Франц-Фердинанд, являясь эрцгерцогом Австро-Венгерской империи, номинально считался её правителем после смерти отца. Дух-покровитель рода Орциусов, Ворон, признал его главой династии. Но сам Франц-Фердинанд медленно и неумолимо терял рассудок. Он проиграл битву на реке Верещице, но совершенно не помнил, куда исчез его наследный меч. Вернувшись в столицу с остатками разбитого корпуса, он направился к канцлеру — старому другу отца. Он пытался рассказать всё, как было, но путался в словах, не мог собрать разбегающиеся мысли. Канцлер, решив, что это нервное потрясение после гибели родителя, вызвал лекарей. Однако вместо них явилась троица глав боковых ветвей Орциусов, обозвавших себя вдруг Советом старейшин. Они предложили Францу-Фердинанду вариант, где его временно признают не в себе из-за потери отца, тогда всю авантюру с нападением на русских можно было бы объявить его единоличной инициативой. Платить за неё — ни землями, ни золотом, ни чем бы то ни было — возможно не пришлось бы.
На тот момент эрцгерцогу идея показалась соблазнительной. Страна бы отделалась малой кровью за его досадный проигрыш, а после можно было бы вернуться к власти, ведь конкурентов у него не было, Ворон избрал его для правления.
Помнится, канцлер Эстерхази был резко против такого варианта, что-то втолковывая Францу-Фердинанду про ответственность, дееспособность и общественное мнение. Но чем дело кончилось, эрцгерцог смутно помнил, как и то почему Миклош Эстерхази оказался в соседней келье его добровольной лечебницы. Канцлер разговаривал с Францем-Фердинандом через стену, пытаясь выяснить причины поражения на Верещице и предпосылки для подобного состояния эрцгерцога.
Сам Франц-Фердинанд помнил всё обрывками, болезненными вспышками. Какие-то разговоры с дальней роднёй. Уговоры Миклоша Эстерхази, побратима покойного императора. Отчаянные попытки достучаться до его затуманенного сознания. А потом Франц-Фердинанд очнулся уже в стенах, которые одинаково походили и на тюрьму, и на лечебницу. Легче ему не становилось. Ему перестали давать еду, поили лишь тонизирующими зельями, на которых в своё время «сидел» его отец. Сам Франц-Фердинанд старался не увлекаться таким, но сейчас выбора не оставалось: пить больше было нечего. Вдобавок время от времени он слышал песнопения. Казалось, весь столичный приход Ордена Святой Длани вёл свою тягучую службу под окном эрцгерцога, молясь о его здоровье, но с каждым разом Францу-Фердинанду становилось всё хуже.
Он требовал врача. Он звал канцлера. Он звал отца. Он совершенно не понимал, что происходит. В его сознании смешались воедино воспоминания о верещицком аде — когда взрывались пушки, когда с небес вместо огня обрушились молнии, поджигая даже архимагов, когда сквозь этот ад прорывались заунывные песни мольфаров, идущих на смерть в белых сорочках. Казалось, эти мольфары даже после смерти тянули к нему руки, цепляли его, царапали, вгрызались в его плоть. Когда он просыпался в полубреду, мокрый от пота, и тянулся за чашкой с отваром, он уже не мог отличить правду от наваждения. Но оскаленные и перекошенные ненавистью лица мольфаров проступали к нему даже сквозь густую тьму, просачивались сквозь маленькое оконце, формируясь из скудного лунного света, и обвиняли эрцгерцога в собственной гибели. Он пытался отбиваться от них, пытался объяснить, что должен был победить русских, отомстить за отца, но душам было всё равно.
И вот в один из дней этого бесконечного ада двери распахнулись. На пороге снова стояла троица его дальних родственников. За их спинами тряслись перепуганные сёстры и братья. Старейшины что-то внушали ему, пытались достучаться до его разума, но всё, что Франц-Фердинанд сумел разобрать, свелось к одной фразе:
— Русские требуют вашу голову и головы ваших братьев и сестёр за покушение на императрицу-регента и попытку убийства Андрея Пожарского.
