Взгляды, которые я хотел бы изложить сегодня, я обдумывал и формировал долгие годы. Претендовать на истину в последней инстанции я не собираюсь, но все же хочу поделиться своими размышлениями, уповая на то, что кому-нибудь они все же пригодятся.

Сначала поговорим о повышении уровня теоретических исследований зарубежной литературы.

На мой взгляд, прежде всего следует развивать исследования теории марксизма-ленинизма. С этим учением я познакомился уже после образования КНР. Боюсь, что, как и многие другие интеллигенты, марксизм-ленинизм я изучал не практически, а теоретически. Тем не менее, изучив историю развития общества от первобытного к коммунистическому, я ясно осознал, что, каким бы затруднительным ни было положение социума, наступление коммунизма неизбежно. История развития общества дала мне понять, что этот путь верный и обусловлен наукой, а осуществление конечной цели является лишь вопросом времени.

Огромное впечатление на меня произвел «Капитал», также я познакомился и с политической экономией марксизма, которая показалась мне весьма убедительной. Надо сказать, что в Новом Китае невозможно изучать литературу в отрыве от изучения марксистско-ленинской теории, от ее классических произведений. Взять, например, «Письма без адреса» Г.В. Плеханова: его мысли о том, что искусство – это орудие классовой борьбы, показались мне весьма разумными. Но, пожалуй, если бы В.И. Ленин не признал идеи Плеханова, боюсь, тот не занял бы своего нынешнего положения. Я всем настоятельно советую прочитать эту книгу.

Также неплохой и вполне резонной мне кажется теория литературы немецкого философа Франца Меринга[227]. Считаю уместным выдвинуть своим читателям и себе самому такое требование: нам следует больше изучать марксистско-ленинскую теорию литературы! Те, кто ее не читал, должны приступить без промедления, а те, кто уже знаком с ней, пусть перечитают, поскольку теоретические книги очень сложно понять с первого раза.

Другой вопрос, который меня занимает, – это китайская теория литературы. Она имеет очень давнюю историю и высокий уровень развития. Благодаря своей аргументированности она сформировалась в независимую систему, одну из четырех древних цивилизаций. Трудов по китайской теории литературы существует великое множество, отмечу здесь «Историю китайской литературной критики» Го Шаоюя и «Историю китайской литературной критики» Ло Гэньцзэ. Товарищи также могут прочитать избранные древнекитайские сочинения по литературной теории и критике, составленные господином Го. Отдельно порекомендую «Историю критики китайской теории литературы и искусства» Минь Цзэ – этот автор еще не стар, да и книга его не такая объемная, как труд господина Го, но изложение текста в ней систематизировано, а предмет подан очень четко. По мнению господина Чжу Гуанцяня, особенность этой книги еще и в том, что она написана в нетипичном для китайца стиле. На мой взгляд, это комплимент и характеристика некоего развития, ведь если бы Минь Цзэ писал так же, как старшее поколение, то это значило бы, что никакого прогресса нет. А так налицо историческая закономерность. Это ведь так очевидно – мы не можем позволить себе рассуждать, как старуха Цзю-цзинь[228], ведь такие мысли не позволяют рассмотреть реальный мир. В то же время не стоит опасаться, что молодые товарищи без усилий превзойдут старших; а тот, кто говорит, что моложе меня, а потому без усердия превзойдет, тот просто набивает себе цену и в дальнейшем ни в чем не преуспеет!

Но вернемся к книгам. Всем, кому интересна литературная критика, следует обязательно почитать древнекитайские сочинения: «Рассуждение о литературе» («Луньвэнь») из трактата «Рассуждение о классическом» («Дяньлунь») Цао Пи, «Оду изящному слову» («Вэньфу») Лу Цзи, «Категории поэтических произведений» («Ши пинь») Сыкун Ту эпохи Тан. А особенно я рекомендую к прочтению «Разные суждения о поэзии жанра цы» Ван Говэя. Они состоят из коротких текстов, в каждом из которых излагаются мысли о теории литературы и искусства. Также огромной славой во всем мире пользуется «Резной дракон литературной мысли» («Вэнь синь дяо лун») Лю Се. Этот трактат наиболее тщательно изучали японцы, а из китайских исследователей старшего поколения я могу отметить господина Ян Минчжао из Сычуаньского университета и господина Фань Вэньланя, историка. Есть и молодые исследователи, такие как Ван Юаньхуа. Он отправил мне свою замечательную работу «О создании „Резного дракона литературной мысли“», которая напомнила мне труд Минь Цзэ, возможно, потому эти авторы примерно одних лет, оба живо интересуются современной литературой и пишут совершенно иначе, нежели «старая гвардия». Ван Юаньхуа представил свои взгляды на «Резного дракона литературной мысли» в минувшем году на международном форуме в Японии, чем прославил нашу страну. Содержание и основные теоретические пункты «Резного дракона…» очень нелегко объяснить, для этого потребуются усилия нескольких поколений исследователей.

