Первый раунд переговоров едва не завершился началом полноценных боевых действий на территории Австро-Венгрии. Уж на что Воронов умел держать лицо, но я мог бы поклясться, что прочитал у него по губам при выходе из переговорного зала:

«Дебилы, *ть!»

Сам же я не планировал отсиживаться во дворце оставшиеся шесть часов, намереваясь отправиться к эрцгерцогу в лечебницу. Однако мои планы чуть скорректировала информация, полученная от паучка, отправленного для слежки за княгиней Викторией Эстерхази.

Княгиня, словно заправская телеграфистка, принимала и отправляла послания с доверенными слугами.

Очередное послание заставило её перемениться в лице. Замерев на секунду, словно перед прыжком с обрыва, княгиня начала действовать. В ход пошли мешочки с золотом, а текст записок резко поменял содержание. Если до донесения слуги, княгиня созывала знаменосцев князя Эстерхази для его вызволения, то теперь Виктория с помощью лести, денег и компромата подбивала кого-то на подписание некоего документа, особо упираясь на беззаконие, творимое Советом Старейшин рода Орциусов. Если честно, я слабо представлял, какую игру могла затеять княгиня, но посчитал, что информация может пригодиться Воронову. Он был более сведущ в местной политической кухне, чем я.

На всякий случай я установил связь и со вторым паучком на княжне Терезе, но там не происходило ничего интересно. Княжна копалась в какой-то клумбе, то и дело озираясь по сторонам.

Оставив девушку заниматься садовыми работами, я вновь отправился к Воронову.

На сей раз камердинер пропустил меня в покои беспрепятственно. Сам Алексей Фёдорович что-то писал, сидя за рабочим столом, но увидев меня, закрыл папку и кивнул на место напротив него.

— Есть некоторые мысли по поводу происходящего.

— Излагай.

— А в арсенале у дипломатического корпуса есть что-то от прослушки? — перешёл я к делу.

— А как-же, — кажется, Воронова даже позабавил мой вопрос. Он повернул на пальце один из перстней, и вокруг нас образовалась мутная серая полусфера.

— Я правильно понимаю, что сейчас подписывать договор со стороны австро-венгров не с кем?

Воронов хмуро кивнул, откладывая папку с документами.

— Легитимных представителей в составе сегодняшней делегации не было. Мало иметь кровь Орциусов, нужно иметь хоть какие-то основания на право скрепить подобный документ подписью.

— А если притащат кого-то из младших принцев? У Франца Леопольда вроде кроме старшенького ещё дети были, — заметил я.

— Эти могут, но такой поворот им самим не выгоден. Они полностью ветвь на троне сменить хотят. К тому же, тут даже идиоту будет понятно, что выполнять его они не станут, — продолжил Воронов. — И тогда нам действительно только и останется разве что ввести войска и отхватить себе полностью всю Венгрию с подписанием аннексии в Буде или Пеште. Но это может обернуться вступлением в войну Священной Римской империи. Всё-таки раньше Австро-Венгрия входила в их состав и терять такой лакомый кусок никто не захочет.

— Тогда как можно в кратчайшие сроки получить легитимизацию своих прав для этой троицы?

— Вопрос хороший, — Воронов даже откинулся на спинку кресла в задумчивости взирая на меня. — Вы не против небольшой лекции по местному праву?

— Только за, — тут же поддержал я министра, ведь и сам хотел разобраться в происходящем.

— Хорошо, — он налил себе в стакан воды из графина и сделал глоток, собираясь с мыслями. — Вы знаете фразу «Государство — это я»?

— Кто же её не знает? Один из франкских правителей её высказал, кратко сформулировав идею неотделимости монарха от возглавляемой им страны.

— Верно, — скупо улыбнулся министр, и одобрение мелькнуло у него во взгляде. — Именно этот основополагающий принцип сейчас хотят переиграть Орциусы. И, кстати, не будь боя на Верещице, нападение Франца Леопольда действительно можно было бы квалифицировать как невменяемость. Но в момент, когда были задействованы иные государственные институты, такие как армия и магическое сообщество в лице архимага, это перестало быть частным делом. Но мы отвлеклись, — сам себя одёрнул Воронов. — Так вот какие варианты легитимизации власти монарха приходят вам на ум?

