Я изваял не птицу, я изобразил полет.

«Ты когда-нибудь сам видел фей?»

«Только раз, – утверждает он, – во сне. Они раз за разом крутили хоровод на лесной поляне. А ты знаешь, что мне показалось самым интересным?»

Он замолк для усиления впечатления от своего открытия.

«Все они носили прекрасные синие платья, как те, что надевают цыганские девушки!»

Ахмед Энгур родился на острове Ада-Кале в самой середине напоминающей змею линии зигзага, где Дунай совершает поворот после преодоления узости Железных Ворот. Он влюбился в жительницу этого острова и женился на ней в 1967 году, то есть за год до уничтожения Ада-Кале. Его отец переехал сюда из Боснии.

«Ада-Кале выглядел очень красивым местом. Ярче всего мне запомнились фрукты… и наводнения; часто улицы весной находились под паводковыми водами… До сих пор мне снится, как я плыву на лодке на этот остров, как ступаю на его берег и прогуливаюсь по нему пешком. Наплывают воспоминания о том, как я прогуливался по Ада-Кале в том его прежнем виде, сохранившемся в моем сознании».

Наш разговор происходит во дворе его дома, а его жена Миоара варит нам кофе по-турецки. Как и подавляющее большинство бывших обитателей Ада-Кале, эта семья принадлежит к потомкам турок. Один только булочник чис лился румыном. Ада-Кале с его мечетью и минаретом, его древней крепостью (само его название переводится как «крепостной остров»), а также охранной грамотой, выданной правителями Османской и Австро-Венгерской империй, представлялся неким ценным памятником старины. Размером меньше двух километров в длину и 300–400 метров в ширину, этот остров находился в руках турок с XIV по XX век с перерывом на двадцать лет в 1718–1739 годах. Этих двух десятилетий австрийцам вполне хватило для восстановления и укрепления симпатичной кирпичной крепости, стоявшей, возможно, на фундаменте римской цитадели и обеспечивавшей турецкому гарнизону контроль над движением по Дунаю в обоих направлениях. На Берлинском конгрессе 1878 года, когда Сербии предоставили государственную самостоятельность, Болгарии отказали в статусе ведущей балканской державы, Румынии даровали Северную Добруджу, зато об острове Ада-Кале просто позабыли из-за его мелкого размера³. Он оставался турецкой территорией, даже когда левый берег Дуная вернули под контроль Румынии. В конечном счете этот остров все-таки достался румынам, он за ним сохранилась его особенность с собственным микроклиматом, с собственным инжиром и гранатом. Больше всего этот остров привлекал детей, полюбивших здешнее фисташковое мороженое. Здесь снимали художественное кино, и Ахмед помнит, как пил самогон с одним знаменитым актером. «Я выпивал рюмку, а он уже успевал опрокинуть три». Ахмеду поручили охранять съемочное оборудование на протяжении всей экспедиции кинематографистов по их местам. «Мне даже заплатили!»⁴

До одиннадцати лет Ахмед посещал начальную школу на острове, а потом его отправили в школу-интернат, находившуюся в городе Оршова на берегу Дуная. Когда умер отец Ахмеда, родственники больше не могли себе позволить расходы на его пребывание в интернате; Ахмед перешел в другую школу, но потом бросил и ее. «Не можешь учиться в школе – иди учись работать веслом, ведь на твоем острове всегда найдется работа для тех, кто умеет обращаться с веслом», – сказали ему в школе. Таким образом, первое его доходное занятие состояло в том, что он перевозил на лодке детей в школу, которую сам больше не посещал, утром и назад домой после обеда. «Рейс занимал десять минут, с подъемом воды – немного больше. Главное дело заключалось в том, чтобы держаться как можно ближе к берегу, а потом пересекать течение в самом узком месте протоки». Со своим другом – сыном имама – он ради забавы снабдил свою весельную лодку парусом, и она стала первым на острове парусником. «Мы переплывали с одного острова на другой или между берегами, а также просто вверх и вниз по течению Дуная на румынской стороне в соответствии с требованиями сотрудников пограничной службы». У Югославии с социалистическим блоком сложились напряженные отношения, и свобода передвижения жестко ограничивалась. «Нас сторожили не хуже, чем узников колонии, как будто мы могли сбежать из Румынии», – вспоминает Миоара. Им предписывалось возвращаться на свой остров не позже восьми часов вечера. Она помнит забор из колючей проволоки, тянущийся вдоль берега, и солдат с винтовками. Каждый раз при возвращении на остров его жители должны были записывать свои имена в журнале пограничной охраны.