Иной вопрос – западная теория литературы. Принято считать, что в ее основу легли труды Платона и Аристотеля, но на самом деле ее зарождение произошло гораздо раньше. В книге «История западной эстетики» Чжу Гуанцяня рассматривается Древняя Греция и в качестве примера приводятся труды Пифагора, который был не только математиком и естествоиспытателем, но и теоретиком литературы. Весьма примечательно, что он рассказывал о литературе с позиции точных наук. После него так же поступали Платон и Аристотель, о чем всем известно. На мой взгляд, «История западной эстетики» господина Чжу полезна для прочтения и совсем не сложна для понимания. Также полезны книги Минь Цзэ или господина Го Шаоюя по китайской литературной критике, которые помогут постичь оба направления – и восточное, и западное.

Конечно, наш путь иной, чем у Греции. По моему мнению, в Греции с самого начала теории литературы уделялось много внимания, а у Аристотеля были и другие многочисленные теории, поскольку именно естественные науки тесно связаны со всей его философской системой. Пожалуй, всем известна его теория драмы. Древние греки всегда придавали большое значение трагедии и комедии. По знаменитой теории Аристотеля, трагедия может очистить мысли и душу человека. Его методы анализа произведений отличаются от методов наших ранних литературных критиков, включая Лю Се, автора «Резного дракона литературной мысли».

Китайская теория литературы не слишком детальна, она позволяет читателю составить собственно впечатление. Выходит, что на Западе больше внимания уделяли анализу, в Китае – обобщению. Затем, в эпоху Тан, появились рассуждения о поэзии, особенно примечательны, на мой взгляд, «Категории стихов» («Ши пинь») Сыкун Ту, где лирика подразделялась на двадцать четыре категории (двадцать четыре «предела»). Впоследствии многие, говоря об изяществе стиха, цитировали Сыкун Ту:

Эти слова известны всем, и в нашей литературной критике мы должны подражать этому высокому и с точки зрения формы, и с точки зрения духа идеалу. Китайская литературная критика с большим вниманием относится к изяществу, к красоте стиха. Западная литературная критика, начиная с Древней Греции и далее, во времена Средневековья и Возрождения вплоть до современности, развивалась систематически, но совсем не так, как наша. Например, в «Категориях стихов» Сыкун Ту сплошь отражены впечатления: выразительность и сочность, сдержанность, отточенность, изысканность, широта, иносказательность стиха. В истории китайской литературной критики некоторые выступали за «изящество стиха», другие – за «одухотворенность», оперируя этими понятиями в оценках произведения. Ван Фучжи утверждал, что в стихотворении важнее всего «чувственность». Ван Говэй в «Разных суждения о поэзии жанра цы» говорил о «пределах», утверждая, что они характерны для хороших стихов, а плохие им не соответствуют. Если бы мы не познакомились с европейско-американской теорией, я бы нисколько не сомневался в ясности наших понятий, но теперь думаю, что объяснить их будет довольно трудно. Как передать, что вкладывается нами в слова «выразительный и сочный», «душа», «изящество стиха», «предел», ведь это толком не перевести и на современный китайский…

Ван Говэю также принадлежит понятие «отделенности и неотделенности». Впечатление «неотделенности» может остаться только после прочтения по-настоящему хорошего стихотворения. Вот, например, строка «У пруда вырастают весенние травы» из стихотворения Се Линъюня. Ван Говэй полагал, что в ней есть «неотделенность», поскольку стихотворение можно понять сразу, нет никакого отчуждения от строки, непонимания. «Отделенность» же появляется, когда о весенней траве говорят с помощью устоявшегося выражения «пруд семьи Се». Весенняя трава упоминается иносказательно, о ней не говорится прямо, это и есть «отделенность». Конечно, ведь в употреблении устоявшихся выражений нет ничего выдающегося, их использование – это и есть абсолютная «отделенность». Все эти термины, включая приведенные в «Категориях стихов» Сыкун Ту, очень трудно объяснить. Мы, китайцы, понимаем их мгновенно, но если нас спросят о сути, то наступит некое замешательство.

