Я даже не знаю, кто больше охренел от нашего появления, то ли русское посольство, которое сидело на осадном положении в контексте всего происходящего в столице, либо гарнизон крепости Клостернойбург, где нынче располагались остатки корпуса эрцгерцога после поражения на реке Верещице.

Но прежде чем мы отправились в Клостернойбург пришлось всеми правдами и неправдами пробиваться в русское посольство. Здесь на помощь мне как раз и пришла Камелия Каюмова. У той, оказывается, кроме документов об участии в дипломатической миссии, было также личное письмо от Воронова, предъявителю которого было предписано оказывать всякое содействие.

Только это письмо и сработало в качестве пропуска для Орциусов. Но степень охреневания посольских служащих была видна невооружённым взглядом, когда они рассмотрели лица детей, запросивших временное политическое убежище. Камелия пообещала присмотреть за Орциусами, а мы с принцем отправились к остаткам его корпуса.

— Мне кажется, мой долг лично перед вами и перед российской короной растёт в геометрической прогрессии, — невесело хмыкнул эрцгерцог, пока мы направлялись на запад вдоль Дуная.

С воздуха нам было прекрасно видно, что столицу постепенно наводняют разрозненные военные отряды, стекаясь к императорскому дворцу, но сейчас повлиять на это мы никак не могли. Принц продолжал видеть во мне то ли временного попутчика, то ли духовника, которому уже продался с потрохами, а потому говорил, то что думал. Не знаю, была ли стоимость в один миллион золотом, теми самыми потрохами, но даже для меня сумма звучала весьма внушительно. По сути, я решил все свои проблемы за счёт австро-венгерской короны. Понятно, что всю сумму разом мне никто не выдаст. Потому и готов был разделить выплаты на три-пять лет, хотя лучше, конечно, было бы получить всё хотя бы за год. А то мало ли Франц-Фердинанд на троне не усидит, потом хрен кому что докажешь.

Я оставил последнюю ремарку эрцгерцога без ответа, тем более он уже и сам сменил фокус внимания на крепость Клостернойбург, раскинувшуюся под нами.

С высоты полёта видно было, что крепость не предполагала размещение такого количества солдат, потому за пределами мощных стен серело поле, застолблённое прямоугольниками палаток и наспех сколоченных бараков.

Ветра с Дуная не хватало, чтобы разогнать тяжёлый дух, поднимавшийся от земли. Аромат включал кислый запах немытых тел, мокрой парусины, конского пота и дешёвого табака.

На плацу кто-то из офицеров прикрикивал на строй в попытках отработать шагистику. В другом конце крепости была оборудована полоса препятствий, которую без особого энтузиазма кто-то вяло проходил. За пределами лагеря, где поле упиралось в русло мелкой речушки, впадающей в Дунай, чернели свежие воронки учебного артиллерийского полигона. Пушек на нём было минимум и все они молчали, уставившись в серое небо зачехлёнными стволами орудий.

Мне показалось, что Франц-Фердинанд даже замешкался, сбавив скорость при виде открывшейся картины. Во взгляде его мелькнуло то, что я идентифицировал бы как стыд. Эрцгерцогу было стыдно показаться перед своими людьми после поражения на Верещице.

Мне было интересно, как он поступит. Ведь о человеке больше говорит не то, как он себя ведёт, когда у него всё хорошо в жизни, когда он обласкан судьбой, облизан прихвостнями дворцовыми и с рождения с золотой ложкой во рту, если не с бриллиантовой. Нет, о человеке гораздо больше говорит то, как он выгребает из дерьма, в котором оказывается без поддержки всех и вся, и когда единственной его поддержкой становится враг, против которого он совсем недавно воевал. Не скажу, что у Франца-Фердинанда была лёгкая задача: после всего сотворённого на Верещице увлечь вновь за собой людей. А херни он натворил знатной — начиная с жертвоприношения людей и заканчивая решением задействовать архимага.