— Так не бывает! — выкрикнул он. — Они могут требовать земли. Дайте им, что хотят, но не моих братьев и сестёр! Я — император. Ворон признал меня, — выдал свой главный аргумент Франц-Фердинанд, но в ответ услышал лишь раздражённый голос одного из Орциусов, из боковой ветви:
— Если он вас признал, то где же ваш клинок, эрцгерцог?
Этот вопрос оказался плевком в лицо. Он разорвал его сердце пополам, разделив жизнь на «до» и «после». Он сам не помнил, где остался его наследный меч — тот самый, что предал его и едва не заколол в битве на Верещице.
— Нет клинка — нет и вам веры. Поэтому сейчас вы будете делать то, что вам скажут. Вы отправитесь вместе с братьями и сёстрами в тайное место и не покинете его, пока мы не завершим переговоры с русскими.
— Еды… — прошептал Франц-Фердинанд. — Дайте нам хотя бы еды.
— А что, вас всё это время не кормили? — удивился один из старейшин.
— Нет…
Фердинанд попытался сфокусировать взгляд на братьях и сёстрах, но те испуганно молчали. Их всех посадили в какую-то карету. Старшая из его братьев и сестёр четырнадцатилетняя Катарина, попыталась растормошить Франца.
— Что они с тобой сделали? — шептала она. — Тебя чем-то опоили⁈ У тебя расширенные зрачки, взгляд мутный…
— Я не знаю. Не пейте то пойло, которое они дают. Отвар отца… им поили меня… я ничего не помню…
— Нас куда-то везут, — Катарина выглянула за шторку, чтобы тут же встретиться с колючим взглядом одного из родовых гвардейцев с гербом Орциусов на груди. — Мы покинули пределы столицы.
Интуиция не просто подавала знаки, а уже орала дурниной о ненормальности происходящего, медленно осознаваемой даже сквозь приступы сумасшествия.
— Вам нужно бежать.
— А ты? — сестра смотрела на него испуганными глазами.
— А я прикрою ваш отход.
Она снова выглянула наружу и покачала головой:
— Нет. Плотное кольцо, нас не выпустят. Попробуй призвать…
Кого призвать Франц-Фердинанд уже не дослушал, ведь вновь провалился в беспамятство.
В следующий раз он открыл глаза от плотной тишины, что давила на уши. Лишь редкий перестук капели выдавал во тьме наличие воды, а значит и жизни.
Вода капала и капала, ввинчиваясь в мозг, тут же испаряясь от внутреннего жара, что постепенно охватывал его разум. Прохладная ткань коснулась его лица, притупляя жар безумия, но, к сожалению, не изгоняя его. Веки дрогнули, эрцгерцог с усилием разлепил их. Над ним склонилась Катарина, обтирая его лицо влажной тряпицей, оторванной от собственного подъюбника. Сестра незаметно макала тряпку в ближайшую лужу и смачивала ему губы, по капле вливая в пересохший рот прохладную влагу.
Вода нектаром пролилась в измученный организм, заполняя иссушенное непонятной дрянью тело. Эрцгерцог громко сглатывал, пытаясь насытиться. Желудок сводило судорогой, но от воды стало немного легче.
И тут он услышал чужой голос:
— Эрцгерцог, не стоит пить из неизвестных источников, мало ли что в них может оказаться…
Незнакомец протягивал ему флягу, от которой за версту несло отваром. Франц-Фердинанд слабо отмахнулся. Фляга вылетела из руки неизвестного и покатилась по камням, гулкое эхо ударов разнеслось в темноте.
— Ах ты, сучонок… — процедил тот сквозь зубы. — Значит, не хочешь по-хорошему? Будет по-плохому.
Рука неизвестного схватила за шиворот Кристофера, самого младшего из братьев Франца-Фердинанда, выдернув из объятий его сестры, старшей его на два года, но пытавшейся выглядеть непомерно взрослой и рассудительной ради спокойствия младшего братишки. Неизвестный с гербом Орциусов на груди приставил нож к шее Кристофера.
— Ты выпьешь эту флягу до дна. Иначе я начну резать твоих братьев и сестёр одного за другим.