Именно поэтому объяснять китайскую теорию литературы необходимо логическим языком, не прибегая к образам. В Древнем Китае, начиная с эпохи Поздней Хань и в особенности во времена Южных и Северных династий, суждение о человеке выносили в соответствии с его образом, например, «подобный только что поднявшемуся из воды лотосу». Но известно ли вам, каков только что поднявшийся из воды лотос? Он хорош или плох? Однозначного ответа на это нет. Метафоры предоставляют вам образ, вы его принимаете, и он оживает в ваших мыслях, постепенно становясь зримым. Согласен, это кажется немного странным. Мы все понимаем, что такое только что поднявшийся из воды лотос, но у каждого может быть свое собственное восприятие этой формы, своя, так сказать, мысленная обработка.

И, конечно, в стихах особое внимание уделяется изяществу слога. Ли Бо и Ду Фу – великие поэты, их произведения очень отличаются, и авторство узнается буквально по первой строке. В то же время объяснить словами эту разницу весьма непросто. Общее представление дается с помощью таких слов, как «выразительный и сочный», а далее читатель уже сам должен анализировать услышанное. Такие особенности, сохранившиеся у нас, западная литературная критика выразить не может. Однако, сказав это, необходимо отметить и то, что наша литературная теория довольно общая и пытается охватить все разом.

Так как же нам усвоить марксистско-ленинскую теорию литературы и искусства, китайскую теорию литературы и западную теорию литературы? Ведь если получится это сделать, мы окажемся одной из самых передовых стран в мире! Пожалуй, тут будет уместно сравнение китайской и западной медицины. Первая в лечении болезней пользуется традиционными методиками, например, иглоукалыванием, но она основана на эзотерических учениях, принципы которых сложно постичь. Я ни в коем случае не говорю, что китайская медицина ненаучна, поскольку она неоднократно доказывала свою состоятельность. Я имею в виду, что следует объяснять китайские концепции, а это возможно только при повышении теоретического уровня. Надеюсь, многим доведется прочесть, например, «Разговоры с Гёте» Иоганна Петера Эккермана, который, будучи секретарем Гёте, общался с писателем каждый день, составлял записи, а после оформил их в полноценную книгу. Эккерман привел пример: однажды Гёте показал ему написанную маслом картину, спросив, нравится ли она ему. Секретарь ответил, что картина прекрасна, это великое произведение. Гёте спросил, нет ли в картине чего-то вызывающего вопрос. Эккерман ответил, что не замечает ничего подобного. На заднем плане было нарисовано солнце, а в центре находилась фигура человека. Гёте сказал, если солнце сзади, а человек здесь, где же должна быть тень? Если солнце там, а человек в центре, то тень должна падать в сторону зрителя, не так ли? Так, подтвердил Эккерман, значит, тень нарисована неверно. Гёте спросил, так почему же вы не заметили ошибки? Толкование Гёте относительно этого случая необязательно правильно. Оно словно утверждает: великий художник может изменить природу, и мне кажется, в этом есть смысл. Философия Гёте очень интересна, он полагал, что художник нарисовал нечто противоречащее законам природы и ввел вас в заблуждение, однако ошибки вы не заметили, так не великое ли это произведение? К сожалению, нельзя сказать, что каждое великое произведение таково. Надеюсь, что товарищи прочитают «Разговоры с Гёте», этот текст можно рассматривать как художественный. Также следует прочитать «Лаокоона» и «Гамбургскую драматургию» Готхольда Эфраима Лессинга[230], труды Генриха Гейне о романтизме и произведениях Виктора Гюго, а по возможности – книги других великих литераторов, входящих в единую, родственную древнегреческой теорию литературы. Эти авторы были идеалистами, но с их сочинениями нужно ознакомиться. На Гёте, например, навешивают ярлык абсолютного идеалиста, но я полагаю, что это ошибочно. Так, изучая растения, он обнаружил, что и цветок, и лист происходят от одного органа, мы же всю жизнь смотрим на цветы, не задумываясь об их связи с листьями.

Кроме уже названных книг, товарищи могут также почитать, что говорил о литературе и искусстве М. Горький. Это чтение совсем не утомительно, то есть, например, если вы устали, возьмите томик Горького – просто снять усталость и углубить свои знания.

