Меня восхищает проза Бянь Юйфана, и я давно пытаюсь сформировать свое видение его сочинений. В 1996 году, когда я писал предисловие к сборнику его эссе, мне была знакома лишь их малая часть. Но это не помешало мне разглагольствовать на основе таких вот поверхностных впечатлений. Теперь я стыжусь этого. В глубине души я чувствую, что сочинения Бянь Юйфана – «те самые», с «особым вкусом». Сейчас я полон этих невыразимых ощущений. Почему же? Сказать, что мне совестно, будет преувеличением, а слово, которое им не было бы, с ходу подобрать я не могу. Что ж, пусть остается обывательское «то самое».

Сказанное мной туманно и запутано, и, чтобы внести ясность, мне придется начать издалека. На мой взгляд, к жанру изящной прозы есть два подхода. Первый предполагает, что суть жанра саньвэнь 散文 заключается в иероглифе «сань» (散, «свободный, разрозненный»). Такие тексты можно писать абсолютно свободно, легко и непринужденно, ничем себя не стесняя, чтобы написанное казалось летящим и стремительным. Такие примеры есть у многих китайских и зарубежных авторов. Самый известный из них – «Опыты» французского писателя Мишеля де Монтеня. Влияние этого сочинения остается неизменно сильным на протяжении уже нескольких сотен лет. Эссе господина де Монтеня как раз относятся к подобным «свободным» сочинениям. Композиции уделяется мало внимания, в повествовании не разглядишь никакой последовательности и общего замысла, в риторике нет своеобразного изящества. Поэтому я часто думаю, что Монтень не столько литератор, сколько мыслитель и философ. Его рассуждения местами необычайно глубоки, такая масштабность недосягаема для других.

Среди китайских авторов также есть великие эссеисты, чьи сочинения на первый взгляд выглядят написанными безо всяких усилий. Такова, например, «Запись о прогулке в Чэнтяньсы» Су Дунпо и подобные ему тексты других писателей. Подобрать подходящего названия таким эссе я не могу, а потому пока обозначу их как «свободную школу».

Антагонисты этого направления считают, что эссе ничем не отличается от прочих сочинений и точно так же требует полноценного замысла, тщательно продуманной композиции, логичности и последовательности. То есть нельзя писать как попало, нужно подбирать слова и обдумывать каждое предложение. Я и сам отношусь к этой школе, а моя точка зрения излагается в статье «Заметки об эссе»[318], и приводить ее здесь нет смысла. В стихотворении Ду Фу «Живописное творение, дарованное генералом Цао Ба» есть такие строки: «Велел государь тебе шелк разложить и взяться за кисть, и тяжким трудом красоту с мастерством ты творил». Изначально они относились к живописи, но впоследствии их смысл расширился и теперь обозначает всякую самобытность и оригинальность, достигнутую путем серьезных размышлений. Я позаимствовал у Ду Фу эту фразу, чтобы описать эссеистику, и для приверженцев такой школы я придумал название: «школа упорного труда».

Китайский язык обладает уникальными чертами, и этих характерных особенностей очень много, я не стану приводить их все, а назову только одну: в письменных сочинениях на китайском огромное внимание уделяется шлифовке текста. Особенно ярко это проявляется в поэзии, и я уже обсуждал данный вопрос в «Заметках об эссе», но теперь хочу немного дополнить сказанное. В «Разных суждения о поэзии жанра цы» Ван Говэя сказано: «Предел заключается не только в описании пейзажей, но и в людских радостях и печалях. Посему всякий, кто способен живописать пейзажи и чувства, достигает того предела, а кто не способен, – не достигает. Предел полностью проявляется в слове „играет“ в строке: „На кончиках тонких ветвей абрикоса, алея, играет весна“, а в строке „Расступились облака, и тени цветов в лунном свете заплясали“ предел достигается в слове „заплясали“». Cлова «алея» и «заплясали» относятся к шлифовке текста, однако Ван Говэй возвысил их до категории «пределов», поскольку, как известно, теория пределов – это опора его самобытных эстетических идей. Переплетая таким образом теорию пределов с шлифовкой текста, он продемонстрировал, какое значение для него имела последняя.

