25 июня 1951 года в газете «Правда» была опубликована работа И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», следом за которой было напечатано несколько писем с обсуждением. Это заинтересовало не только ученых Советского союза но и исследователей из новодемократических стран. Все признают, что и сама статья, и письма имеют эпохальное значение, а их влияние будет беспрецедентно широким – Сталин не только наметил новые пути в языкознании, но и развил общие вопросы марксизма. Горячий отклик ученых на эту статью абсолютно оправдан.

Однако, что касается лингвистов, я думаю, что они и рады, и обеспокоены одновременно. Сегодня, когда все пребывают в смятении и нерешительности, Сталин наметил верную дорогу, избавил от путаницы, позволил увидеть перспективы исследований, к которым наконец-то стало можно двигаться семимильными шагами. Конечно же, это повод для радости. Но о чем же тогда можно беспокоиться? В своих статьях и письмах Сталин дал руководящие указания, но не изложил, каким должно быть новое языкознание, как оформить эту область научного знания в целостную систему. В нескольких коротких сочинениях подробного ответа на эти вопросы, к сожалению, нет. И вот теперь эта обязанность легла на плечи лингвистов всего мира.

Согласно исследованиям Н.Я. Марра[197], в языкознании можно выделить две школы. Первая использует метод исторического сравнительного анализа, это направление развивалось в течение многих лет в капиталистических странах; вторая – это «материалистическое» языкознание, так называемое новое учение о языке.

До публикации этой сталинской статьи отношения между обеими школами выглядели странно. Некоторые исследователи, например, были уверены, что они отличаются друг от друга, как огонь и вода. Я же полагаю такое сравнение неуместным и склонен называть его абсолютно ошибочным. Могу описать связь между ними поговоркой: «У трубки только одна сторона прогревается». Н.Я. Марр яростно нападает на «идеалистическое» языкознание, безостановочно высмеивает его, будто хочет перечеркнуть все достигнутое капиталистическими странами за сотни лет. Сам Сталин писал: «Н.Я. Марр внес в языкознание несвойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон, ведущий к голому и легкомысленному отрицанию всего того, что было в языкознании до Н.Я. Марра»[198].

Впоследствии приспешники Н.Я. Марра впали в еще большие крайности, одинаково обожествляя все его произведения – и плохие, и хорошие. Каждую новую книгу по языкознанию они непременно посвящали своему великому учителю и писали под его знаменем. Любой, кто возражал против воззрений Марра, назывался контрреволюционером, отстранялся от должности и попадал под репрессии. И так постепенно стал формироваться некий воинствующий строй, препятствующий развитию этой области науки. Приведу еще одну цитату Сталина: «Можно подумать, что до Н.Я. Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением „нового учения“ Н.Я. Марра»[199].

Но что же враги, против которых эти воинствующие лингвисты вели борьбу? Не знаю, как относился к ним сам Н.Я. Марр, но, похоже, мало кому из них вообще было известно об этой войне. В их сочинениях редко или вовсе не упоминается его имя, а тем более отсутствует критика в его адрес или отражение его нападок. Люди просто продолжали спокойно делать свою работу, использовали те же методы, к которым великие лингвисты прибегали на протяжении сотен лет. Ученики поступали так, как их учили учителя, полностью погружались в исследования в своей области, штудировали выбранные темы и по-прежнему выпускали статью за статьей, книгу за книгой.

Когда в СССР вторглись войска фашистов, один немецкий лингвист издал брошюру, в которой знакомил читателей с учением Н.Я. Марра. Конечно, это было сделано с недобрым умыслом – сам профессор там изображался шутом, а его «новое учение» называлось откровенной чепухой. Эта брошюра была написана с единственной целью – дискредитировать все научное сообщество советского государства, мол, если такие вот исследования считают наукой, то можно представить, в каком состоянии у них там находится все остальное. И отсюда тут же делался вывод, что священной обязанностью «высшей» арийской расы становится захват СССР. Однако все это никак не было связано с лингвистами классической школы, которых одинаково не волновали ни Н.Я. Марр, ни ученые, ругавшие его по приказу Гитлера.

У представителей этой старой школы были свои горести, связанные уже не с идеализмом, а с отсутствием новых материалов. Их несчастье заключалось в том, что они по собственной воле изучали уже полностью раскрытые темы.

Более ста лет назад Генри Томас Колбрук (1765–1837), Вильям Джонс (1746–1794), Франц Бопп (1791–1867) и другие ученые, опираясь на исследования санскрита, обнаружили родство между индоевропейскими языками. Так родился сравнительно-исторический метод, который успешно применялся на протяжении всего девятнадцатого столетия. На его основе были изучены почти все индоевропейские языки, среди которых стали находиться связи, о которых раньше никто и не подозревал.