Поэтому мне и было интересно, как же он поступит: будет всё валить на кого-то или же возьмёт на себя хотя бы часть вины за произошедшее на Верещице. Если первое, то помогать ему и упрощать задачу я точно не стану. Если же в эрцгерцоге проснётся совесть, то, так и быть, подсоблю ему по возможности.

Между тем эрцгерцог справился со ступором, видимо, приняв какое-то важное для себя решение, и направил крылогрива прямиком к высокой башне, на вершине которой сиял массивный бронзовый колокол, чуть позеленевший от времени, с клеймом литейной мастерской и именем мастера, его отлившего. Всё это было видно ещё на подлёте. У колокольни эрцгерцог попросил, чтобы химера зависла возле оконного проёма, а он смог перебраться внутрь и ударить в набат. Я, конечно, мог бы упростить ему задачу и создать иллюзию колокольного звона, но зачем? Францу-Фердинанду нужно было пройти этот путь от начала и до конца самостоятельно. Потому крылогрив завис, позволяя эрцгерцогу перебраться через широкий проём к колоколу. Наследник австро-венгерского престола схватился за самую обычную верёвку и принялся ритмично раскачивать колотушку.

Звуки ударов разлетелись по всей округе. Бом! Бом! Бом! Бом!

Солдаты внизу оглядывались. Проходящие полосу препятствий остановились, отрабатывающие шагистику вместе с офицерами растерянно взирали в сторону колокольни. Нас с Гором они не видели из-за отвода глаз, а вот кого-то, ритмично бьющего в колокол, — очень даже. Однако же тот самый немецкий орднунг дисциплинен, всё-таки заставил их выполнить предписанные набатом действия. В крепость начали стягиваться все обитатели казарм и палаточного городка под стенами Клостернойбурга, а также офицерский состав. Те и вовсе бежали и ругались некими лающими ругательствами, так что издали это напоминало лай своры собак.

Между тем принц, заметив, что его воинство собирается у стен, перебрался обратно на крылогрива и полетел к надвратной башне, охранявшей вход в крепость Что ж, стратегически верное решение: его будет прекрасно видно как со стороны внутреннего двора замка, так и за пределами крепостных стен. Пришлось снять с себя отвод глаз, чтобы местные видели, кто к ним пожаловал.

Толпа вояк, до того обсуждавшая между собой кто и зачем их собрал, при виде принца постепенно умолкла. Взгляды, бросаемые на него, не вселяли особых надежд. Оптимизма и особой радости там не было и в помине. Скорее уж насупленные лица, на которых застыло ожидание очередной пакости. Принц тоже прекрасно видел, как его встречали, но всё же совладал с собой.

* * *

Франц-Фердинанд стоял на парапете надвратной башни перед строем и смотрел в лица своих воинов. Ему было стыдно. Стыдно настолько, что каждое слово давалось с трудом, но он знал: за последствия своих поступков нужно платить. Хороший правитель берёт ответственность за промахи на себя, плохой — перекладывает на других. Франц-Фердинанд надеялся стать хорошим правителем, несмотря на не самые лучшие стартовые поступки.

— Воины нашей земли, стою я пред вами, и стыдно мне смотреть в глаза ваши. Ибо много было мною сделано — и сделано не так. Не было чести в моих поступках в бою на Верещице. Было лишь желание отомстить за смерть отца моего. Да только оказалось, что мстил я не тем.

Он перевёл дыхание и продолжил, чувствуя, как сотни глаз впиваются в него с недоверием и с опаской, которые он всецело заслуживал.

— По возвращении домой многие из вас решили, что я свихнулся. И рад бы сказать, что это не так, но вы были абсолютно правы: свихнулся, как есть, свихнулся. И не только я, но ещё и мой отец, ввязавшись во всё это. Ища врага за пределами страны, мы проморгали змей, которые ужалили и отравили не только нашу жизнь, кровь, но и наш разум. Признаюсь, как на духу: травили нас долго и со вкусом больше года. Оттого и поступки наши с отцом сильно разнились с честью воинской.

