У опушки чахлой сосновой рощицы стоит полузанесенная снежными сугробами, низенькая и закопченная кузня. Покосившаяся ель склонилась над курной избушкой, и когда передние ветви ее оттаивали от теплого дыма, поднимавшегося из отверстия в крыше, казалось, что ель распахнула свою белую шубу и намеренно пригнулась к крыше, чтобы погреться и заглянуть внутрь кузни, полюбоваться на рослого, мрачного, покрытого копотью кузнеца, стоявшего у своей наковальни.

Тяжело опускал кузнец свой огромный молот на раскаленное железо, так что вся кузня дрожала и звенели развешанные по стенам предметы, точно кузнец именно для них выбивал такт. С злым шипением разлетались во все стороны, как раздраженные ехидны, красные огненные искры. Когда железо остывало и теряло ковкость, кузнец снова совал его в горн и сильными взмахами своих жилистых рук приводил в движение большой раздувальный мех, от дуновения которого взвивались кверху снопы красных искр, и ель над отверстием крыши тихо и ласково покачивала нижними ветвями.

Из дверцы кузни видна тянущаяся к югу необозримая пустынная болотистая равнина, освещаемая попеременно то ночным северным сиянием, то поднимающимся из-за южного горизонта полуденным солнцем. С севера широкий простор ограничен могучим снеговым хребтом Ритоваары, как бы защищающим безлюдную равнину от вторжения лапландцев. Здесь, у самой подошвы горного откоса, скудно поросшего последними соснами и елями, на расстоянии нескольких верст от деревни и какого бы то ни было человеческого жилья, приютилась избушка кузнеца, точно крайний форпост. За самой горой начиналось царство ночи и северного сияния — Лапландия.

Уже целые десятки лет жил мрачным отшельником кузнец у подошвы Ритоваары, выделывая или починяя топоры и косы для деревенского населения и ножи для лапландцев, путь которых ведет в «южные» местности через Ритоваару. Прибыл он сюда издалека, откуда-то с настоящего юга, но откуда именно, никто не знал, так как кузнец был всегда замкнут и мрачно-молчалив.

Знали только, что он вскоре после переселения женился, но через несколько лет овдовел. Ничего достоверного никто не знал, и по этому поводу носились какие-то темные, страшные легенды, но о них не только не осмеливались говорить в присутствии кузнеца, но даже между собой перешептывались с оглядкой, потому что все боялись кузнеца. После смерти жены он зажил совершенным пустынником, год от году дичая и становясь еще угрюмее, точно приобретая печать окружающей его безжизненной и мрачной обстановки.

Кузнец только-что вывалил на наковальню раскаленную полосу железа, когда в низком дверном отверстии кузни показалась чья-то тень, и в кузню влез, сгорбившись, старый лапландец с слезящимися, воспаленными глазами в шубе великолепного меха. Старик весело и приветливо поздоровался с кузнецом; тот скользнул по нем взглядом сбоку и принялся бить молотом по железу, рассыпая искры вокруг и потрясая стены избушки.

Старый лапландец, владелец больших оленьих стад, возвращался теперь с южных ярмарок. Доехав до Ритоваары, он выпряг своего оленя и привязал его в лесу — покопать себе мху, попастись, — а сам надумал завернуть в кузню, отдохнуть и поболтать с кузнецом, который ему когда-то сделал нож.

Старик порядочно выпил и на ярмарках, и на обратном пути обильно угощался и сам, так что был теперь в отличном расположении духа и был очень словоохотлив. Едва умолкал молот кузнеца, он принимался добродушно и доверчиво болтать о разных новостях, слышанных на ярмарке, и о собственных делах. Сделки выдались на этот раз особенно крупные и удачные, старик возвращался с большими деньгами, полученными за проданных оленей, и, прикорнув у горна и поблескивая больными глазами, еще больше обыкновенного слезившимися от неумеренной выпивки, благодушно хвастал крупными оборотами и своим действительно значительным богатством.

Кузнец время от времени угрюмо бормотал два-три слова в ответ, а больше молчал и, вновь раскалив железо, снова принимался бить по нем молотом, не обращая внимания на старика и разбрызгивая во все стороны огненные искры, от которых лапландец опасливо сторонился, поеживаясь и прячась за спину кузнеца.

Кузнец не оборачивается, не откликается, только неустанно и мерно ударяет молотом и думает. Мысли его привыкли шевелиться в такт ударам молота и так же неспешно, тяжело и уверенно следуют умозаключения одно за другим, и каждый новый удар дает им новый толчок.

«Этакая уйма денег у лапландца!..» — думает он. — «И на что они ему, этому ссохшемуся старому карлику с гноящимися глазами? Таскает их только зиму и лето за пазухой, в бездонных карманах своей шубы... или в землю зарывает... И гниют они там без движения, без пользы!».

