В сердце австро-венгерской столицы мы добирались автомобилями. Словно европейцы старательно пытались бросить пыль нам в глаза и казаться гораздо лучше, чем они есть на самом деле. Встречал нас в воздушном порту кто-то из родни Орциусов в разряде «седьмая вода на киселе». Я заметил, как Воронову это не понравилось. Не так должна была себя вести проигравшая сторона. Да, кортеж нам обеспечили, но смотрели на нас при этом с превосходством, будто это мы им должны были выплачивать контрибуции, а не они нам. Однако же автомобили были вполне комфортабельны. Дорога прошла без задержек. Более того, когда делегация собралась в одном месте, я обнаружил, что специалистом, приглашённым от рода Каюмовых, оказалась никто иная, как красноволосая Камелия Тимуровна.

Нынче она выглядела максимально строго: платье из алого бархата затягивало её фигурку столь туго, что не оставляло совершенно никакого простора для фантазии. Однако же сама Камелия, в отличие от нашей последней встречи, никоим образом не пыталась эротизировать обращённое на неё внимание. Холодный взгляд алых глаз, волосы, собранные в косу, и неимоверно остро заточенные ногти невольно привлекли мой взгляд. Меня она не узнала, хоть и какое-то время вглядывалась в мои черты, однако же держалась чуть в стороне и ближе к министру, ожидая в любой момент от него каких-либо команд.

Тем временем в Хофбург, императорский дворец Орциусов, нас привезли даже не к парадному входу, а к какому-то из боковых. Это было понятно даже мне, ни разу там не бывавшему. Что уж говорить о Воронове.

Коридоры здесь были узкими, с низкими сводами, стены облицованы тёмным мрамором, который почти не отражал свет артефактных ламп. Австро-венграм осталось ещё сказать, что начало первого раунда переговоров откладывается, — и полная картина неуважения будет налицо. Однако до такого хамства австро-венгры опускаться не стали. Нам выделили сопровождение. Дворцовые слуги совместно со стражей провели нас по коридорам Хофбурга сперва в покои, выделенные для русской делегации, а позже должны были нас сопроводить в зал для переговоров.

Уже расходясь по отведённым нам комнатам, Воронов всё же не удержался от вопроса в мой адрес:

— Удалось?

— Обижаете, Алексей Фёдорович.

На этом министр успокоился и отправился к себе. Я же особо не планировал располагаться и обживаться в покоях. Тем более что, проверив их магическим взором, я увидел множество артефактов самого невероятного назначения и даже одного живого соглядатая. Задумавшись на секунду, я всё же вышел из своих покоев и постучался к министру.

Открыл мне его камердинер.

— Арден Резванович, какие-то проблемы? — уточнил тот.

— Да, у меня есть срочная информация для господина министра.

— Прошу.

Камердинер отошёл в сторону, прикрыл за мной дверь, а после отправился в соседнюю комнату вызвать министра. Тот появился в халате спустя десять секунд.

— В чём дело? — нахмурился Воронов при виде меня.

Я же знаком показал ему следовать к столу и иллюзией вывел краткие слова, словно писал артефактным пером сразу по поверхности столешницы: «У вас покои напичканы артефактами слежения, а за стеновыми панелями сидит ещё и тройка сильных магов. Цвет ауры у них такой, что её, хоть убей, не распознаю. Определить силы не представляется возможным».

Алексей Фёдорович внимательно прочитал моё краткое сообщение, кивнул и поблагодарил:

— Благодарю за подсказку. Но, вообще не удивительно.

Судя по виду Воронова, он не особо расстроился от полученной информации. Видимо, в дипломатических кругах это было нечто вроде само собой разумеющегося.