Есть одна загадка, о которой пятьдесят лет назад говорил господин Чжу Гуанцянь на лекциях по психологии литературы и искусства: «Почему что-либо красиво?» Марксистско-ленинская теория, похоже, не касалась этого вопроса. Нужно просто принять, что в мире есть и красота, и уродство, а мы исследуем язык и культуру, обладая лишь простейшей способностью к оценке. Пятьдесят лет назад в Европе работала группа ученых, исследовавших психологию литературы и искусства – они пытались найти объяснение красоте. Верным ли оно в итоге оказалось – дело спорное. Приведу пример, как в Америке выбирают актрис для фильмов: из дерева вырезают человеческий силуэт и просят девушку встать внутрь. Если фигура не соответствует силуэту хоть немного, ей занижают балл, если девушка не помещается – вовсе не одобряют. С другой стороны, очень красив балет; а если бы он не был таким, никто не приходил бы его смотреть. В период разгула «банды четырех» подчеркивалась классовая линия, артистам балета надлежало происходить из крестьян и рабочих, но эта идея Цзян Цин не была жизнеспособной в долгосрочном понимании, поскольку деревенские девушки совсем не выглядели как звезды балета. Сельский тип красоты совершенно не такой – женщины из деревни обычно краснолицы и широки в кости, и в этом есть своя красота. Но если заставлять их делать пируэты, ничего хорошего из этого не получится, и тут уж классовую линию в жизнь не претворишь. Если вы отыщете старуху весом в триста фунтов и велите ей танцевать балет, никто не придет смотреть такое представление. Наш нынешний балет красив, а танец, исполненный старухой весом триста фунтов, – нет, и это факт.

Понятие «эмпатия» австрийского психолога Теодора Липпса означает перенос наших чувств на природу или материальный мир. Например, когда мы смотрим на движение облаков в небе, эта картина кажется нам красивой. Есть потрясающие природные объекты, например, Тайшань и Хуаншань. И пусть все это буржуазные теории пятидесятилетней давности, мы ведь можем о них поразмышлять! У меня нет ответа, почему что-либо красиво, пусть буржуазия ответит с помощью психологии. Теодор Липпс и Зигмунд Фрейд были врачами и чепухи не говорили. Я не разбираюсь в современных зарубежных течениях в теории литературы и искусства и думаю, что в преклонении перед ними мало пользы. С другой стороны, и абсолютное их отрицание – это путь в никуда. Нам следует разбираться в иностранных течениях, изучать их при любой возможности, и только после этого решать, что принять, а что нет. Такой путь мне кажется правильным.

Сейчас вошел в моду экзистенциализм, особенно среди молодежи. Однако совершенно неясно, что же конкретно под этим подразумевается. Порой кажется, что любителю экзистенциализма достаточно ухватить какую-то часть понятия. Но он совсем не прост! Сейчас появилось столько диковинных литературных течений, но я думаю, что лет через двадцать от многих из них и следа не останется, как не осталось многих доктрин, возникших после Первой мировой войны. Всему тому множеству современных веяний, включая учение «потока сознания»[231], ни в коем случае не стоит слепо доверять. Есть, например, «туманная поэзия»[232], которой лично я упорно сопротивляюсь. Те, кто пишут ее, на мой взгляд, почти мошенники, а те, кто читают, – просто кретины. Великая цель литературы – писать для людей произведения, которые можно понять, а если написанное непонятно, так может автору и писать его не следовало?

А что же индийская теория литературы? Ее история насчитывает более двух тысяч лет, и этот великолепный материал для изучения имеет уникальные особенности.

В индийской теории литературы драма неотделима от танца. Нет ни одного индийского фильма, где бы внезапно не зазвучала песня, которую обязательно сопровождает танец. На вопрос, отчего так происходит, индийцы ответят: у нас есть два условия для фильмов, первое – в фильме должны быть песни и танцы, иначе никто не купит билеты в кино, и второе – фильм должен быть длинным. Если он короче четырех часов, то это вообще не фильм.

У нас тоже есть подобные драматические произведения. Песня и танец сочетаются в шаосинской опере юэцзюй, а в пекинской опере цзинцзюй и хуанмэйской драме переплетаются стихи и проза. В Европе таких сочетаний нет. Однажды я побывал в европейской опере. У меня была программка с напечатанным либретто. Текста там было всего две страницы, содержание которых, на мой взгляд, совершенно не важно. Певцы повторяли одни и те же слова снова и снова, как в китайской драме «Маневр в пустом городе»[233], сюжет которой давно известен и пользуется неизменной популярностью уже несколько десятилетий. Да, пожалуй, ради сюжета стоит смотреть, например, «Хо Юаньцзя»[234]… Но следует отметить, что иностранные оперы, конечно, уделяют внимание звучанию и мелодии, равно как и наш «Маневр в пустом городе», в зависимости от того, кто поет.