Но совершенствование текста – это лишь один из методов «усердного труда» в работе над китайскими стихами и эссе. Западные поэты тоже обращают внимание на доработку строф, но из-за разницы в наших языках их усилия не столь очевидны, как у китайских. Кроме того, в китайском не так четки границы частей речи, что также дает широкий простор для шлифовки текста.

Так что же, если вы способны «усердно трудиться», значит ли это, что вы непременно напишете хорошее эссе? Отнюдь нет. Говоря в общем, лишь одно мы можем знать точно – ваши усилия либо приведут к успеху, либо нет. Тут уместным будет вспомнить знаменитые строки из стихотворения Ду Фу: «Коли слова мои весь мир не удивляют, до самой смерти буду их искать», благодаря которым становятся очевидны тяготы его упорного труда, сделавшего его корифеем китайской поэзии и прославившего на весь мир.

Эссеисты в широком смысле, начиная с текстов пяньвэнь эпохи Шести династий, усердно трудились над своими произведениями. Лю Цзунъюань и Хань Юй, вне всякого сомнения, отдавали все силы этой работе, и несколько веков спустя талантливый литератор Су Ши по заслугам оценил Хань Юя, описывая его труды так: «Язык уходит из темных времен».

Оуян Сю, три Су[319], Ван Аньши и Цзэн Гун, жившие в эпоху Сун, – восемь великих писателей эпох Тан и Сун, каждый из которых имел свой оригинальный стиль. Гуй Югуан эпохи Мин был приверженцем ортодоксальной школы, а Чжан Дай слыл новатором. Тексты представителей гунъаньской и цзинлинской школ конца эпохи Мин отличались кропотливой авторской проработкой, и в эпоху Цин произведения тунчэнской школы и восьмичастные экзаменационные сочинения славились тем же.

Так неужели сочинения всех этих авторов, трудившихся в поте лица, исключительно оригинальны и прекрасны? Увы, все не так просто, и имена лишь немногих писателей сохранились в веках. На мой взгляд, все дело в том, что помимо таланта или гениальности, необходима еще и прилежность, трудоспособность. Также немалое значение имеет вдохновение, и пусть его нельзя увидеть глазами, но отрицать его влияние мы тоже не можем. Со мной согласится любой автор, ведь достаточно совсем небольшого писательского опыта, чтобы удостовериться: без вдохновения не обойтись. Управлять им невозможно, иногда оно вспыхивает, как молния, и так же быстро исчезает. Уловив его на мгновение, можно написать неплохое сочинение, а вот настойчивые поиски вдохновения чаще всего ни к чему не приведут. Говорят, что некоторые писатели знают способы вызвать его искусственным образом, например, вдыхая некое благовоние. Больше скажу, у одного поэта-романтика вдохновение появлялось каждый раз, когда он чувствовал запах гнилых яблок. Но боюсь, что эффект от таких методов весьма ограничен, иначе бы все сочинения становились жемчужинами литературы.

Ну вот мы и поговорили о тех, кто достиг успеха. Это был довольно легкий и приятный разговор. О тех же, кого постигла неудача, говорить куда сложнее. Как быть, если автор трудился, но не получил признания? Вероятнее всего, его сочинения тяжеловесны, а возможно и попросту безграмотны, в них не хватает ни эстетики, ни смысла. Конечно, такие тексты не запомнятся людям. Ярким примером тут могут послужить восьмичастные экзаменационные сочинения – создать такое произведение дело не из легких, но результат его совсем не оправдывает. А все дело в том, что авторы в данном случае намертво скованы практикой толкования мудрецов и запретом высказывать свои собственные мысли. И при таких условиях каким бы великим ни был талант, написать хороший текст просто невозможно.