Например, впервые прибыв в Индию в XV–XVI веках с торговыми и военными целями, европейцы пренебрежительно называли местное население «цветными» из-за темного цвета кожи. «Избранные богом» европейцы даже и представить не могли, что спустя столетия обнаружатся доказательства их родства с представителями так называемой низшей расы! Лингвисты XIX века доказали, что индийцы – братья европейцев, отделившиеся от них несколько тысяч лет назад. Для «избранных богом» европейцев в этом, конечно, было мало счастья, но факты оставалось только признать.

В первой половине XIX века в европейской науке господствовала теория, что санскрит – предок всех индоевропейских языков. Даже Карл Маркс говорил: «…мы с уверенностью можем ожидать <…> возрождения страны, которая является колыбелью наших языков, наших религий и которая в джате дает нам тип древнего германца, а в брахмане – тип древнего грека»[200].

Точка зрения ученых середины XIX века вполне понятна, однако для лингвистов важен в первую очередь собственно язык. В своих исследованиях они все больше учитывали морфологию, использовали сравнительный метод, изучали формирование корней и суффиксов, а также изменение грамматических норм. Огромный интерес вызывали также и фонетические изменения – в этой области были проведены самые тщательные исследования и достигнуты выдающиеся результаты. Одна за другой открывались закономерности фонетических изменений, например, закон Гримма, закон Вернера и прочие. Здесь, как мне кажется, есть некое сопоставление с естественными науками, которые тоже эволюцинируют по своим законам.

Во второй половине XIX века эти методы продолжили развиваться, и так постепенно была заложена основа общих принципов лингвистики. В то же время проводились широкие исследования разговорного языка и синтаксиса, который прежде упускали из вида. Многие принялись изучать даже неевропейские языки. Появилась целая плеяда талантливых ученых, первый среди них – Карл Бругман (1849–1919). Обобщив результаты всех своих исследований, Бругман написал «Сравнительную грамматику индоевропейских языков» в нескольких томах – великолепный труд! Данный этап ознаменовался невероятным подъемом лингвистики. Каждый ученый верил, что перспективы этого пути блестящие. И знаете, китайской грамматики, которая превзошла бы грамматику Ганса Георга Конона фон дер Габеленца (1840–1893), нет до сих пор.

Однако к началу двадцатого столетия постепенно свет сменился тьмой. Один за другим уходили в мир иной великие деятели науки: Карл Вернер – в 1896 году, Иоганнес Шмидт – в 1901, Генри Суит – в 1912, Фердинанд де Соссюр – в 1913, Карл Бругман – в 1919, Бертольд Дельбрюк – в 1922, Герман Пауль – в 1921, Герман Остхоф – в 1907, Вильгельм Томсен – в 1927, Вильгельм Штрейтберг – в 1925. Великий ученый Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф скончался в 1931 году, его научная деятельность пришлась по большей части на XIX век. Поколение молодых лингвистов было слишком малочисленно и не могло тягаться с ушедшими корифеями. Наука держалась лишь на нескольких ветеранах, таких как швейцарец Якоб Ваккернагель, немец Вильгельм Шульце или француз Антуан Мейе. Книг и статей по языкознанию издавалось все меньше, и качество их оставляло желать лучшего. Темы для исследований, вокруг которых проводились дискуссии, были мелкими и незначительными. Языкознание зашло в тупик.

Возьму для примера греческий язык – значительных трудов оказалось очень мало, ученые в основном выбирали какие-то узкие и пустые темы, собирали материалы, прежде обойденные вниманием, и писали статьи вокруг этого. Греческий перестал быть интересен, изучали в основном надписи на диалектах, а Гомера и авторов классических трагедий более не выбирали в качестве объекта исследования. Да и с санскритом было то же самое. В конце XIX – начале XX века возник интерес к Ведам[201], индийской классической литературе, грамматике, индийской философии – исследования в этой области проводили сразу несколько крупных ученых. Сейчас мало кто из европейских и американских санскритологов занимаются чем-то подобным, почти все они изучают основные буддийские каноны. Они учат китайский и тибетский языки для того, чтобы иметь возможность заниматься сравнительным изучением буддийских норм и правил по недавно обнаруженным буддийским свиткам. Так и в остальных областях языкознания. Небольшим примером может послужить иллирийский язык, из которого до нас дошло только несколько имен и географических названий, а также немногочисленные надписи на памятниках. Однако, несмотря на это, иллирийский язык стал объектом многих исследований, о нем написано несколько книг и немало статей. Вся область лингвистики индоевропейских языков клонилась к каким-то мелочам, утратила энергичность, потеряла творческий дух. Мы уже не слышим, чтобы кто-то открывал законы фонетического изменения, не читаем ярких произведений, все потускнело…