Современный драматический театр Китая отличается от традиционного – он полон заимствований с Запада. Как-то раз я спросил у одного человека из театрального института, принимают ли крестьяне современный драматический театр, и тот в ответ покачал головой. Вот, например, простые граждане Пекина: большинству из них нравится хэбэйская музыкальная драма пинцзюй. Что до меня, то я вовсе не специалист по театральным жанрам, но порой и от дилетанта может быть польза – он способен увидеть проблемы, которые не видит специалист. Кстати, к таким проблемным моментам я отношу вопрос о том, есть ли в драматическом театре национальный характер.

Знаете, есть один очень забавный момент. Вот если бы вы пригласили меня в драматический театр, я бы предпочел поехать на автобусе, ведь там каждый человек – актер, отлично вошедший в роль. Один ругается, другой беседует, третий смеется, и все это куда реалистичнее, чем на театральной сцене! Конечно, это несколько одностороннее наблюдение.

Вернемся к литературе. В целом я считаю, что с точки зрения теории литературы Индии кое-чего не хватает, но нельзя отрицать и некоторых весьма интересных деталей. Так, в книге по теории литературы есть пример – слово, которое переводится как «хижина на реке Ганг». У него целых три смысла: первый – формальный (хижина может стоять только на берегу и не может находиться на поверхности реки); второй – расширенный (хижина находится на реке Ганг); и третий – скрытый (священный покой, поскольку река Ганг священна, а хижина символизирует покой). Последняя трактовка – наивысшая, она напоминает китайское понятие «скрытого смысла». Европейцы о таком не говорят или не придают этому значения. Мы же в Китае говорим о «вкусе» языка. Речь о ситуации, когда говорящий не рассказывает что-то напрямую, но вкладывает особое потайное значение, которое долго оттачивает перед тем, как сказать. Это чувство похоже на то, как маслины оставляют сладкое послевкусие. В этом Китай и Индия похожи.

Следующий вопрос – проблема китайского языка. Надеюсь, товарищи будут осваивать древнекитайские тексты. Присутствующие здесь молодые люди изучают зарубежную литературу, но и в этой области не обойтись без базовых навыков китайского. Поэтому нужно выучить наизусть двести старых стихов ши и цы и запомнить несколько десятков древних сочинений. Не хочу никого пугать, но очень трудно написать сочинение, которое обладало бы каким-либо литературным изяществом, не зная того, о чем я только что сказал. Надеюсь, что это понятно каждому. Нужно читать больше классических литературных произведений, особенно романов. Советую всем «Неофициальную историю конфуцианцев», которая по языку не уступает китайскому классическому роману «Сон в красном тереме». Лично я прочел его семь раз. Такие книги достойны этого. В «Избранном» Дэн Сяопина говорится о литературной выразительности перевода. Если хороший оригинал в вашем переводе теряет изящность, вы тем самым обижаете автора. Критические статьи нужно писать логично, но с долей литературной элегантности. Выразительная сила «Неофициальной истории конфуцианцев» очень велика, а язык достигает совершенства. Для описания незабинтованных ног бедных трудящихся женщин там используются слова «две крупные ступни» (大着一双脚). Слово «крупный» (大) здесь очень подходит, никакое другое его не заменит. Так не нужно ли и нам, исследователям зарубежной литературы, сделать наши тексты выразительнее? Идеологических заимствований в иностранной прозе и поэзии делать не следует, но художественные приемы – это совсем другое дело. Например, нам стоит обратить внимание на средства выразительности в «Рамаяне».

Также я хочу затронуть сегодня вопрос о важнейшей роли иностранных языков. В наше время знать лишь один язык недостаточно – чем больше языков вы выучите, тем лучше. Прежде всего нам необходим английский, сейчас это язык мирового общения. Маленький пример: всем известно, как немцы гордятся своей культурой и знаниями, в музыке у них есть Бетховен, в литературе – Гёте, в естественных науках – множество известных имен. Так вот, когда я ездил в Германию в 1981 году, мой 86-летний учитель, один из мировых авторитетов в области санскрита, подарил мне несколько книг на английском! Не увидь я это собственными глазами – никогда бы не поверил. Сегодня даже немцы признают, что английский язык завоевал ведущие позиции. Книги, написанные на немецком, не прочитают ни в Африке, ни в Индии, но книги на английском облетят весь мир. Надеюсь, товарищи будут изучать иностранные языки, и в первую очередь – английский.