Итак, я кратко описал, чего можно добиться упорным трудом, в каких случаях стоит рассчитывать на успех, а в каких – нет, провел небольшой анализ причин этого, и отдал должное вдохновению. Хочу добавить вот что – если писатель жаждет добиться успеха, он должен читать как можно больше. Кажется, в древности китайцы называли таких людей «сундук с книгами», сейчас принято говорить, что у человека «духовный багаж». Так вот, если этого «багажа» нет, если душа пуста, тогда любые усилия окажутся бесполезными. Скажу больше – они обнажат истинный облик человека и выставят на посмешище нерадивого автора.

Мне нравится рассуждать о старых историях, я часто это делаю, но давайте посмотрим на современность. Какова наша нынешняя ситуация? По моим весьма поверхностным наблюдениям, сейчас в китайской изящной прозе представлена как «свободная школа», так и «школа усердного труда», причем сторонников первой больше. Сразу оговорюсь – это разделение является лишь моим частным мнением, и согласятся с ним далеко не все, но, возможно, кто-то и одобрит. Значения всем этим реакциям я не придаю и придерживаюсь того мнения, которое высказал начистоту и вокруг которого не намерен разводить долгих споров. Дискуссии не приведут к результату, о чем я не раз уже говорил.

Я не пишу историю критики современной китайской эссеистики, и мне совершенно необязательно вдаваться в мельчайшие детали, а поэтому я больше не буду говорить о «свободной» школе. Поговорим о «школе усердного труда», подход которой мне по-настоящему близок.

Сегодня, как и в прошлом, среди китайских эссеистов есть свои счастливчики и неудачники. Справедливости ради замечу, что у тех, кто достиг успеха, далеко не каждое сочинение является эталонным. Плохих же текстов, как всегда, большинство, и такое положение дел не изменить одним лишь нашим желанием. Каждый из «воинов пера» имеет такой опыт. Многочисленные эссеисты прошлого были весьма плодовитыми, однако до наших дней сохранились произведения лишь немногих из них. Не буду приводить здесь весь список выдающихся эссеистов, упомяну лишь Ян Шо – писателя не самого продуктивного, но обладающего строгой и выдержанной манерой. Его кропотливое и тонкое мастерство проявилось в ходе упорного труда. Его сочинениям не хватает широты, форма их несколько ограничена, однако видно, как автор добросовестно подбирал слова, искал новое, и в итоге текст стал подобен резному шару из слоновой кости, восхитившему читателей.

Отношение к творчеству Ян Шо нельзя назвать однозначным – одни превозносят его, другие, наоборот, критикуют. Порой представители как одного, так и другого условного лагеря в своих высказываниях бывают достаточно резкими и даже впадают в крайности, но ведь это так типично для литературных кругов любой страны! Невозможно нравиться всем без исключения, и это вполне понятно. Однако, по моему скромному мнению, Ян Шо все-таки должен занять достойное место в истории современной китайской литературы, в особенности эссеистики. Мне, конечно, не известно, насколько полон «сундук с книгами» господина Ян Шо, но он наверняка не понаслышке знает, что такое вдохновение. Это выражается в тех тонких, абсолютно точных и прекрасных образах, которые он сумел создать в своих сочинениях.

Есть несколько писателей, относящихся к «школе упорного труда». Композиционно их тексты особо не выделяются, но зато в них отчетливо видны старания, приложенные к созданию новых слов или фраз. Подобное «новаторство», увы, не всегда приносит положительные результат, и в итоге получаются унылые и пресные тексты. Читать такие сочинения – все равно что есть рис с песком. Проглотив его, мы морщимся и больше не рискуем просить добавки. И причины здесь те же: содержание «сундука с книгами» скудно, а вдохновение отсутствует. Такие авторы не изучали древнекитайскую прозу саньвэнь, не знакомы со стихами ши и цы или одами фу, им не известны песни. Возможно, они и западных эссе не читали. А потому в их сочинениях не хватает культуры слога и духовной силы. Возможно, эти писатели руководствовались прекрасными личными чувствами, которые им так и не удалось донести до читателя.