Из глаз Кристофера катились слёзы, но он упрямо выставил подбородок и отрицательно покачал головой:
— Не делай этого, брат. Они всё равно убьют нас. Всех.
Кристоферу было девять. И в этой ситуации он мыслил куда трезвее, чем сам Франц-Фердинанд.
Эрцгерцог, шатаясь, встал на одно колено и упёрся руками в каменную крошку под ногами. Ладони окрасились белым, как и одежда. Сквозь затуманенный разум всплыли воспоминания огромного подземного озера на месте старой гипсовой шахты близ столицы. Отец привозил его сюда, демонстрируя силу природы. Маги иногда оказывались бессильны перед ней. Воду так и не смогли отвести, чтобы спасти выработку. Будто сама стихия облюбовала себе здесь местечко и не собиралась покидать его. Вода. Озеро. Катарина. Шанс.
Франца-Фердинанда вело из стороны в сторону, когда он протянул руку к фляге, прикрывая собой Катарину. Та, насколько он знал, обладала магией льда, как императрица-регент Российской империи Мария Теодора. Неровно, вспышками, но дар в сестре прорывался. У остальных детей императора магические дары ещё никак не проявились. Надеяться им было больше не на кого.
Франц-Фердинанд обернулся к сестре и взглядом указал на тёмный отнорок, едва слышно прошептав:
— Внизу огромное подземное озеро. Я отвлеку их, сколько смогу. А вы попробуйте спрятаться.
С отвращением он приложился к фляге и пил, пока та не опустела.
— Переверни! — потребовал неизвестный. — Чтобы ни капли не осталось!
Франц-Фердинанд послушно перевернул флягу.
— Отлично. Забирай своего братца.
Кристофера толкнули так, что он упал на колени и содрал ладошки, но даже не вскрикнул. Он поднялся и отбежал к сестре.
Франц-Фердинанд ещё раз оглянулся на братьев и сестёр. Он заметил, как Катарина завела Кристофера за спину, взяла за руку и что-то шепнула Анне, той было одиннадцать. В руке самой Катарины медленно росла сосулька, готовая ударить по сигналу.
Швырнув в лицо неизвестному пустую флягу для отвлечения внимания, Франц-Фердинанд рванул в самоубийственную атаку, принимая весь удар на себя.
Чем дольше я смотрел, как работает Камелия, тем чаще в моей голове всплывала мысль о том, что нам нужен такой специалист в семью. Бабушка рассказывала мне, как Динара Фаритовна искала пропавшую императрицу на огромной территории, но умудрилась отыскать схроны для детей мольфаров, защищённые каплями крови императрицы. Феноменальная точность. Камелия же использовала схожий по смыслу конструкт. И пусть работал он несколько иначе, но эффективность у него была тоже на уровне. Каюмова явно учила девочку на совесть, а возможно, у той были просто весьма перспективные задатки.
В процессе поисков мы с Камелией верхом на Горе летали над столицей. Перед девушкой была разложена карта Вены с пригородами, пришпиленная иглами к небольшому деревянному планшету. А посреди этой карты покоилось несколько капель крови, которые смещались в какую-то одну сторону, прокладывая дорогу. При этом в восьми иглах с навершиями находилась кровь Франца Леопольда. Итого в зависимости от изменения направления вспыхивала то одна булавка, то иная для корректировки. К тому же, судя по всему, конструкт работал по принципу «горячо — холодно»: если мы двигались в нужном направлении, свет становился ярче; если ошибались — затухал.
При этом я слышал, как ругалась под нос Каюмова. Что-то у неё не ладилось.
— Это так работать не должно, — рычала она себе под нос, но продолжала отдавать Гору команды, в каком направлении двигаться.
Через полчаса поисков мы зависли в северо-восточном направлении от столицы. Под нами не было абсолютно ничего — лишь леса, дорожные тракты и вдалеке разбросанные деревушки с белыми дымками, вьющимися из печных труб.
— Ничего не понимаю, — выругалась Каюмова. — Они как будто исчезли.
— Неужто убили? — выругался я.
