«Язык есть важнейшее средство человеческого общения».

Эта известная фраза принадлежит В.И. Ленину, а позже похожее мнение в знаменитой статье «Марксизм и вопросы языкознания» высказал И.В. Сталин. Действительно, во всех сферах нашей жизни, будь то производство или экономика, культура или быт, общение без языка нельзя и вообразить. Именно благодаря языку мы можем обмениваться мыслями, он координирует нашу деятельность в бесконечной борьбе с природой за производство материальных ценностей. Язык – это важное средство развития общества.

Однако несмотря на то, что Сталин признает язык средством, он решительно опровергает теорию Н.Я. Марра о том, что «язык есть орудие производства». Аргумент Сталина таков: «Орудия производства создают материальные блага, а язык ничего не производит». Думаю, что вернее будет сказать, что язык отчасти схож с орудиями труда, но в большей степени от них отличается.

Однако, будучи средством согласования деятельности и обмена мыслями, всегда ли язык остается неизменным? Конечно же, нет. Изучая самые разные языки мира, мы не обнаружили ни одного такого, который бы не менялся с течением времени. В некоторых случаях эти перемены происходили быстро в силу самых разных условий, в том числе и географических, у других этот процесс шел медленно. Например, турецкий язык трансформировался не торопясь, причем у местных этот процесс шел плавнее, чем у мигрантов.

И.В. Сталин в своей статье затронул тему изменения языков:

Этим прежде всего и объясняется, что язык, собственно его словарный состав, находится в состоянии почти непрерывного изменения.[320]

Поэтому словарный запас языка, как наиболее чувствительный к изменениям, находится в состоянии почти непрерывного изменения.[321]

Помимо словарного запаса, меняется и грамматический строй языка. Однако, «выработанный в течение эпох и вошедший в плоть и кровь языка, грамматический строй изменяется еще медленнее, чем основной словарный фонд»[322].

Таким образом, язык формируют два фактора: словарный запас и грамматический строй, и ни один из них не остается неизменным.

Теперь поговорим об эффективности такого «средства», как язык. Всем нам известно, что в мире существует множество самых разнообразных языков, и их эффективность, как орудий обмена мыслями и координации совместной деятельности, конечно, тоже не одинакова. К тому же различия между ними могут быть кардинальными. Так, например, те несколько языков индоевропейской семьи, которые я изучал, сильно отличаются по грамматическому строю и словарному запасу, а также по выразительной способности. Английский номинально является флектирующим, однако изменения его грамматического строя мало напоминают особенности флектирующих языков. Каждый по-разному оценивает, хорошо это или плохо. Я не могу согласиться с утверждениями представителей школы возврата к старому стилю, которые так сожалеют, что английский утратил свои окончания, словно произошло тотальное падение общественных нравов. Мы признаем, что английский пришел к его нынешнему состоянию в результате эволюции, однако с точки зрения выразительности в нем есть неточности, и иногда это приводит к двусмысленным объяснениям. Это тоже факт. Говорят, в прошлом, когда Китай заключал договор с Англией, мы оставались в убытке из-за этих двусмысленностей английского. Французский в этом отношении считается более точным языком. Когда в прошлом две страны заключали договор, его текст, помимо языков этих стран-участниц, также писали на французском. Немцы очень гордятся своим языком. Они утверждают, что немецкий может выражать самые абстрактные понятия, недоступные на прочих языках, и, кажется, в этом есть доля правды – нельзя не связывать с влиянием языка появление в Германии такого количества философов-идеалистов.

Итак, мы обсудили три пункта:

– язык – это важное средство человеческого общения;

– язык непрерывно эволюционирует;

– языки как средство общения отличаются своей эффективностью.

Тут же следует спросить: какова же продуктивность китайского языка как средства обмена мыслями? Конечно, у него множество преимуществ, которых нет ни в каком другом языке, но есть и недостатки. Все признают, что иероглифам свойственны некоторые огрехи, но я не собираюсь говорить здесь об иероглифах, поскольку они лишь символы для записи звучания. На данный момент меня больше занимает основной грамматический строй.