Что ж, я своё дело сделал, предупредил, а там уж сам пусть решает, как себя вести. Можно было возвращаться в свои покои. Хотя «покоями» это назвать было никак нельзя. Одна комната, размером едва дотягивающая до каюты у министра на дирижабле. Но, как говорится, и то хлеб. Всё-таки я не министр, а лишь одно из сопровождающих лиц. К тому же даже в столь ограниченном пространстве у меня имелся небольшой балкончик с выходом во внутренний сад. И поскольку погода в Вене была значительно мягче, чем в нашей столице, я решил насладиться солнечным деньком и принять, так сказать, солнечные ванны. Кофе я себе мог создать и сам, но для вида порылся в сумке и вынул оттуда иллюзорный термос. Признаться, после всей той заразы, которая гуляла по дворцам, есть и пить там мне резко расхотелось. Тем более что прокормить себя я мог самостоятельно, без ущерба для здоровья.

На небольшом балкончике обнаружилось даже плетёное кресло-качалка с пледом и небольшой столик, чтобы расположиться с комфортом. Что я и сделал. Стоило мне отпить кофе из импровизированной чашки, которой выступила отвинченная крышка от термоса, как я услышал внизу какую-то возню. Создав видимость того, что я всё так же качаюсь в кресле-качалке с лёгким скрипом и попиваю кофе, не обращая внимания на всё вокруг, я осторожно встал, оставив вместо себя иллюзию, и перегнулся через перила балкончика.

Внизу, как говорится, были знакомые все лица. Вот уж не думал, что первыми действительно знакомыми лицами в Вене окажутся Эстерхази. И не кто-либо, а сестра императрицы и, кажется, самая младшая из её дочерей — Тереза. Княжна делилась переживаниями с матерью, комкая в руках веер и старательно сдерживая горестные вздохи. Благо слух горга позволял расслышать всё в точности.

— Ты сделала всё, как я сказала? Упала ему в ноги? — спросила мать.

— Да, матушка. Это не принесло никакого результата. Меня вышвырнули из его кабинета, словно дворовую шавку, случайно забредшую во дворец из подворотни. Ещё и добавили вслед, что вскоре им не придётся видеть наши отвратительные рожи.

Для сестры Марии Фёдоровны слышать подобное о собственных дочерях было унизительно. Но, как говорится, из песни слов не выкинешь. А потому, зло сверкнув глазами, она погладила дочь по голове и выпрямилась, словно лом проглотила:

— Ничего, эти петухи у меня ещё получат. В конце концов, во мне тоже есть кровь Орциусов, и она им всем поперёк горла встанет.

Эстерхази удалились. Я же задумался. Во времена смуты доставалось не только членам императорских фамилий, но и их приближённым. А Эстерхази, как ни крути, были довольно близки к императорской семье. Интересно, с чего это вдруг они попали в опалу? После секундных размышлений я всё же создал парочку паучков и спустил их на паутине в парк, отправляя следовать за сестрой нашей вдовствующей императрицы и её дочерью. Мало ли какую информацию получится подсмотреть или подслушать.

А между тем долго изображать из себя мумию в кресле-качалке было слишком подозрительно. Потому пришлось возвращаться в собственную иллюзию и рассеивать её, чтобы тут же зябко поёжиться и покинуть балкон, возвращаясь в нутро тёплых покоев.

Признаться, меня не покидало ощущение, что я просто упускаю время, находясь здесь и сидя в четырёх стенах. Я бы уже успел слетать в лечебницу, побеседовать с эрцгерцогом и вернуться обратно. Но нарушать уговор с министром не хотелось, потому я попросту улёгся на постель и нырнул в собственное Ничто, пытаясь медитировать и вновь слиться с хаосом в поиске очередных воспоминаний. Но то ли настроение было неподходящее, то ли я подспудно ожидал какой-нибудь подлянки от австро-венгров, но глубоко погрузиться в состояние медитации не вышло. Однако же благодаря ей хотя бы время пролетело незаметно.

Я вынырнул из состояния полудрёмы за час до всеобщего похода в зал переговоров. Успел освежиться по-солдатски быстро и вновь выпить кофе. От еды, якобы случайно оказавшейся на моём туалетном столике, я отказался. И хоть, вероятно, какие-нибудь яды мой организм смог бы благодаря натуре горга переварить и вывести, проверять не хотелось.

Зато спустя час посвежевшим и бодрым я отправился вместе с русской делегацией на переговоры.