Франц-Фердинанд обвёл взглядом строй. В задних рядах кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не уходил. Он видел их лица — обветренные, суровые, иссечённые шрамами. Лица тех, кого он подвёл.

— Многое можно было бы сказать, обвинить врагов, да только их ещё предстоит выявить. Часть тварей уже себя проявила и сейчас пытается захватить императорский дворец и провести переворот, усадив свои седалища на трон. Не удивлюсь, если их стараниями нас и травили. Но голословно обвинять не буду, хоть их деяния говорят сами за себя. И сейчас только от нас с вами зависит: сядут ли на трон змеи, вероломно отравившие вашего императора и меня.

Со стороны палаточного лагеря из толпы ветеранов раздался хриплый прокуренный голос. Крикнул какой-то седоусый старик, весь в старых шрамах, с цепкими глазами, которые видели слишком много боёв:

— А как знать-то, ваше высочество, что вы не того… и сейчас не зовёте нас своих же резать?

Франц-Фердинанд сжал рукоять «воронёнка» так, что побелели костяшки, но взгляд не опустил. Он смотрел в глаза своим солдатам.

— Кровь нашу проливать не зову. Надеюсь, что миром договоримся. А излечил меня дух рода нашего, Ворон. Не по нраву ему стало, что в роду предатели завелись и действуют подлостью.

Эрцгерцог выставил «воронёнка» перед собой, подняв клинок вверх. Лезвие тускло блеснуло в свете угасающего дня.

— Он говорил со мной. И он же меня излечил.

Солдаты молчали. Офицеры скептически поглядывали на принца. Одно дело, когда родовая реликвия просто передаётся из поколения в поколение, и совсем другое — объявлять, что с тобой вдруг начали разговаривать сверхъестественные сущности. Как знать, что это не было частью того же сумасшествия?

Франц-Фердинанд уже думал, что всё потеряно, что ему не поверят, и останется он один на один с позором и с ошибками, которые не исправить. Но воинство перед ним вдруг зашумело и заволновалось, словно море перед бурей.

Тогда он крикнул, вкладывая в голос всё, что осталось:

— Помогите мне. Я один не справлюсь. Помогите мне сохранить трон не для себя, а для того, чтобы исправить то, что мы с отцом натворили. Вернуть честь Орциусов.

Послышались робкие выкрики:

— Неужто Ворон и вправду за нас⁈

— Неужто не врёт?

Франц-Фердинанд боялся поверить своей удаче, потому не стал разрывать зрительный контакт, а лишь вновь закричал:

— Ворон за нас! Наше дело правое, потому мы победим!

И в этот миг доселе волновавшееся воинство вдруг начало скандировать. Сначала робко, потом всё громче и увереннее:

— Орциус! Орциус! Орциус!

У Франца-Фердинанда перехватило дыхание. Он не заслужил этого доверия. Но ему сегодня выдали кредит, который эрцгерцогу предстоит возвращать еще очень долго.

— Мы выступаем на Хофбург! — прокричал Франц-Фердинанд и только тогда позволил себе поднять голову вверх и взглянуть туда, куда уставились все его солдаты.

А вверху, над ним, кружилась огромная стая воронов. Она сворачивалась в воронку и закрывала небо своими маслянисто-чёрными крыльями.

Франц-Фердинанд никогда не верил в знамения, но сегодня его уверенность пошатнулась. У него не сталось ни грана магии для призыва… Тогда кто? Кто ему помог?

«Неужто Ворон?..» — успел подумать эрцгерцог, пока не заметил кривую улыбку князя Угарова.

У нынешнего знамения определённо имелся автор, но им был явно не Ворон.

* * *

Когда-то, давным-давно, когда Алексей Фёдорович был ещё юн и всего лишь предполагал начать заниматься дипломатической деятельностью, судьба свела его на приёме у отца с одной весьма неординарной личностью, служившей атташе империи в Османской империи. Он объяснил Воронову на примере, в чём разница между посредственным дипломатом и хорошим.