Теперь о моем собственном опыте, из которого можно увидеть, что старые лингвисты думают о своих исследованиях. Оказавшись впервые в Германии, я намеревался заняться исследованиями по сравнительному языкознанию индоевропейских языков, однако по традиции всякий, кто имел такое желание, должен был знать не меньше трех языков: санскрит, греческий и латынь. Я решил для начала изучить греческий язык, однако все никак не мог начать. Мне пришло в голову спросить у одного весьма авторитетного в немецких научных кругах лингвиста Эдуарда Германа, что он думает по этому поводу. Герман удивился и ответил, что, по его мнению, лучше не тратить силы на исследования по сравнительному языкознанию, поскольку перспективы этой науки весьма туманны. Материалы, с которыми все прекрасно знакомы, давно и неоднократно исследованы, они подобны костям, с которых уже обглодали все мясо, найти на них уже ничего невозможно. Без новых материалов эта область научного знания не будет развиваться. Но где же найти эти самые новые материалы? Старый ученый со вздохом покачал головой и добавил, что в деле лингвистических исследований есть только два пути: первый – изучение архаических индоевропейских языков, открытых в Центральной Азии, а второй – изучение азиатских языков, например тибето-бирманской языковой группы. В этих областях изучено немного, там еще можно найти что-то интересное. Таким был взгляд старого профессора на свой предмет, который он исследовал более пятидесяти лет.

Каковы причины такой точки зрения, кратко и не скажешь, но пару из них я готов обсудить. Во-первых, конечно, исследования всегда ограничивается скудностью материалов – без данных нельзя ничего добиться ни в одной науке, и лингвистика здесь не исключение. В начале XIX века, когда лингвисты впервые обнаружили родство между индоевропейскими языками, материалов было множество, всюду находились темы для изучения, будто перед исследователями вдруг распахнулись невиданные горизонты. В этой языковой семье нужно было изучать каждый язык, разбираться в основах фонетических и грамматических изменений, определять связи с остальными языками, благодаря чему можно было бы открыть, какие языки относятся к той же семье. Источников было так много, что они казались неисчерпаемыми. Ученые как будто поднимали целину: повсюду лежали плодородные земли, и нужно было лишь распахать их и посеять семена, чтобы вскоре там распустились цветы, а потом созрели плоды. В такой обстановке развитие лингвистики шло бурно – беспокоились о том, что не удастся исследовать все материалы, а не о том, что их не будет. Но, как говорится, ничто не вечно. Постепенно свежесть и новизна материалов терялись. Некоторые из них исследовались неоднократно. Если продолжить метафору с целиной, то распаханные когда-то земли уже были освоены, повсюду, даже в далеких уголках, незаметных простому человеку, росли деревья, травы и цветы. Удастся ли найти здесь свой кусочек земли тому, кто хочет посадить что-то еще?

Итак, отсутствие новых данных привело в начале ХХ века к объяснимому замедлению развития. Осталось лишь два направления, в которых еще теплилась жизнь – я говорю про хеттский и тохарский языки. А ведь крупные ученые XIX века в свое время и представить не могли, что эти два языка будут открыты. Но с появлением новых материалов в языкознание будто прилила свежая кровь, горизонты будто снова расширились. Научное сообщество увлеченно взялось за последние данные – от такой возможности не отказывался ни один лингвист. Буквально все, кто так или иначе занимался сравнительным языкознанием, прошлись по этим языкам хотя бы поверхностно, и поначалу создалось ощущение, что вот-вот наступит новый рассвет. Но на деле это был только один слабый луч света, и тьма по-прежнему оставалась тьмой. Новые материалы уже не могли спасти эту науку.

Вторая причина, на которую нельзя не указать, кроется в методологии. Лингвисты, изучающие индоевропейские языки, в основном пользуются так называемым сравнительно-историческим методом, применение которого в прошлом действительно было очень широко. Сталин писал так: «…сравнительно-исторический метод, несмотря на его серьезные недостатки, все же лучше, чем действительно идеалистический четырехэлементный анализ Н.Я. Марра, ибо первый толкает к работе, к изучению языков…»[202]. Я считаю, это очень важное критическое замечание.