Зал для переговоров оказался огромным, под стать амбициям его хозяев: высокий стрельчатый потолок терялся в полумраке, вдоль стен тянулись гобелены с охотничьими сценами, а в центре стоял тяжёлый дубовый стол, отполированный до блеска. Над ним раскачивались три хрустальные люстры, но свет они давали скудный, больше для антуража.

Переговоры проходили за закрытыми дверями, в нём участвовал ограниченный круг лиц из числа сильно усечённого состава делегаций. С русской стороны за столом переговоров сидело шесть человек, включая, как ни странно, меня. Каюмовой за столом не оказалось. Во главе австро-венгерской делегации сидела тройка — видимо, достойнейших представителей Орциусов, — и ещё трое представителей их дипломатического ведомства.

Старейшины Орциусов чувствовали себя хозяевами положения, потому даже не скрывали своего пренебрежения при нашем появлении. Тот, что в центре, — с тяжёлой, выпирающей челюстью и цепкими, как у хищной птицы, глазами. Левый, худой и длинноносый, то и дело поглаживал перстень с чёрным камнем, будто черпал из него уверенность. Правый, напротив, грузный и краснолицый, сидел неподвижно, как истукан, и лишь прожигал нас безразличным ничего не выражающим взглядом. Их мантии тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой были расшиты гербами, но сидели они на «стариках» мешковато, будто чужие.

Наш Алексей Фёдорович предоставил встречающей стороне для ознакомления экземпляры нашего предложения по мирному соглашению. Мы же, рассевшись, имели возможность ознакомиться с предложениями австро-венгров.

Нет, понятно, что прежде была череда длительных взаимных реверансов: приветствий, обменов рукопожатиями и прочим, заверений о том, что стороны надеются прийти к взаимно адекватному решению ситуации, и прочее. По сути, дипломатическую прелюдию даже за закрытыми дверями никто не отменял. Вот только распинался при этом их министр иностранных дел. А троица старейшин сидела и разглядывала нас с явным превосходством.

Я заметил, как Воронов перехватил взгляд центрального старейшины — тот смотрел на русского министра как на прислугу, которую вызвали для разноса. Уголок губ Воронова дрогнул, но лицо осталось непроницаемым.

Однако же ещё до того, как открыть предложенный австро-венграми проект мирного договора, Воронов задал немаловажный вопрос:

— Господа, с учётом того, что правопреемственность в Австро-Венгерской империи расписана в соответствии с законом о престолонаследии, здесь от лица Австро-Венгрии должен находиться эрцгерцог Франц-Фердинанд для легитимизации любых мирных соглашений. Что-то я среди вас не вижу Его Императорского Высочества.

— Для подобного, — возмутился один из старейшин, худой и длинноносый, даже привстав с кресла, — ваше требование неправомочно. К тому же эрцгерцогу не здоровится. Решения уполномочены принимать мы — Совет старейшин рода Орциусов.

— Уважаемые, — министр даже не стал называть их имён, хотя наверняка знал, кто из них кто, — в вашем законодательстве нет такого органа, как Совет старейшин. Поэтому он не может легитимизировать любой мирный договор. Не мне вас учить, но если такового представителя в соответствии с законом о престолонаследии не найдётся, то следующим по рангу исполняющим обязанности монарха здесь должен присутствовать канцлер Миклош Эстерхази.

— Увы, но наш дорогой Миклош тоже разбит после вести о пропаже его дорогого друга Франца Леопольда. А посему вам либо придётся иметь дело с нами, либо можете возвращаться обратно в империю. — Центральный старейшина даже не потрудился скрыть ухмылку, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на животе. — Более того, в собственном проекте мирного соглашения мы изложили свою точку зрения на произошедшие события и настаиваем на том, что ответственность за содеянное носит исключительно личный характер, а никак не общегосударственный.

