Попробую рассказать о том, какую роль играет зарубежная литература в моей жизни, хотя, честно признаться, дело это сложное, и я даже не знаю, с чего начать.

Пожалуй, сперва следует сказать, что английский язык я начал изучать в начальной школе. В то время мне только исполнилось десять лет, и, разумеется, я ничего не понимал в литературе, но уже тогда смутно осознавал, что иностранные языки – это интересно. Занятия английским шли вечером после основных уроков. Сейчас в моей памяти сохранилось воспоминание о том, как я в сумерках возвращался домой с этих занятий и шел по дорожке, вдоль которой росли пышные кусты пионов. Пурпурные шапки их цветов сливались с темно-зелеными листьями и источали такой сильный аромат, что, казалось, он бил прямо в нос. С тех самых пор занятия английским неизменно ассоциировались у меня с прекрасными пионами. Пожалуй, это одно из самых ярких моих воспоминаний о начальной школе.

Занятия английским продолжились и в средней школе. Здание школы располагалось в необычайно красивом месте на берегу озера Даминху. Мимо протекала чистая речка, по берегу которой росли ивы; летом мы постоянно слышали стрекот цикад. На заднем дворе школы зеленели густые и обширные заросли тростника, в воздухе витал аромат лотосов. Это был прямо-таки рай на земле. Преподаватель у нас был замечательный и английским владел прекрасно. Помню, как мы сдавали ему сочинения на проверку, а он порой не отмечал в них ошибки, а просто перечеркивал всю работу и сам переписывал ее заново. Вероятно, это свидетельствовало о его невероятном трудолюбии. Пожалуй, из тех времен я более всего и отмечу эксцентричного учителя да прекрасный кампус, в котором проходила моя тогдашняя жизнь.

В старшей школе мне исполнилось пятнадцать лет. Английский я учил по-прежнему, и уже тогда начал понемногу интересоваться немецким. Примерно в то же время у меня стал появляться интерес к зарубежной литературе. Произошло это, как ни странно, благодаря преподавателю китайского языка. Первые два года старшей школы я учился при Шаньдунском университете, и моим преподавателем китайского был господин Ван Куньюй. Он писал в стиле гувэнь тунчэнской школы, кажется, даже было издано собрание его сочинений. Спустя некоторое время Ван Куньюй стал преподавателем в Шаньдунском университете. Сочинения мы писали на вэньяне и всячески подражали стилю тунчэнской школы. Учитель благосклонно отнесся к моим работам. «Лаконично и сильно, свободно и доходчиво» – так он отозвался о моих текстах, чем несказанно меня удивил. Его похвала стала для меня огромным стимулом.

Последний год обучения я провел в провинциальной школе Шаньдуна в Цзинани. Адрес школы, как и сама обстановка, изменились после Кровавой расправы 30 мая[235]. Учителями китайского у нас тогда были известные писатели Ху Епин, Дун Цюфан (Дун Фэнь) и Ся Лайди. Господин Ху Епин учил нас всего несколько месяцев, но вскоре Гоминьдан объявил его в розыск, он бежал в Шанхай, где героически погиб. Заменил его господин Дун Цюфан. Он окончил факультет английского языка Пекинского университета и перевел сборник рассказов «Волна борьбы за свободу», предисловие к которому написал Лу Синь. Дун Цюфан переписывался с ним, и эти письма были опубликованы в «Полном собрании сочинений Лу Синя». Несмотря на то, что Дун Цюфан преподавал китайский, себя он посвятил зарубежной литературе, а потому на уроках легко мог заговорить об известных иностранных авторах и произведениях. Сочинения я тогда писал уже на байхуа, и меня по-прежнему хвалили. В замечаниях к одной из работ преподаватель отметил, что я и мой одноклассник Ван Цзюньлин (впоследствии он поступил на математический факультет Пекинского университета) – первейшие ученики во всей школе. Что ни говори, а такие слова восемнадцатилетнему молодому человеку было слышать очень приятно, они сподвигли меня учиться с еще большим старанием. Я без колебаний решил изучать китайскую и зарубежную литературу и заказал несколько книг иностранных авторов в одном из книжных магазинов Токио, были среди них и рассказы Киплинга. Тогда иностранная книга стоила несколько серебряных юаней, на которые я мог бы питаться целый месяц. Я экономил на еде и одежде, чтобы накопить нужную сумму, а затем написал в Японию и заказал-таки вожделенные книги. Когда они прибыли в Китай, мне пришлось идти за ними до порта несколько десятков километров. Увидев новые книги, я ощутил такое счастье, какое испытал Цзя Баоюй, получивший одухотворенную яшму[236]. Одним словом, мой интерес уже обозначился, и я определился с направлением будущей учебы. Кстати, перевод Киплинга, начатый в то время, я так и не закончил.