Лингвисты XIX века, пользуясь сравнительно-историческим методом, обнаружили родство между языками индоевропейской семьи, определяя скорость их развития и степень взаимосвязи (близкое или дальнее родство). Знаменитые законы фонетических изменений были открыты также благодаря сравнительно-историческому методу. Например, на санскрите «отец» будет Pitr, на древнеиранском – Pita, на греческом – Pater, на латыни – patar, на готском – fadar, на немецком – Vater, на английском – father; «мать» на санскрите – mātr, на греческом – māter, на латыни – mater, на русском – мать, на немецком – Mutter, на английском – mother; «брат» на санскрите – bhrātr, на древнеиранском – brātar, на греческом – phrater, на латыни – frater, на готском – brothar, на русском – брат, на немецком – Bruder, на английском – brother. Даже не разбираясь в лингвистике, можно заметить связь между этими языками.

При более внимательном рассмотрении можно обнаружить феномен фонетических изменений. Например, почему немецкие «tt» и «d» перешли в английское «th»? После того, как было собрано достаточное количество подобных примеров и были сформулированы законы фонетического изменения.

Однако при всем вышесказанном, у сравнительно-исторического метода есть свои недостатки. Прежде всего, следует учитывать, что этот метод применим лишь в определенных границах – внутри одной языковой семьи. Это необязательно должны быть индоевропейские языки, многие ученые применяли его к языкам, не относящимся к индоевропейской семье, и достигали прекрасных результатов. Отличный пример – «Сравнительная грамматика семитских языков» немецкого лингвиста-арабиста Карла Брокельмана, который применял сравнительно-исторический метод в изучении семитских языков и написал этот труд на основе своих исследований.

Но, к сожалению, не все языки мира относятся к одной и той же языковой семье, а поэтому опираться только на сравнительно-исторический анализ невозможно. Лингвисты прошлого века, помимо использования этого метода, также располагали многочисленными материалами, благодаря чему и достигли хороших результатов в своих исследованиях. Они очень подробно изучили интересовавшие их вопросы, может быть, порой даже чересчур вдаваясь в детали. А в XX веке стало очевидно, что двигаться дальше некуда – перед исследователями оказалась непреодолимая стена. Такие лингвисты, как, например, уже упомянутый мной Э. Герман, обладавшие тонким чутьем и пониманием предмета, осознали, что, если придерживаться старых методов, то у их науки нет будущего.

Но надежда все-таки теплилась. Н.Я. Марр был твердо уверен, что нашел новый путь, но теперь-то мы знаем, что это направление было ложным. Марр усердно трудился несколько лет, но создал лишь «воинствующую» школу. Его последователи были уверены, что материалистическая наука о языке единственно верная, и совершенно искренне гордились ее основоположником – советским ученым. Но тупик оставался тупиком, еще более непроходимым, чем «идеалистическая» наука о языке. И тем актуальнее звучат слова Сталина: «Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь»[203].

Итак, по старому пути идти некуда, но и подход Марра совершенно неработоспособен. Как же преодолеть этот кризис? Нужно искать способ внедрить марксизм в языкознание[204]. Это и есть новая задача лингвистов всего мира.

Сталин уже обозначил для нас это направление. В нескольких статьях и письмах он дал принципиальные указания, отметив, что язык не является надстройкой на базисе, не имеет классовости; основа языка – грамматический строй и словарный фонд. Однако, какими бы ценными эти указания ни были, они – лишь фундамент, заменяющий новое учение о языке. А как на этом фундаменте возводить новый дом – вот задача для лингвистов, решение которой займет не один день. Работать нужно всем вместе, и каждая сторона должна вносить свои замечания, чтобы достойно справиться с поставленной целью. Но прежде всего необходимо снова критически изучить старую лингвистику, отметить, что в ней стоит принять и перенять с точки зрения материалов, методологии и выводов. С той же целью еще раз нужно проштудировать теорию Марра, поскольку, несмотря на серьезные недостатки марризма, Сталин так говорит о ней: «У Н.Я. Марра есть отдельные хорошие, талантливо написанные произведения, где он, забыв о своих теоретических претензиях, добросовестно и, нужно сказать, умело исследует отдельные языки. В таких произведениях можно найти немало ценного и поучительного. Понятно, что это ценное и поучительное должно быть взято у Н.Я. Марра и использовано»[205].

То есть полностью исключать теорию Марра не следует, нужно отнестись к ней с должным вниманием.

Я мало знаю о лингвистике, как старой, так и новой, но уж коль скоро взялся рассуждать об этом, то возьму на себя смелость, невзирая на собственное невежество, изложить некоторые незрелые измышления и представить их на рассмотрение специалистам по новому языкознанию.