До меня медленно доходил смысл сказанного. Пока Воронов пререкался с Советом старейшин, я быстро раскрыл папку и принялся читать основные тезисы предложенного проекта австро-венграми. И едва не присвистнул от чьей-то наглости. Если упростить, то они уповали на требование признать эрцгерцога Франца-Фердинанда недееспособным, а его действия — совершёнными под влиянием болезни. Австро-Венгрия технично пыталась умыть руки и не собиралась нести ответственность за недееспособность одного человека. Более того, они требовали тщательного расследования гибели собственного архимага при участии в битве на Верещице. Ещё и вешали на нас многочисленные смерти мирного населения мольфаров, называя их гибель этническими чистками меньшинства, ранее проживающего в Австро-Венгрии и поплатившегося за былую поддержку своих сюзеренов.

Иными словами, австро-венгры вкрай обнаглели. У них в Австро-Венгрии случился переворот, где отстранили от власти как эрцгерцога, так и канцлера, судя по тому, что я слышал краем уха в саду от женщин рода Эстерхази. Троица старейшин, абсолютно не имеющая никаких прав на власть, утверждённых хотя бы имеющимся у них парламентом, вдруг объявила себя правителями. И не просто обнаглела, переложив всю вину на эрцгерцога, но, по сути, объявила Австро-Венгерскую империю недееспособной, показав невозможность иметь с ней дела.

Нужно отдать должное остальным членам нашей делегации: те точно поняли, откуда ветер дует. И спустя минуту текст мирного соглашения со стороны австро-венгров оказался развёрнутым перед лицом Алексея Фёдоровича. Я видел, как у того заиграли желваки при виде их предложений. При том, наши оппоненты русские папки даже не открывали. Реакция на такой плевок в лицо могла быть лишь одна, и она не замедлила проявиться.

Воронов закрыл папку с проектом договора, поправил манжеты и посмотрел сквозь троицу старейшин Орциусов. В его взгляде не было злости, только холодное, выверенное презрение. При этом он был предельно вежлив и даже не поднял голос:

— Господа, я верно понял суть вашего предложения? Вы выставляете больным человека, которого сами же должны были короновать. Планируете объявить его недееспособным, пытаясь при этом скрыть попытку убийства членов Российского императорского дома? Скажите, что вы ещё отрицаете ответственность короны, которую носили на момент нападения Франц Леопольд и в дальнейшем наследник эрцгерцог Франц-Фердинанд. — Воронов окинул тяжёлым взглядом переговорщиков. — У меня создаётся впечатление, что Австро-Венгерской империи больше нет. Нет действующего правительства, нет канцлера. А есть шайка самозванцев, не отвечающих за действия своей армии и своих архимагов. Моя империя уполномочила меня вести переговоры с сувереном. Если суверена в Вене нет, я аннулирую перемирие прямо сейчас. Войска генерала Брусилова и архимаги резерва ждут моего сигнала. Вы тут за это время подсуетитесь, чтобы я знал с кем уже через неделю в Буде или в Пеште должен буду подписывать договор об аннексии Венгрии.

Старейшины переглянулись., впервые за всё время их уверенность дала трещину. Длинноносый судорожно что-то прикидывал в мыслях, краснолицый замер, даже не моргая, а центральный медленно, очень медленно убрал ухмылку с лица. В зале стало слышно, как потрескивают хрустальные артефактные люстры.

Мне очень хотелось пожать руку Воронову, ибо выражения лиц у австро-венгерской делегации того стоили. Собрав собственные бумаги, Воронов дал знак, и делегация последовала его примеру, отправляясь на выход.

Практически дойдя до дверей зала, мы услышали:

— Не стоит так нагнетать обстановку, Алексей Фёдорович, — окликнул один из троицы старейшин. Голос его звучал уже не с прежней надменностью, а с оттенком растерянности. — Признаем же, что первый раунд наших переговоров прошёл неудачно. Нам нужно время для того, чтобы ознакомиться с вашими предложениями, потому второй раунд предлагаем провести сегодня в шесть вечера.

Воронов замер буквально на выходе из зала, а после обернулся и произнёс:

— Постарайтесь ко второму раунду пригласить хотя бы одного легитимного представителя императорской власти.