Господину Лу Синю принадлежат такие слова:

Китайский язык (письменность) настолько беден, что порой не может дать название предметам обихода. Он даже не отошел полностью от так называемого «языка жестов» – обыкновенная повседневная речь почти не обходится без жестикуляции. Естественно, отсутствуют все прилагательные, глаголы, предлоги, выражающие сложные отношения и детальные различия. Патриархальные, феодальные пережитки средних веков по-прежнему крепко связывают живой язык китайцев (не только рабочих и крестьян!)[323].

Возможно, сказанное господином Лу Синем чересчур резко, однако он же говорил и так:

Средства китайской письменности или речи действительно слишком неточны, секретные приемы написания текста заключаются в том, чтобы избегать незнакомых иероглифов, вычеркивать служебные слова, – только тогда получается хороший текст. В разговоре иногда не выходит подобрать нужное слово, поэтому преподаватели, объясняя урок, неизбежно прибегают к мелу. Эти грамматические неточности свидетельствуют о пробелах в мышлении, иными словами, о некой путанице в головах. Если речь всегда будет путаной, даже если слова при чтении будут литься непрерывно, мы получим все ту же путаницу в голове.[324]

Лу Синь и в других своих сочинениях рассуждал о неидеальной грамматике китайского языка, приводить здесь цитаты из всех его трудов нет необходимости.

Думаю, большинству из нас, в особенности переводчикам, знакома ситуация, когда при переводе с любого иностранного языка на китайский, длинное предложение со множеством придаточных в оригинальном тексте никак не укладывается в рамки нашего языка. Как же быть? Не разбивать его на части – получается слишком длинно и сложно для понимания, разбивать – теряется дух оригинала. И решения этой проблемы, как бы мы ни старались его найти, просто не существует. Переводить с китайского на иностранные языки еще сложнее. В оригинале может встретиться множество понятий, которые нам, китайцам, ясны, но выразить их на другом языке крайне проблематично. Нужно прочно установить взаимосвязь между этими понятиями, но часто нам не удается этого сделать, поскольку в китайском такая взаимосвязь слишком подвижна и совершенно не прочна. По поводу вэньяня возникает еще больше вопросов. В прошлом было много авторов, перед которыми все благоговели, однако если изучать их сочинения согласно нашей нынешней так называемой логике и воззрениям на грамматический строй, то повсюду мы обнаружим неточности или неясные места. Любое объяснение будет казаться верным. В эпохи Мин и Цин, когда писались восьмичастные сочинения, от этой тенденции уже не было спасения. Приведу в пример следующий прекрасный отрывок:

Небо и земля есть цянь и кунь вышины и преисподней, что в сердце в груди своей я лелею, и истинно то давно, уже тысячи лет, и ни дня не бывало иначе, мы памятью к прошлому в воспоминаниях приходим, и значит то: стоит нам непременно древние тексты читать.

В этих строках есть выразительность и ощущается ритмичность тонов, которые звучат, как если бы мотали головой (оттого мы и можем на миг увлечься этим ритмом); но стоит напрячь разум, как мы сразу поймем всю скверность этого отрывка, и очарование, увы, обернется тошнотой.

Можно ли исправить этот порок? Конечно. Выше я уже говорил, что язык, будучи средством обмена мыслями и координации общей деятельности, своевременно и естественным образом меняется, если же в этот процесс включится человек, китайский, возможно, также постепенно изменится и станет яснее. Можно и нужно увеличивать словарный запас, требует улучшений и грамматический строй – этот факт доказывает история развития китайского языка в прошлом.

Снова приведу в пример вэньянь. Специалисты пока мало исследовали его историю, и такой дилетант, как я, не осмелится утверждать, что знает ее досконально. Ключевое значение в истории вэньяня имели эпохи Вэй, Цзинь, а также Южные и Северные династии. Огромное количество новых слов пришло из Западных земель, особенно из Индии. Как мне кажется, изменения коснулись даже грамматического строя, хотя на это не слишком-то обращают внимание. Меткость и абстрактность санскрита, а иногда слишком уж многочисленные повторы и методы выражения, затуманивающие суть, оставили свой след в китайском. Например, в сочинениях Су Ши в некоторых местах явно ощущается влияние переводов буддийских канонов.

Пожалуй, это можно считать первой волной воздействия на китайский язык.