— По праву силы, по праву некой избранности или богопомазанности, — принялся я перечислять очевидные варианты, — традиционная и правовая легитимность, вроде преемственности власти из поколения в поколение в соответствии с имеющимся законом о престолонаследии, ну и харизматическая. Но этой легитимностью обычно дополняют первые две при основании династий.

Воронов слушал внимательно, не перебивая.

— Всё более, чем верно. Зачастую, как вы и заметили, устойчивая преемственность власти обеспечивается двумя, а то тремя источниками легитимности из тех, что вы перечислили.

— Какие из подобных вариантов были у Орциусов? — спросил я.

— Богоизбранность и традиционно-правовая легитимность. У них до сих пор, как поговаривают, сохранилась связь с собственным магическим покровителем. Более того, тот самый «воронёнок», который вам достался, обладает некими дополнительными свойствами лишь в руках богоизбранного наследника. Какими именно — никто точно не знает.

Я молчал, обдумывая услышанную информацию.

— То есть, в крайнем случае мы можем потребовать, чтобы они предъявили клинок на переговорах? — уточнил я. — И не просто предъявили, а смогли его использовать, подтверждая свою легитимность?

— Как вариант, — согласился Воронов.

— Но вы упомянули традиционно-правовую легитимность. Она обеспечивалась через парламент?

— Всё так, — кивнул Алексей Фёдорович. — Новый монарх должен получить присягу от представителей верхней палаты — аристократов, и от глав фракций нижней палаты —ремесленников, торговцев, промышленников, крестьян.

Кажется, я начинал понимать, что пыталась провернуть Виктория Эстерхази.

— То есть, если они поставят свою подпись в энном документе, соглашаясь с той или иной кандидатурой, это может легитимизировать любого из этой троицы?

— Гипотетически, да, — согласился Воронов, — но фактически, никто не успеет собрать заседание парламента за шесть часов. Да и вообще всё это возможно только если пресеклась одна из линий наследования.

— К-хм, — я усмехнулся. — Судя по тому, что кое-кто сейчас рассылает гонцов с деньгами в обмен на подписи на подобной бумаге, процесс начался. И обойдётся без созыва парламента.

Воронов помрачнел.

— Кто?

— У вас как с венгерским? — вопросом на вопрос ответил я, хоть это и было невежливо.

— У меня отлично со всеми языками наших приграничных соседей, — спокойно отреагировал Алексей Фёдорович, мне же оставалось только молча восхитится такому рвению.

— Тогда вот, читайте…

Я воссоздал иллюзию нескольких записок из последних, которые рассылала Виктория Эстерхази.

Воронов внимательно вчитался в краткие послания, а после чуть кивнул, давая знак развеять образы.

— Я только понять не могу, как они планировали перебить козыри Орциусов? У них ведь только княгиня имеет нужную кровь.

— Там другой козырь есть, — усмехнулся министр. — Миклош Эстерхази был не просто канцлером, род Эстерхази прошел процедуру медиатизации при переходе из Священной Римской империи в Австро-Венгрию и был в правах уравнен с Орциусами. В том числе поэтому за Миклоша отдали племянницу императора, а в своих землях он до сих пор имеет собственных оруженосцев.

— То есть сейчас свою ставку попытается сделать княгиня, вероятно сыграв на том, что сможет в последствии договориться с кузиной по-родственному?

— Вероятно, — пожал плечами министр. — И как ни странно, но это может сыграть, если они успеют обеспечить безопасность младшим Орциусам и заключить с ними помолвки. Правда, для этого нужно ещё самого Миклоша сберечь.

— Кто ж ей даст… Она своими действиями, считай, мужу смертный приговор подписала, да и себе заодно. А уж если они парламент подключили, то список смертников явно возглавил Франц-Фердинанд. Алексей Фёдорович, моя просьба следующая: максимально тяните время. На шестичасовом мероприятии меня, скорее всего, не будет. Я постараюсь сделать так, чтобы линия наследования Орциусов не прервалась.

— Почему вы так печётесь о Франце-Фердинанде? — спросил Воронов, пристально глядя на меня. — Неужто вас уже успели завербовать?