Поступая в университет Цинхуа, я вдруг решил поменять направление на математику или экономику. Однако основной упор в старшей школе делался на гуманитарные науки, а этим предметам должного внимания не уделялось, поэтому неудивительно, что на вступительных экзаменах я не набрал даже десяти баллов. Ожидать поступления с такими результатами было смешно, но зато на этом мой порыв закончился, я успокоился и вернулся к литературе.

Факультет зарубежной литературы университета Цинхуа готовил специалистов в основном по английской словесности. Профессора, из какой бы страны они ни были, читали лекции на этом языке. Помню, там существовало причудливое правило: изучение с первого по четвертый курс английского, немецкого или французского называлось специализацией. Немецкий и французский начинали учить буквально с алфавита, а на первом курсе английского направления читали «Гордость и предубеждение» Джейн Остин. Конечно, разница в уровнях языковых знаний здесь очевидна.

Итак, став студентом, я на протяжении четырех лет изучал литературу эпохи Возрождения и Средних веков, современные романы, Шекспира, историю европейской литературы, западную и китайскую поэзию, английских поэтов-романтиков, древнеанглийский, литературную критику… На первом курсе нам преподавал Е Гунчао, впоследствии – министр иностранных дел Гоминьдана; на втором курсе – мисс Билль. О современных романах и литературе средних веков рассказывал А.Л. Поллард-Уркхарт (англичанин), сравнением китайской и западной поэзии занимался У Ми, литературой эпохи Возрождения – Винтер, историей европейской литературы – Джеймсон, французский преподавала мадмуазель Оллан, немецкому обучали Ян Бинчэнь, Эке и фон ден Штейнен. Знания этих иностранных профессоров были не слишком глубокими, и мне казалось, что они получили свои должности не самым честным путем. За четыре года обучения я так и не достиг особо значимых результатов. Кроме основных занятий я так же посещал дополнительные курсы: психологию литературы Чжу Гуанцяня, переводы буддийских канонов Чэнь Инькэ, поэзию Тао Юаньмина и Чжу Цзыцина. Также я записался вольнослушателем к Чжэн Чжэньдо и Бин Синю. Это были курсы очень высокого уровня, я до сих пор вспоминаю именно их, а не те «обязательные предметы», которые перечислил выше.

Выбранные мной направления обучения говорят о широте интересов студентов университета Цинхуа в целом и моих собственных – в частности, ведь выбрать для изучения можно было практически любой предмет: языки, литературу, историю, религию… Я специализировался на немецком, учил его с первого по четвертый курс, но диплом все же написал на английском. Темой диплома я выбрал раннюю поэзию Гёльдерлина, моим научным руководителем был Эке. Содержание той моей работы я помню плохо и склонен полагать, что она не отличалась высоким уровнем. Тогда же, кроме написания эссе саньвэнь, я перевел «Когда старый век был юным» Теодора Драйзера, «Как хороши, как свежи были розы» И.С. Тургенева, «Розу» Смита, «Вместо весенней песни» Х. Джексона, «Автобиографию скупца» Д. Маркиза, некоторые произведения Ф.К. Сологуба и некоторые стихи Гёльдерлина. Из этих переводов опубликованы были «Как хороши, как свежи были розы», «Вместо весенней песни», «Роза» и еще несколько, а от остальных, похоже, не осталось даже черновиков.

Мой интерес тогда сосредоточился на так называемой западной «чистой поэзии», но и здесь я столкнулся с противоречием. «Чистая поэзия» выступала за отказ от ритма, а я – за его необходимость. И даже призыв Рабиндраната Тагора не мог меня убедить, я все равно считал и продолжаю считать, что если в произведении нет ритма, то оно не может называться поэзией.

Мои любимые поэты – французы Поль Верлен и Стефан Малларме, а также бельгиец Эмиль Верхарн. Верлен на первое место ставил музыкальность и только затем – гармонию между «точностью» и «зыбкостью». Это полностью отвечает моим вкусам, но я против современной «туманной поэзии». Мне постоянно кажется, что это небывалое надувательство, которое за трудностью для понимания прячет грубость и невежество. Литература и искусство должны быть понятны людям, а если их понимает только автор (впрочем, совсем не факт, что он сам их понимает), то зачем нужны такие литература и искусство?