Начать хочу с проблемы основной отправной точки. Опять приведу цитату Сталина: «…главной задачей языкознания является изучение внутренних законов развития языка…»[206]. Также он писал: «Язык относится к числу общественных явлений, действующих за все время существования общества. Он рождается и развивается с рождением и развитием общества. Он умирает вместе со смертью общества. Вне общества нет языка. Поэтому язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка»[207].

Эти слова многое объясняют, но лингвисты прошлого не использовали такой подход, поскольку абсолютно не понимали, что такое исторический и диалектический материализм, равно как не знали и путей развития общества. Они часто обособляли язык и, изучали вне социального контекста, игнорируя их взаимное влияние. Конечно, выводы не могут полностью удовлетворить современных исследователей. Сейчас нужно изучать язык и наблюдать за ним с точки зрения исторического материализма, чтобы понять, можем ли мы связать его внутренние законы с этапами развития общества.

Также я хотел бы коснуться теории праязыка с точки зрения сравнительно-исторического метода.

Первым реконструировал праиндоевропейкий язык немецкий лингвист Август Шлейхер и даже рискнул написать на нем небольшую басню. После Шлейхера и другие лингвисты занимались праязыком, но басен не писали, а, напротив, относились к предмету с максимальной серьезностью и даже отдельные слова реконструировали с величайшей осторожностью. Но что можно сказать точно – никто более не сомневался в существовании такого праязыка, поскольку сравнительно-исторический метод вел к единственно возможному выводу. И если бы лингвисты не выдвинули сначала гипотезу о его существовании, то закономерности фонетических изменений оказались бы бессвязными, а феномен присутствия их в каждом языке объяснить было бы невозможно. Разве кто-то встречался с таким языком? Разве после него остались какие-либо следы? Надписи или литературные памятники? Ничего подобного! Никто никогда не сталкивался с подобной иллюзорной вещью.

А вот Марр всеми силами противостоял теории о праязыке, да и Сталин, похоже, ее не одобрял, но родство между языками признавал. По его мнению, изучение этого родства «могло бы принести языкознанию большую пользу в деле изучения законов развития языка»[208]. Боюсь, некоторые спросят: если предположить, что никакого праязыка не существовало, как тогда складывалось это самое родство? Почему один язык настолько схож с другим по грамматическому строю и словарному фонду или почему у двух языков есть нечто общее? Полагаю, эти вопросы придется исследовать с помощью сравнительно-исторического метода, учитывая, однако же, все его достоинства и недостатки. Все это требует тщательного изучения и долгих размышлений.

Наконец, стоит обсудить «переход от одного к множеству или от множества к одному», то есть развился ли один язык из нескольких или несколько – из одного? Этот вопрос неотделим от теории праязыка. Индоевропейская школа признает его существование, а следовательно, и развитие из него множества других, а это значит, что все существующие мертвые и живые индоевропейские языки имеют общего предка. Марр яростно оспаривал точку зрения индоевропейской школы, хотя эти лингвисты и не отрицали, что язык впитывает многочисленные заимствованные слова. Например, английский язык относится к германской ветви индоевропейской языковой семьи, однако в нем немало заимствований из латыни и французского. Никто не сомневается в этом факте и не считает его странным. Некоторые даже утверждают, что в мире нет ни одного «чистого» языка без заимствованных слов. По этой причине нападки Марра выглядят бесцельными. Интересно, а что если нет вообще никаких «чистых» языков, если во всех языках присутствуют заимствования, зачем же тогда изучать принадлежность языка к определенной семье или группе? Если в английском, выбранном для примера, столько заимствований из латыни и французского, то как понять, что он относится к германской ветви? Думаю, можно прибегнуть к формулировке Сталина: «мы определяем принадлежность языка обычно на основе его грамматического строя и словарного фонда»[209]. Если языки схожи с этой точки зрения, тогда можно установить родство между ними. Так, в персидском очень много арабских слов, и это никак не влияет на принадлежность персидского к индоевропейской языковой семье. Как бы то ни было, я лишь грубо наметил эту проблему. Здесь также требуются исследования и размышления.

Повторюсь, я не силен в языкознании, как новом, так и старом. Мои мысли, изложенные выше, весьма незрелы, и потому-то я и записал их, ведь мои заметки могут стать поводом для начала дискуссии. Одно мне совершенно ясно – на нынешнем этапе языкознание не может развиваться по-старому. Сталин задал главное направление, а двигаться лингвистам всего мира по этому пути придется уже самостоятельно.

11 января 1951 года