его жизни! Поистине, братское дело вы сделали в ту ночь, — сказал он, обратившись потом ко мне. — Вы не знаете, какое это трудное дело — сватовство! Пошли вам Господи такого доброго помощника, когда ваше время придет!

Я опять попытался было напомнить и втолковать ему, что я ведь ничего не сделал и не мог сделать, но он серьезно прервал меня:

— Оставьте! Ну, куда же мне, деревенскому чурбану, не обучавшемуся в школе, этакое письмо сочинить?! Оттого я крепко решил, — своих сыновей непременно учить буду, сколько бы это ни стоило!

— И маленькую Майю непременно в школу отдадим, — прибавила Анна-Лина, — чтобы ей не пришлось бегать, как мне пришлось, просить кого-нибудь письмо прочитать.

И Каапери Мерилайнен жил счастливее многих, сватавшихся поэтичнее, потому что он любил свою Анну-Лину и своих детей, действительно «как Господь повелел».