Порой я бываю так многословен, будто это обо мне говорится в древней пословице: «Составил ученый купчую на осла в три свитка, а осла так ни разу и не упомянул». Попробую вернуться к главному. Все эти мои окольные пути и долгие разговоры привели, в общем-то, к одному выводу: Бянь Юйфан – это яркий представитель «школы упорного труда» и достиг на этом поприще немалых успехов. Каюсь, я некоторое время относился к его творчеству несколько предвзято. Бянь Юйфан окончил факультет восточных языков Пекинского университета во времена «десяти лет анархии». Его специальность – это японский язык, а эссе – не более чем хобби, думал я (кстати, на английском такой писатель-любитель называется amateur). Долгое время я продолжал считать его таким вот дилетантом, и когда мне в руки попал его сборник «Время несется по радуге», упрямо продолжал придерживаться этого мнения. Ума не приложу, как я мог не рассмотреть прекрасную жемчужину прямо перед своим носом. Как бы то ни было, господин Бянь Юйфан продолжал писать, и постепенно я стал понимать, что его сочинения (а я старался не пропускать опубликованного им за последние пять лет) становятся все лучше и лучше. И вот тут-то меня и настигло осознание собственных ошибок… Я с горечью понял, насколько страшны были мои предубеждения и как вредоносно упрямство.

Так почему же я отношу произведения Бянь Юйфана к «школе усердного труда»? Что ж, для этого у меня есть немало оснований. Как оказалось, Бянь Юйфан обладает глубокими знаниями относительно особенностей китайских иероглифов и прекрасно владеет навыками шлифовки текста. Взять, к примеру, название сборника «Время бежит по радуге». Разве мог его придумать тот, кто не разбирается в особенностях китайских иероглифов? Другие названия, такие как «В опьянении поднимаю лампу и вижу меч» или «Постижение суеты» также говорят об упорной работе мысли. Словом, примеров достаточно, предоставлю читателям самостоятельно их отыскать.

В «Заметках об эссе» я уже упоминал о том, что древние поэты, создавая свои стихи, огромное внимание уделяли началу и концовке. Так вот, то же самое справедливо и для эссе. Пролистав наиболее известные сборники древних текстов саньвэнь, например «Шедевры древней словесности», можно заметить, что в начале сочинению необходима сила, внезапность. Автор с первых же строк должен привлечь читателя, чтобы тот просто не смог оторваться от текста. А концовка должна передать глубокий смысл в короткой фразе, чтобы по завершении чтения ее долго нельзя было забыть. Сочинений, отвечающих этим критериям, немало, например, у Лу Синя. Помню, много лет назад я читал «Плач по младшему брату» Цзун Пу. Концовка там была следующая: «Братец, я больше не буду плакать». Думаю, автор писала эти слова, заливаясь горькими слезами, да и кто смог бы сдержаться? На мой взгляд, подобные шедевры – это огромная редкость, результат того самого вдохновения, о котором я говорил. Эссе Бянь Юйфана также к ним относятся. Например, вот как звучит концовка его эссе «Почтенный старец Пекинского университета»: «Однажды я хотел бы стать деревом под окном старого господина». Ведь это шедевр, редчайший плод вдохновения! Но я будто слышу пренебрежительный смех литературной общественности: «Цзи Сяньлинь уже так отстал от века, что мы не знаем, плакать нам или смеяться. Он учит нас писать восьмичастные сочинения!» Не стану оправдываться, а только попрошу этих особ прочитать несколько древних текстов, оставшихся в веках, а затем поразмышлять над ними, чтобы постичь их секрет. Ни в одном деле не преуспеть без упорного труда.

В прошлом я, как говорится в пословице, смотрел на Бянь Юйфана «через дверную щель» – недооценивал и принижал его достижения. И только теперь я понял, что он добился успеха потому, что был готов отдавать всего себя сочинительству. Сейчас для меня очевидно, что его «сундук с книгами» полон. Бянь Юйфан прочитал огромное количество китайских стихов и прозы, познал литературу во всех деталях и наконец сам достиг высочайшего мастерства.

Таково мое скромное мнение об эссе Бянь Юйфана.

24 января 2000 года