Кузнец мерно бьет молотом, не замечая, что железо уже остыло и молот глухо стучит, ударяя по нем без нужды. Наконец, останавливается, снимает железо, сует его в горн и принимается раздувать огонь, сильно и мерно налегая на мех, так что искры испуганной толпой, точно табун разбежавшихся коней, с разметавшимися от ветра гривами, устремляются вверх, сквозь отверстие в крыше, в морозный сумрак. Лапландец притих и задумчиво смотрит в пламя горна. Мех пыхтит глубокими, мерными вздохами, и ползут, им в такт, мысли кузнеца.

«Сущий грех, когда деньги попадают в такие руки и никому не идут на пользу...» — думает он, кладя раскаленную полосу на наковальню и искоса оглянувшись на лапландца.

Старик безотчетно вздрагивает от холодного и твердого, как сталь, взгляда кузнеца, но тот уже отвел глаза, молот снова заходил по железу, и ему снова приходится сторониться от летящих искр.

«Отнять бы у старого эти деньги... Мне бы ими владеть... Почему бы и не отнять?.. Кто там станет доискиваться?.. Кому нужна эта дряхлая кляча, — старый лапландец, одинокий? И так уже одной ногой в могиле... Только чужой век заедает... Этакие деньжищи.. За что им пропадать? Один раз махнуть молотом, один единственный раз»...

P-раз... р-раз... — ухает молот по наковальне, — и в сердце старика, Бог знает почему, заползает непонятный, темный страх.

Смеркающийся зимний день, одинокая, заброшенная кузня, прилепившаяся к пустынному горному откосу, крупная, мрачная и немая фигура кузнеца, тень которого мелькает, колыхаясь, в неверном свете горна, по закоптелой стене кузни, как призрак страшного великана... — все это вдруг начинает пугать старика. Сердце его тоскливо сжимается смутным чувством раскаяния и тревоги: зачем было заворачивать в кузню? И к чему было выбалтывать про деньги?.. Встать и уйти от греха!..

Но он не в силах встать и уйти. Молчаливый кузнец, словно силой злобы рассыпающий вокруг брызги огня, и самые эти злые, шипящие искры — какой-то тайной, чарующей силой держат его в своей власти, приковывают к месту...

Кузнец все молчит и все так же неутомимо, правильно и мерно ухает молот. Время от времени кузнец отрывается от наковальни, чтобы снова раскалить железо; глаза его пристально устремлены на руки, губы плотно сжаты, с перепачканного сажей лба струится пот, стекая черными полосками по щекам.

Лапландец тревожно следит за ним глазами, не отрываясь, не мигая, не в силах шевельнуть ни одним членом, и только напряженно поводя головой с полуоткрытым ртом. Он чувствует только, что где-то глубоко на сердце навалилась непонятная, тяжелая тоска, и горло странно перехватило и душит, как будто слезы рвутся наружу. Напряженным глазам кажется, что фигура кузнеца все растет и растет, — огромная, черная, страшная... и себя он чувствует таким маленьким и жалким...

P-раз... р-раз... — ухает молот, и кузнец думает:

«Долго-ли прихлопнуть этого червя?.. Слизняк поганый... Единственный раз взмахнуть молотом...»

Со звоном замирает на миг молот на наковальне, — кузнец оборачивается к лапландцу... Старик вздрагивает всем своим хилым телом, так что чуть не сваливается с края горна, — но остается пригвожденный к месту властью горящих, как раскаленные угли, глаз кузнеца из-под покрытого сажей лба. Широко открытые, слезящиеся, но немигающие глаза старика, с застывшим в них безмерным ужасом, впиваются в кузнеца. Рот его все еще полуоткрыт, он пытается что-то пробормотать, но из него успевает вырваться одно только невнятое хрипение: молот кузнеца в тот же миг с страшной силой опускается на голову старика. Половина черепа раздроблена, как яичная скорлупа, — брызнула кровь и серая масса мозга, — старик беззвучно соскользнул с края горна на подогнувшиеся колени и свалился на-бок на прокопченный земляной пол, начавший жадно впитывать кровь.

Кузнец вытер молот о подол шубы лапландца, положил его на горн и быстро оглянулся на пролегающую мимо кузни дорогу. По ней несся на лыжах крестьянин, направляющийся в кузню за своим топором. Кузнец быстро нагнулся к трупу, правой рукой схватил его за воротник, левой захватил обе полы шубы и приподнял его так, что раздробленная голова свесилась на спину. В углу за огромным мехом достаточно темно, — туда кузнец давно сваливал разный негодный хлам: заржавевшие обломки кос, ненужный железный лом, валявшийся без употребления и покрывшийся толстым слоем сажи. В этот угол он бросил труп, и старое железо угрюмо задребезжало, словно ворча за то, что нарушили его покой.