«Так вот, посредственный играет по правилам и проигрывает, потому что у соперника ферзь больше, ну или аргументы весомей. Стоит хоть на миг усомниться, и ты проиграл! У страха глаза велики, а политики неуверенность за версту чуют, как акулы кровь, — делился философией своей работы атташе. — Хороший же дипломат первые три хода делает по правилам. На четвёртом улыбается и говорит: „Давайте считать вашу ладью независимым экспертом с расширенным легитимным мандатом“. На пятом поит противника чачей, а на шестом выясняется, что пешки соперника сами перешли на его сторону, попутно заключив договор о поставке чачи».

Если переводить всё сказанное на нынешнюю ситуацию, то Воронов, будь он посредственным дипломатом, должен был бы при виде всего происходящего бедлама осторожно удалиться и вернуться, не солоно хлебавши, к третьему раунду переговоров, подписав мирный договор с тем, кто выиграет борьбу в данной игре мандатов от парламента. Но Воронов, к их несчастью, был не посредственным дипломатом, а хорошим. А потому, прикинув все за и против, он обратился к обеим сторонам:

— Господа, резать друг друга прошу без моего участия и присутствия. И раз уж вы сами не можете определиться, кто из вас более легитимный представитель, то будьте добры тогда поставить ваши подписи с обеих сторон на мирном договоре, если никто из вас не может подтвердить легитимность с помощью наследной реликвии Орциусов. В данном случае, опираясь на легитимный мандат, выданный парламентом, для меня вы оба как источники власти сейчас равнозначны. А посему нечего стоять столбом. Мы сюда приехали не для того, чтобы следить, как вы здесь власть делите. Хотя, конечно, история занятная, как и зрелище. Если вы и дальше продолжите заниматься чем-то подобным, нам реально ничего иного не останется, кроме как пешком по свободным дорогам дойти куда-нибудь до Буды и Пешта, пока вы здесь разберётесь, кто из вас мандатистей.

Про себя же Алексей Фёдорович отметил ещё один момент: градус напряжённости несколько снизился. В случае, если Угарову не удастся спасти эрцгерцога, то у Воронова на мирном договоре будут подписи двух наиболее вероятных легитимных представителей власти — как канцлера, так и совета старейшин. И уж после австро-венграм не выйдет отказаться от исполнения условий договора.

Но, кажется, судьба, если таковая существует, решила сегодня окончательно подшутить над Алексеем Фёдоровичем. И пока две враждующие стороны, претендующие на австро-венгерский трон, переглядывались друг с другом, не решаясь перевести конфликт в кровопролитную фазу (ведь сторонников и у одной, и у другой партии было примерно равное количество), в отчётливой тишине переговорного зала, прерываемой лишь недовольным сопением австро-венгров, вдруг послышались совершенно неподходящие для времени и места звуки, а именно птичий клёкот. Причём он был настолько громогласен, что проступал даже через толстые стены дворца. Спустя мгновение двери переговорной залы с грохотом распахнулись, высокие витражные окна со звоном разлетелись вдребезги, и комната наполнилась вихрем клекочущих воронов. Те, что есть силы, накинулись на старейшин Орциусов и их партию, отчего-то не трогая Эстерхази.

Никто совершенно ничего не понимал, пока во всеобщей суматохе в переговорный зал не вошёл эрцгерцог собственной персоной. За ним переговорную заняли солдаты, взяв в кольцо всех без разбору: и Эстерхази, и гвардию Орциусов. Но не наёмные и не родовая гвардия, сейчас стоящая за спинами совета старейшин, а те самые боевые, недавно вернувшиеся из похода с Верещицы. И вид у них был гораздо более бандитский и решительный, чем у родовой гвардии Эстерхази и Орциусов вместе взятых.

— Я, Франц Фердинанд Карл Людвиг Йозеф Мария Орциус, обвиняю представителей семьи Орциусов в попытке государственного переворота, а также в покушении на жизнь мою, моих братьев и сестёр. Взять их! — произнёс эрцгерцог.

— Да он же сумасшедший! Вы что, не видите? — вскинулись тут же старейшины, но их крики потонули в очередной атаке пернатых.