Я усмехнулся, подбирая слова, ведь в каждой шутке была лишь доля шутки. Одно неосторожно обронённое слово могло мне позже вылиться в немалые проблемы.

— Можно и так сказать. В присутствии Андрея Алексеевича Франц Леопольд из посмертия пообещал мне кое-что за это, — ответил я. — Моё же мнение, что Российской империи лучше иметь зависимого и чувствующего себя виноватым и обязанным императора на австро-венгерском престоле, чем кого-то из той троицы беспринципных тварей.

Воронов кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Что ж, мне пора, — я встал с кресла. — Надеюсь, что вопрос обсуждения мирного договора решать будем уже с самим Францем-Фердинандом. Если я успею. Ибо после последних новостей я на его жизнь даже гроша ломаного не поставил бы.

* * *

Я оставил в спальне собственную иллюзию. Чуть приоткрыв дверь на балкон для доступа свежего воздуха, она мирно улеглась в постель, имитируя уставшего после переговоров человека. Сам же я тем временем через балкон выбрался наружу под отводом глаз, наложенным на себя ещё в своих покоях. Бесшумно скользнув по карнизу, цепляясь за выступы старинной кладки, через несколько мгновений я уже стоял на земле, в тени дворцовых стен.

Накинув личину слуги, которого сегодня видел по дороге на переговоры, я опустил глаза в пол и неторопливо двинулся к служебному выходу. Вот уж на кого абсолютно никогда не обращают внимания в любом дворце, так это на слуг. Меня никто не остановил, никто не задался вопросом, куда я иду с жутко обеспокоенным выражением лица.

На посту охраны мелькнуло лицо дежурного по караулу. Получив от него кивок, я выскользнул за ворота в переулок. Скрывшись с глаз охраны, я накинул на себя отвод глаз и вынул Гора из собственного Ничто.

Тот взмыл в небо, и я, глядя на проплывающий внизу город, думал о том, что время сейчас работало против нас. На пути к власти убивали и за меньшее. А тут — козёл отпущения, на которого можно повесить всё. Срок жизни у Франца-Фердинанда сокращался стремительно. И я опасался, как бы не стало поздно.

Сделав круг над храмовым комплексом, который издали показался мне скорее тюрьмой, чем святым местом, я присмотрелся внимательнее к старинной крепости в три этажа с узкими бойницами, в которые даже ребёнок с трудом бы пролез. Храм или лечебница, но выглядело всё это как место, откуда не сбежать.

Над храмом лилось многоголосое пение, и я тихо выругался. Отголоски этих песнопений мы с бабушкой ощутили на собственной шкуре. Зная, как магия Рассвета влияет на носителей иных стихий, любым узникам, находящимся в пределах этого заведения, приходилось несладко.

Ауру эрцгерцога я запомнил ещё во время боя на Верещице. Но сейчас, из-за помех магии Рассвета, рассмотреть что-либо не удавалось. Слабая розовая дымка искажала моё магическое видение, не давая сосредоточиться.

«Придётся спускаться, — подумал я, — и проверять всё лично».

Но судьба некоторым образом решила всё за меня.

Сперва я почувствовал, как оборвалась жизнь паучка-химеры, отправленного следить за Терезой Эстерхази, а следом сквозь помехи рассветного зарева я заметил вспышку атакующего конструкта магии огня. Он вспыхнул ярко и так же моментально затух. А после раздался крик боли и ярости. Внизу кто-то отчаянно бился, не жалея сил. И этот кто-то явно не был знаком с магией Рассвета.

Пришлось сделать ещё один круг, пока удалось рассмотреть небольшой двор-колодец, внутри которого кипела битва. Монахи Ордена Святой Длани наседали на некое существо. Оно отчаянно билось, кричало не своим голосом, и, кажется, это был… грифон? Он кого-то защищал, прикрывая телом распростёртую фигуру на каменных плитах.

Горг внутри зарычал, раньше меня рассмотрев астральных тварей, рвавших на части как грифона, так и его подопечного.

И хоть эти несчастные не имели ко мне никакого отношения, но помня, как астральные твари жрали заживо бабушку, Олега Ольгердовича и меня самого, я не смог пройти мимо. Особенно, когда в грязной жёлто-серой затухающей ауре грифона узнал ауру Терезы Эстерхази.