Когда крестьянин входил в кузню, кузнец стоял у своей наковальни и ударял молотом с такой силой, что избушка дрожала и плясали развешанные по стенам предметы. Крестьянин заметил высыхающую лужу крови и спросил, откуда она. Кузнец, даже не оглянувшись по своему обыкновению, объяснил, что подковывая лошадь, случайно порезал ей ногу. Такие неудачи часто случаются, и потому крестьянин нисколько не удивился и не усомнился...

.................................................................................

Убедившись по звездам, что настала полночь, кузнец встал и пошел в кузню. На небе ярко горело северное сияние, предвестник перемены погоды, и лило сквозь отверстие в крыше свой жуткий и тревожно-мерцающий свет.

Кузнец приподнял и вытащил из-за меха убитого и уже окоченевшего лапландца и вынес его за дверь кузни, где стояли придвинутые к наружной стене собственные сани старика. Вынув из-за пазухи убитого его кошелек, он взвалил труп на сани. Но ноги трупа не помещались на дне саней. Выругавшись угрюмо, кузнец отнес труп обратно в кузню и когда снова вынес его, труп удобно уместился в санях, так как ноги уже не мешали...

Уложив укороченный на ноги труп на дно саней и накрыв его оленьей шкурой, он пошел в лесок, привел отдыхавшего там оленя и запряг его в сани. Затем, поверх трупа уселся сам и перекинул возжи на спину оленя. Олень помчался галопом, взрывая снег. Взметывая мускулистыми ногами, фыркая и время от времени смачивая горячий, пересыхающий язык придорожным снегом, олень несся на север, к вершине высокой и величаво темнеющей под могучим северным сиянием горы.

Царственно-прекрасное и грозное, пылало северное сияние, разбрасывая свои зелено-голубые лучи по небу, из края в край, от северного края горизонта до середины небесного свода, так что среди безмолвия горной вершины чуткое ухо ловило его потрескивание и шипение.

Весь заиндевелый и промерзший, сидит кузнец на заднем сиденье саней, недвижный, как ледяной столб, и мчится с своей ношей под буйный свист ветра вниз, по северному склону горы, у подошвы которой расстилается по ту сторону безлесное пустынное болото.

В зимнюю ночь и при пламенеющем свете северного сияния олень чувствует себя в родной и любимой стихии; в необычайно расширенных зрачках его отражаются все цвета царственного северного сияния, — и, возбужденно пофыркивая и громко дыша, он без устали мчится и мчится вперед.

Кузнец сидит на своей ноше и правит сильной и твердой рукой, а из-под побелевших заиндевелых бровей пылают, как горячие угли, его глаза, пробегая по темной дали болота, высматривая, не видно-ли где волков, не почуяли-ли они... его ношу...

Очутившись на открытом, широком просторе тундры, кузнец туго натягивает возжи, останавливает оленя и выходит из саней. Привязав возжи сзади саней, он с силой ударяет оленя по спине. Олень вздымает голову, вытягивая стройную шею, так что его могучие ветвистые рога прижимаются к спине, красные ноздри его раздуваются, и, вдыхая всею грудью воздух Лапландии, он продолжает стремительно мчаться на север, к родным местам.

Кузнец недвижно стоит на том же месте и смотрит вслед удаляющемуся в буйном беге оленю. Пламя северного сияния разметалось теперь на меньшем пространстве, но тем ярче пламенеет в нем северный край неба. Кузнецу чудится, что Лапландия разверзла свою огромную, извергающую пламя пасть, чтобы с всесокрушающей силой втянуть в нее все попадающее в ее пределы.

Олень, бегущий вскачь и уносящий в санях своего хозяина с раздробленным черепом и обрубленными ногами, должен ринуться в эту разверзтую пасть. Вон там он еще виднеется черным пятном на фоне этого зловещего пылающего света... И кузнецу кажется, что в это мгновение какой-то таинственной силой и его начинает тянуть, как магнит-великан, эта пасть, и властно, неумолимо будет тянуть, пока не проглотит.

Охваченный беспредельным ужасом, он быстро поворачивается и торопливыми, испуганными шагами направляется назад. Но перед глазами его все так же зияет та дышащая пламенем пасть севера, на фоне которой темным пятном вырисовывается бешено скачущий олень...

Скоро-скоро примчится олень в родные места и своей страшной ношей откроет его преступление. И тогда все ужасы Лапландии грозной, мстительной толпой устремятся за ним...

Начинает бушевать предвещанный северным сиянием грозный буран: с разных концов необъятного простора тундры вдруг разносится вокруг вой и рев снежного вихря... Кузнецу чудится, что разъяренные духи мщения ринулись за ним по пятам. С смертельной тоскою в груди, он бежит и бежит от преследующих его духов суровой Лапландии, устремив полный отчаяния взгляд на темнеющую вдали, полную величавой серьезности вершину горы Ритоваары...