Кроме уже упомянутых жанров и авторов, мне также нравится английская «метафизическая поэзия»[237]. Из китайской поэзии, конечно, не могу не отметить пяньвэнь эпохи Шести династий, стихотворения Ли Шанъинь и Ли Хэ эпохи Тан, Цзян Куя и У Вэньина эпохи Сун. Их творчество прекрасно, и в нем большое внимание уделяется цветистости стиля. Такая поэзия мне всегда нравилась, я и теперь ее люблю.

На протяжении четырех лет в университете Цинхуа я довольно близко сошелся с господином У Юйсэном (У Ми) – главным редактором приложения к тяньцзиньской газете «Дагунбао», для которой я писал статьи из разряда литературной критики. В Яньцзинском университете, где по вечерам можно было застать господина Чжэн Чжэньдо, а также пообщаться с господином Е Гунчао, я изучал английский. Особенно мне полюбились эссе, написанные на этом языке, я переводил много подобной прозы и даже сам пробовал писать. Одно из моих произведений под названием «Год» опубликовали в периодическом издании «Сюэвэнь», которым заведовал господин Е, и я получил от него и похвалу, и справедливую критику.

Мы с однокурсниками довольно часто бывали у господина Юйсэна. Помню ту самую знаменитую надпись «Прибрежные травы омыты прозрачной водой»[238] на самой дальней стороне зала… Лунной ночью я обходил этот зал и шел дальше, на улицу, где по тропинке можно было обойти лотосовый пруд в западной части кампуса. Красота вокруг была невероятная и напоминала о райской обители, описанной господином Чжу Цзыцином в прекрасном эссе «Лунный свет над лотосовым прудом».

Мой интерес к санскриту также зародился в университете Цинхуа, а курс господина Чэнь Инькэ по переводам буддийских канонов, который я посещал вольнослушателем, значительно его усилил. Но, к сожалению, тогда в моем родном университете никто не преподавал санскрит. И вот, поздней осенью 1935 года я прибыл в немецкий город Гёттинген, где мне посчастливилось записаться на курс санскрита и пали к профессору Эрнсту Вальдшмидту. Позже я изучал Веды и тохарский язык у профессора Эмиля Зига, а литературные произведения на санскрите в качестве учебных пособий мы использовали только на уроках.

Когда началась Вторая мировая война, профессор Вальдшмидт был призван на фронт, и его заменил очень пожилой профессор Зиг. Он был мягким и доброжелательным человеком и искренне надеялся поделиться со мной, молодым студентом из чужой страны, всеми своими знаниями. Он последовательно преподавал мне Веды, сутры и тохарский язык. С ним я изучал сложные «Приключения десяти принцев» Дандина[239]. Этот роман, написанный стихами, весьма необычен. Сложное слово в его начале растянулось на три строки, подробно описывая требующую того обстановку. Именно из-за необычной формы романа его переводом я смог заняться уже после возвращения на родину.

Основные силы я тратил на изучение гибридного санскрита, а вот на литературу, написанную на этом языке, у меня не оставалось времени, да и особого интереса тоже не было. За десять лет, проведенных в Германии, я не перевел ни одного произведения и не написал ни одной статьи по литературе на санскрите. Теперь мне кажется, что я вообще об этом всерьез никогда и не задумывался. Мой интерес полностью сфокусировался на языкознании и тохарском языке.

В 1946 году я вернулся на родину и приступил к работе в Пекинском университете. Заниматься буддийским санскритом и тохарским языком больше не представлялось возможным из-за нехватки материалов. Именно тогда я четко осознал правильность поговорки: «Какого размера у вас миска, столько риса вы и съедите». Вот уж действительно, если материалов в нашей стране просто нет, то о какой исследовательской работе может идти речь? Даже самая хорошая хозяйка не сварит кашу без крупы… Поделать с этим печальным обстоятельством было нечего, и поэтому я взялся за перевод художественных произведений. После образования КНР я поначалу переводил рассказы немецкой писательницы Анны Зегерс. Она описывала борьбу против фашистов, и мне очень нравится, насколько детально в ее произведениях прорисованы женские образы. Что ни говори, а Анна Зегерс – отличный прозаик. После ее рассказов я взялся переводить «Шакунталу» и «Викраморваши» Калидасы, «Панчатантру» и некоторые разрозненные джатаки. Мое намерение специализированно изучать зарубежную литературу еще не было совершенно однозначным, и более всего я занимался историей культурных отношений Китая и Индии, а также историей буддизма. Полагаю, можно сказать, что в те годы я усердно копил материалы.