— Нет. Как будто сигнал стал слабее. Если бы, как ты говоришь, их убили, то сработала бы привязка на кого-нибудь другого с кровью Франца Леопольда, и карта просто резко поменяла бы направление. А подобных резких скачков не было. Мы постоянно двигались в верном направлении.
Пока Камелия пыталась разобраться, что не так с её конструктом, ко мне из собственного Ничто обратился Войд:
«У тебя там железка с вороньей головой беснуется. На всякий случай решил сообщить, вдруг это что-то да имеет значение?»
— Камелия, а если у меня имеется артефакт, напрямую связанный со старшим сыном Франца Леопольда, якобы избранного духом рода на должность императора и главы рода Орциусов? Это может как-то помочь усилить связь?
Каюмова зашипела не хуже дикой кошки.
— Да что ж ты молчал, что у тебя есть такие козыри? Артефакт бы гораздо лучше маятника сработал. Чисто теоретически, при должном обращении он сам бы нас привёл к Францу-Фердинанду. Сейчас окропим его кровью и последуем в направлении, которое он укажет.
Но стоило мне вынуть наследный клинок из пространственного кармана, как тот буквально дёрнулся у меня в руке, требуя, чтобы ему дали свободу. Поскольку я крепко держался за гарду, меня едва не выдернуло из седла. От толчка я невольно дёрнулся вперёд, прижал собой Каюмову к шее Гора, накрывая её тело своим, и замер с клинком в вытянутой руке, словно кавалерист в атаке. Длины «воронёнка» хватило для того, чтобы Гор видел направление, куда указывал кончик лезвия.
Химере пришлось поднажать, ведь клинок едва ли не ходуном ходил у меня в ладони. Что-то мне подсказывало, что принцу, кажется, приходил каюк. Если мы не поторопимся, то свой родовой артефакт получить я не успею.
Несколько минут мы молча неслись сквозь ветер. После клинок резко рванул вниз, заставляя Гора пойти на экстремальное снижение среди разноцветного осеннего леса. Разглядеть что-либо сквозь ветви было невозможно. Но клинок упрямо указывал, что нам следует двигаться вниз. Вскоре показалось двухэтажное заброшенное строение, с припаркованной чуть в стороне каретой. Карета была запряжена четвёркой лошадей, лениво махавших хвостами. Внутри оказалось пусто, лишь ветер игриво трепал открытую дверцу. Рядом смирно стояла пятёрка добротных лошадок, привязанных к коновязи. Не было ни кучера, ни кого-либо, кто бы остался бы присмотреть за лошадьми.
От животных несло потом, как после долгой скачки, а от кареты — страхом. Эту эмоцию я прекрасно научился распознавать, да и остаточная дымка не успела развеяться.
Судя по движениям клинка, нам нужно было явно не в заброшенное здание, а куда-то в сторону, где виднелся небольшой выход белой породы, не то гипса, не известняка.
Клинок Орциусов в моей руке начал нагреваться, да с такой скоростью, что вскоре его невозможно было держать в руке. Он раскалился добела. Пришлось даже совершить частичный оборот, чтобы лапой горга удержать эту раскалённую железяку. В моменте мне даже захотелось отбросить его, но что-то мне подсказывало, что сделай я подобную глупость, и клинок унесётся в неизвестном направлении. А как ни крути, это был все же аргумент, который я обещал Воронову в дипломатических переговорах. Потому я сцепил зубы и удерживал клинок, при этом осматривая территорию вокруг в поисках хоть чего-то напоминающего спуск под землю.
Я почувствовал резкую боль, будто мне в темечко вбили гвоздь, а вслед за этим в разгорячённый мозг пришло видение.
Передо мной предстал огромный ворон с маслянисто-чёрными крыльями, взирающий на меня злобными глазами-бусинами. Последовал ещё один удар клювом по темечку, но на сей раз он молнией прошил весь мой организм от макушки до копчика.
— Отпусти клинок или сам спасай! Не стой столбом! — каркнула противная птица так, что уши заложило.
Я словно сквозь мутную пелену увидел, как Франца-Фердинанда двое неизвестных держали за руки. Сам эрцгерцог был избит и поставлен на колени, но отчаянно вырывался, пока палач уже замахнулся мечом, чтобы снести ему голову.