Кроме того, не стоит забывать о знаниях! Нельзя заниматься литературой без обширных познаний в истории, географии, культуре, экономике и общественном устройстве изучаемых стран. Не буду много говорить об этом.

Далее, необходимо разбираться в науке и технике. Товарищам следует подучить математику, чтобы полноценно использовать компьютеры. Сейчас этот вопрос стал одним из самых насущных. Конечно, сам я уже стар, и мне трудно научиться этому, да у меня и нет такого стремления, но молодым это просто необходимо. Однажды в Пекинском университете проводили литературный форум, и один товарищ принес книгу по литературной критике, очень толстую и сплошь заполненную математическими формулами. Хань Суинь тогда сказал мне: «Сейчас тому, кто занимается в Китае литературой, без компьютера не обойтись». В Америке компьютеры – вполне обычное явление, у каждого есть компьютер, и это очень удобно. Мне известно, что во Внутренней Монголии весь текст монгольской версии «Сокровенного сказания монголов» внесли в компьютер, и теперь ученым очень легко исследовать грамматику этого произведения. Мы же до сих пор при поиске источников нагромождаем друг на друга библиотечные карточки. На компьютере достаточно нажать на кнопку, чтобы за пять минут нужный источник появился перед вами. После Второй мировой войны человечество стремительно развивалось, в естественных и социальных науках также произошел бурный подъем, а Китай отстал от мира. В начальный период после образования Китайской Народной Республики наша экономика была намного лучше японской. Япония ведь тогда полностью находилась в руинах. А что же теперь? В 1946 году я покинул Германию. Тогда она была в абсолютно безнадежном состоянии. Несколько лет назад я снова побывал там и увидел, какие огромные, небывалые перемены произошли с этой страной. Мы же пока сильно отстаем. Сейчас в центре господствует совершенно верный настрой, что нужно развиваться в четырехкратном темпе. Необходимо осознать: если мы не отвечаем требованиям мировой обстановки, то отстаем, а отстающих не щадят. Нам спешно нужно догонять тех, кто ушел далеко вперед. Надеюсь, наша молодежь будет ценить каждую секунду, а не думать только о том, как бы получше обставить собственный дом. Мой дом, кстати, весьма прост, но не буду лукавить, я и сам не против обустроить его по возможности хорошо. Однако не нужно сегодня приобретать все важные для семьи и дома вещи, чтобы завтра разлечься на диване. Некоторые говорят: «Время – деньги». Я говорю: «Время – это жизнь». Не обращайте внимания, что я старше некоторых из вас на пятьдесят лет, ведь годы проходят мгновенно. Если сейчас не прикладывать усилия, то в будущем, весьма вероятно, придется раскаяться. Недаром говорят: «Кто не учится смолоду, тот сожалеет в старости». Сейчас я немного грущу, что в детстве старался не так, как стараюсь теперь. Я очень усерден, но я уже стар. Товарищи, вы непременно должны дорожить временем! Советую вам повесить в ваших комнатах дощечки с надписью: «Болтать не дольше пяти минут».

Сегодня я сказал очень много, обращаясь к молодым товарищам. Прошу прощения за то, что, пользуясь своим возрастом, наговорил столько слов. Прошу вас высказывать вашу критику.

7 мая 1984 года

Примечание

Изложенные выше взгляды я формировал многие годы на основе собственных наблюдений. Я неоднократно высказывал их в разных учебных заведениях, однако никогда не записывал полностью. В этот раз я выступал в Шанхайском институте иностранных языков, также не опираясь на письменный черновик и даже без подробных тезисов. Приведенный текст записан на основе аудиозаписи моей речи. В нем сохранены мои оригинальные слова. Многие из начальных формулировок были недостаточно точны, иногда не слишком логичны. Я хотел бы переписать этот текст, но на это у меня нет времени. Потому я выношу его на суд читателей со всеми шероховатостями. Прошу принять лишь основное содержание этой лекции, впитать то, что вы посчитаете полезным и отказаться от того, что не ценно для вас. Также можно и критиковать то, что показалось абсурдным. Принимать критику я готов.

6 июня 1984 года