Наступили 50-е, и мне в голову пришло написать «Историю отношений между Индией и Китаем в эпоху Тан». Я даже выписал основные тезисы, но замешкался и так и не осуществил свою задумку. В «десятилетие бедствий»[240] мои с таким трудом накопленные материалы были конфискованы, какую-то их часть я и сам растерял, а оставшиеся были уже не актуальны. После того страшного десятилетия мне казалось, что я опрокинут и больше никогда не поднимусь. Однако подолгу бездействовать не в моем характере, мне нужно было найти такое занятие, которое могло бы поддержать меня физически и морально, дало бы возможность надолго углубиться в интересный перевод, но без мыслей о публикации. И я выбрал индийскую эпическую поэму «Рамаяна».

Примерно с 1973 года я в свободное от проверки пропусков и звонков время занимался этим переводом. Мне хотелось сделать его непременно рифмованным. Найти подходящую рифму порой представлялось невероятно сложным делом. Помню, как, сидя в своей пропускной будке и глядя на мелькающие силуэты совершенно незнакомых мне людей, я перебирал в голове все возможные и невозможные рифмы, в надежде найти ту самую единственную, которая была мне так нужна. Когда моя смена заканчивалась, я отправлялся домой. Дорога занимала минут сорок, и все это время я продолжал мысленно рассуждать о поисках нужных слогов. Все это позволило мне удержаться на плаву, но оставим это между нами.

Что ж, пожалуй, таковы мои отношения с зарубежной литературой, которые складывались на протяжении шестидесяти лет. В начале этого очерка я не знал, о чем буду говорить, но стоило лишь начать, и текст полился словно сам собой. Помню, как однажды кто-то сказал мне – эй, тебе достаточно дать лист бумаги, письменные принадлежности и предложить заголовок, и ты непременно что-нибудь напишешь. Сейчас я успешно это доказал. Хотя надо сказать, что о качестве написанного я судить не берусь.

Можно ли дать какую-то оценку моего интереса к зарубежной литературе и достижений на этом поприще? Наверное, тут будет уместно привести оценки других людей. В 1980 году я посетил ФРГ и встретился со своим старым учителем, профессором Эрнстом Вальдшмидтом, которого не видел почти сорок лет. Я с нетерпением ожидал той встречи – только что вышел мой перевод «Рамаяны», и я взял его с собой, чтобы подарить учителю. Мог ли я думать, что в ответ на мой подарок тот строго скажет: «Мы исследуем буддизм, так почему же ты занялся этим?» Чувства старого профессора мне понятны, ведь он надеялся, что я достигну большего. Разве он мог понять всю безысходность моей ситуации, сложившейся из-за отсутствия материалов? За последние пять-шесть лет я дважды был в ФРГ, столько же раз в Японии, вступил в переписку с иностранными коллегами, обмениваюсь с ними сочинениями и постепенно налаживаю связь. Только сейчас у меня появились условия для полноценных исследований раннего буддийского языка, однако я уже состарился.

В Токио японские ученые во главе с почетным профессором Токийского университета Накамурой Хадзимэ провели для меня лекторий, где я выступил на тему «Мир и культура». В приветственной речи Накамура Хадзимэ продемонстрировал восемь томов китайского перевода «Рамаяны», которые я ему подарил. Он тепло отозвался о моей работе, сказав, что на протяжении ста лет в мире был только один полный перевод «Рамаяны» на иностранный язык – английский. Моя работа стала вторым переводом, теперь уже на китайский язык, а это без сомнения даст японским литераторам объемный материал для размышлений.

То есть оценка моей работы японским профессором была совершенно противоположной оценке Вальдшмидта, но я не расстроился и не возгордился ни от одного из высказанных мнений. Мне известна значимость перевода этой книги, знаю я и о его недостатках. Чрезмерные объемы исследовательских работ, которые я уже обязался выполнить, вряд ли позволят мне вновь взяться за такой масштабный труд. Так неужели моя история с зарубежной литературой завершается? Вовсе нет. В настоящее время я размышляю о двух проектах: первый – перевести некоторые стихи из «Ригведы», а второй – прочитать несколько древнеиндийских книг по теории литературы. Я осознаю важность роли зарубежной литературы для развития духовной культуры нашей страны. Очевидно, что китайские исследования в этой области ожидает масштабный рост. И как бы много у меня ни было другой работы, как бы разнообразны ни были мои интересы, совершенно отказаться от иностранной литературы я не в силах.

31 мая 1986 года