Далее, надо отметить, что перевод европейских, американских и японских книг на китайский привнес в нашу жизнь новое мышление и новую науку, но также он значительно повлиял на письменную и устную речь китайцев. Если сравнить, например, «Неофициальную историю конфуцианцев», «Сон в красном тереме» и прочие подобные романы с произведениями Лу Синя, Го Можо и Мао Дуня, то станет очевидной разница в способах выражения мыслей и, собственно, в жанрах. А если же мы прочитаем еще и труды Председателя Мао с их точными мыслями и филигранным синтаксисом, то и представить не сможем, что такие великие произведения могли быть написаны языком байхуа, бывшим в употреблении сто, даже пятьдесят лет назад.

Такие жанры появились у нас также благодаря переводам.

Итак, возвращаясь к вопросу «дословного» и «вольного» перевода, теперь можно дать единственно-верный ответ: мы выступаем за «дословный» перевод.

Наиболее энергично за него выступал господин Лу Синь. В своих сочинениях он неоднократно затрагивал эту тему и не раз высказывался в пользу европейской грамматики:

В формулировках я по-прежнему пользуюсь дословным переводом. Таков мой изначальный метод: всеми силами сохранить манеру оригинала, в целом сохранить последовательность придаточных в сложном предложении, не меняя их местами.[325]

Однако нужно по-прежнему поддерживать так называемый «европеизированный» точный язык, поскольку, если речь должна быть точной, для задачи этой не хватит изначальной базы китайского языка, а язык китайских народных масс ни в коем случае не может вечно хранить эту нечеткость.[326]

Может ли «дословность» такого перевода ничем не ограничиваться? Конечно, нет, даже и дословный перевод имеет свои границы. Это не буквальная замена слова на слово без всякой смены порядка, не составление морфемного словаря. Мы не можем перевести «Млечный путь» как «молочную дорогу», а «лег навзничь» – как «лег на свою спину», «поезд задерживается» – как «поезд несколько поздний», «я составлю тебе компанию» – как «я дам тебе некоторую социальную связь», «как тебя зовут?» – как «кем ты называешься?», «некто сказал» – как «какое-то сказанное». Это не дословный перевод, а буквализмы. Настоящий дословный перевод учитывает основные принципы грамматического строя китайского языка и постепенно вводит в него некоторые принципы европеизированной грамматики для того, чтобы наша неточная грамматика становилась лучше. Если бы грамматический строй совсем не мог меняться, эта работа, конечно, не принесла бы никакой пользы. Выше мы говорили, что такие изменения возможны. Однако если пытаться разом перевернуть весь наш грамматический строй и создать новый, то выйдет так, как говорил Сталин: язык принесет «анархию в общественную жизнь», создаст угрозу «распада общества»[327]. Эту работу можно делать постепенно. Некоторым европеизированным синтаксическим структурам мы поначалу, возможно, не слишком-то радовались, но со временем их вид стал для нас естественным. Например, такое предложение, как «Америка непременно потерпит поражение, хотя американские разжигатели войны считают себя бессмертными» показалось бы нашим дедам очень странным, даже ошибочным, – а для нас? И таких примеров множество.

Господин Лу Синь говорил:

Конечно, дела не могут вечно так обстоять. Часть их однажды из «неудачных» сделается «благоприятными», а часть из-за того, что до конца останется «неудачной», будет отброшена. Наиболее важны здесь наши собственные суждения.[328]

Возможно, кто-то подумает, что китайский народ не сможет принять подобный европеизированный синтаксис, что, поступая так, мы не учитываем его мнение. Это неверно. Лексика простых китайцев-рабочих довольно богата, полна и выразительна. Мы должны признать это и учиться у них. Однако грамматический строй разговорного языка так же неточен, как у интеллигентов, и тоже нуждается в переменах. Приведу еще одну цитату Лу Синя:

Задача первопроходцев – дать им больше слов для передачи более точного смысла, и чтобы более точно этот смысл понимать.[329]

Что ж, надо признаться, статья получилась длинная и беспорядочная. Большинство мыслей в ней, за исключением цитат авторов, что я приводил, поверхностны и незрелы. Искренне надеюсь, что заинтересованные товарищи укажут мне на мои ошибки.

20 января 1951 года