Решение пришло мгновенно.

Я вызвал из собственного Ничто игольников и приказал им сформировать защитную сферу вокруг грифона. И пока они собирались воедино, постепенно сужая кольцо, горг, не дожидаясь команды, рванул из меня в атаку на ближайшего из братьев-послушников. Я не пожалел силы и материализовал горга во всём его великолепии и силе. Пение очень быстро сменилось хрипом и бульканьем крови из распоротых глоток. Парочка голов и вовсе неаккуратно откатились в стороны, заливая кровью серую каменную брусчатку. Благо, грифон этого уже не увидел, ведь вокруг него уже вырос защитный купол.

Зато остальные братья успели перегруппироваться, обнаружив нового противника. Тональность их песни изменилась, создавая некий отдалённо знакомый ритм. Вокруг них проявилось подобие моего радужного щита. Слабенькое, с не до конца сомкнувшейся над головой полусферой, но подобие!

Гору сквозь этот щит пробиваться почти не удавалось. Редкие удары были не в счет.

Э нет, братцы! Так дело не пойдёт!

Здраво сообразив, что магию светить не стоит, мало ли какие отпечатки потом обнаружат, я пошёл по пути наименьшего сопротивления, а именно: против лома нет приёма, кроме другого лома.

Предварительно отозвав горга, чтобы случайно не зацепить, я засыпал оставшуюся тройку послушников каменными глыбами.

Закон всемирного тяготения никто не отменял. А булыжник весом килограммов так двадцать, падающий с высоты трёхэтажного дома, выполняет свою работу по умерщвлению людей с не меньшей эффективностью, чем магия. Каменные горгульи, сыплющиеся с неба и после собирающиеся из осколков, это не раз доказывали.

Чего я не рассчитал, так это шумового эффекта.

Грохот и треск, усиленные эхом в колодце, пересилили даже литургию. А это означало, что очень скоро противников у нас прибавится. Пыль, поднявшаяся от падающих камней, ещё не успела осесть, как я спустился вниз, к образовавшемуся щиту из игольников. Те, кстати говоря, заодно показали мне, что грифон внутри присмирел. Он не бился больше, не кричал. Он просто стоял над распростёртым телом и тёрся головой о чьё-то плечо, издавая тихие, жалобные звуки.

Я подошёл ближе и отозвал своих химер. Пришлось даже показать настоящую внешность в надежде, что девица меня узнает и не станет кусаться.

— Тереза, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты меня слышишь?

Грифон поднял голову, и в его глазах, полных боли и отчаяния, я увидел узнавание.

— Я могу вытащить тебя отсюда, но мне нужно знать, где принц. Ты знаешь?

Грифон кивнул.

— Он здесь? — я указал рукой на стены храма-тюрьмы.

Грифон замотал головой отрицательно, а после осторожно, словно боясь повредить тело, которое защищал, отступил на шаг.

Я посмотрел на распростёртую фигуру. У моих ног лежал мужчина бледный до синевы, едва ли не высушенный от потери магии, но живой. Грудь его чуть заметно поднималась.

— Кто это? — спросил я.

Тереза склонила голову, прижимаясь своим клювом к лицу незнакомца, и я услышал в её клёкоте почти неразличимое:

— Па-па…

Тело грифона обмякло и начало мерцать, трансформируясь обратно в девичье. Тереза была без сознания, я даже похлопал её по щекам, но это не принесло никакого результата.

«Ну и отлично! Меньше увидит!» — мелькнула у меня мысль.

Я оглянулся на стены колодца, откуда уже доносились встревоженные голоса. Как я и предполагал, наше появление не осталось незамеченным.

Гор переминался с ноги на ногу рядом, горг дожрал астральных братьев в послушниках ордена и тоже нырнул обратно в Ничто.

Я сгрузил два бессознательных тела на химеру и сам взобрался следом.

— Уноси нас отсюда, — попросил я Гора, прекрасно осознавая, что для него это уже перегруз.

— Разве что порталами. Сам я далеко не улечу с таким весом, — на удивление серьёзно отреагировал мой товарищ без привычных жалоб и стенаний.

Порталами так порталами, друг мой.