— Сумасшедший или нет, но дух рода признал меня единственным легитимным наследником австро-венгерского престола. Именно поэтому я сейчас могу сделать это, — Франц-Фердинанд навёл наследный клинок в сторону Орциусов.

Присмиревшие было вороны с новыми силами и остервенением набросились на старейшин. Гвардия рода медлила, не решаясь защищать собственных старейшин: аргумент насчёт признания наследным артефактом эрцгерцога в качестве будущего императора имел для них значение. В последний раз, когда такое происходило, Австро-Венгрия приросла в период правления признанного императора территориями и влиянием. А потому игнорировать подобное они просто были не в силах.

А между тем эрцгерцог не выпускал инициативу из рук.

— Канцлер, — успел обратиться он к Эстерхази, — вы признаёте моё главенство и право вершить суд?

И нужно отдать должное Миклошу Эстерхази: он опустился на одно колено и протянул клинок на раскрытых ладонях.

— Мой меч — ваш меч, Ваше Императорское Высочество.

— Кому вы верите? Он окончательно свихнулся! Ему нет веры! — тем временем продолжали распинаться Орциусы, пытаясь применить против воронов артефакты.

Плеча Алексея Фёдоровича осторожно коснулись. Министр чуть скосил взгляд в сторону и заметил у себя за спиной Угарова. Князь осторожно склонился над ухом министра и проговорил:

— Пожалуй, на сегодня второй раунд переговоров окончен. Давайте позволим им решить собственные семейные проблемы, а завтра с утра перейдёте к решению дипломатических вопросов с уже легитимным представителем Австро-Венгерской империи.

* * *

Спустя час мы сидели в посольстве Российской империи в Вене, ожидая сведений от Франца-Фердинанда. Воронов же только качал головой, слушая о наших приключениях.

— Князь, а вы точно не хотите ко мне в ведомство податься? У вас же талант.

— Э, нет, Алексей Фёдорович. Я предпочитаю все свои таланты направлять на благо рода, попутно оказывая безвозмездные услуги империи.

Воронов расхохотался:

— Безвозмездные? Смотря для кого и что считать безвозмездным. После вашего общения с Францем-Фердинандом, думаю, казна Австро-Венгрии резко похудеет. Кстати, «воронёнком» он размахивал весьма эффектно. И во сколько ему обошлось приобретение подобного артефакта? Ни за что не поверю, что вы его отдали в аренду.

Я решил не скрывать условия и по мере их перечисления видел, как у Воронова медленно отвисала челюсть.

— И он на это согласился? — недоверчиво пробормотал министр.

— А у него, думаете, был выбор? Только благодаря этому клинку он сейчас в добром здравии и в адекватности. Иначе у нас действительно оказался бы недееспособный эрцгерцог у власти, и ещё неизвестно, чем бы это закончилось. К тому же я предполагал дать на выбор какой-то один из вариантов. Я же не виноват, что он согласился на все четыре.

При этом я не стал указывать, что переговоры велись не с эрцгерцогом, а с духом рода, который в принципе был существом, не обременённым финансовыми проблемами либо пониманием финансовой сути. И то, что для духа рода было какими-то циферками и копейками, для Франца-Фердинанда могло стать реальной проблемой. Но министр понял меня по-своему и снова расхохотался:

— Нет, однозначно пойду хлопотать к Его Императорскому Высочеству, чтобы он уговорил вас отправиться ко мне в ведомство. Вы же исключительно полезная личность в качестве дипломата. Вы там ещё хотя бы саркофаг с Францем Леопольдом втридорога Орциусам не успели продать?

— Э нет, — отмахнулся я. — За этот актив вы можете спокойно спустить с австро-венгров ещё три шкуры.

— Да, боюсь, после вас и щипать-то нечего будет, — с восхищением пробормотал Воронов.

Не скрою, это восхищение было мне приятно.

— Я правильно понимаю, что ваша миссия в Вене завершена?

— Можно сказать и так, — пожал я плечами. — Осталось забрать оплату за услуги, и можно отправляться домой.