Когда Ахмед закончил обучение в городе Дробета-Турну-Северин, первую серьезную работу он нашел на табачной фабрике острова Ада-Кале. «Мое задание заключалось в перемещении табака из одного конца фабрики в другой. Сам табак поставляли с „континента“. На острове не нашлось места для выращивания табака! На первых порах мы сворачивали сигареты вручную. Потом нам поставили станок. Эти ужасные сигареты без фильтра назвались „Мусилмане“!»

«Сигареты „Националь“ были и того хуже! – вставляет свое слово Миоара. – Мы их изготавливали из отбросов табака! Как раз тогда я начала курить…» – добавляет она. В фотоальбоме, посвященном Ада-Кале и недавно изданном в Бухаресте, можно увидеть изображение жестянок, в которых продавались сигареты, и гордо сообщается, где они выпускались. «Конфеты, рахат-лукум и варенье из инжира выпускали самого высокого качества», – вспоминает Миоара. Она ушла и возвратилась с банкой своего собственного инжирного варенья из ягод, собранных в своем дворе. Оно сладкое, как патока, а семечки приятно хрустят на зубах. «С инжира надо снять кожицу и продержать его полдня в известковом растворе. Потом добавляешь сахара с водой и кипятишь инжир во всем этом на медленном огне часа два или три. Пока варенье еще горячее, его надо успеть разложить по банкам». Нам предложили к тому же прохладительный совсем слабый алкогольный напиток под названием брага по-румынски, настоянный на шишках хмеля. Его до сих пор продают на базаре в Дробета-Турну-Северине.

Уничтожение острова Ада-Кале планировалось давно, поэтому много времени не потребовало. В середине 1960-х годов Ахмед работал официантом в Дробета-Турну-Северине. Он помнит съезд высокопоставленных румынских и югославских советских чиновников и как в тот момент, когда он принес им послеобеденный кофе, один из югославских товарищей спросил, что придется делать, если народ откажется переехать с острова. «Тогда мы его в любом случае просто затопим, и они сбегут с него, как крысы», – ответил весело румынский министр. Он удосужился вернуться на остров только лишь один раз на военном катере, на котором ходили солдаты, чтобы заложить динамит вокруг строений. Он находился на берегу в городе Оршова и пил самогон, когда солдаты поджигали запал. «Все выглядело так, будто они объявили нашему острову войну. Войну самой природе». От минарета отвалилась только половина, и он накренился под углом сорок пять градусов. Два красивых, высоких кипариса на кладбище срубили под корень. Одно за другим старинные здания взрывали динамитом или утюжили бульдозером. Местным жителям пообещали после строительства плотины бесплатное электроснабжение. На самом же деле спустя сорок лет после ее возведения здесь до сих пор электричества часто просто не хватает. На улице напротив дома Ахмеда навалена огромная куча бревен, которую еще предстоит поделить между жителями. В основном это бук с ближайших гор. «Мы всегда обогреваемся дровами. Так дешевле и надежнее».

Миоара работала в банке в Дробета-Турну-Северине. Первоначальным планом предусматривалось переселить жителей на остров Симиан. Когда те от переселения на Симиан отказались, им предложили на выбор уехать в Турцию или отправиться куда-нибудь еще на территории Румынии. «Многие уехали в Турцию, но подавляющее большинство из них вернулось… Им не подошли климат или условия проживания в чужой стране», – говорит она. Султанский ковер длиной пятнадцать метров и девять шириной, когда-то покрывавший пол мечети, разрезали. Половина его находится в музее Железных Ворот в городе Дробета-Турну-Северин, второй половиной накрыли пол главной мечети города Констанца, стоящей на берегу Черного моря. Женщина, в Бабадаге показывавшая нам гробницу Сари Салтука⁵, родилась и выросла на острове Ада-Кале.

У залива в городе Оршова с помощью Ахмеда ищем лучшего друга его сына и внука имама Эрвина Османа. Эрвин занимается покраской корпуса своей лодки, необходимой перед сезоном наплыва туристов. Он возит туристические группы вверх и вниз по Дунаю, а вот поездки на противоположный берег ему запрещены. Румыния находится в составе Европейского союза с 2007 года; Сербию, если очень повезет ее народу, в эту организацию обещают принять в 2020 году. С помощью границ народы разделяют, зато люди могут гулять и знакомиться в приграничной полосе. В истории Дуная присутствуют обе этих судьбы – вчерашние чужеземцы сегодня или завтра становились союзниками.

Время от времени Эрвин принимает гостей, раньше живших на острове Ада-Кале. Они выплывают на середину реки, и он останавливает мотор точно на том месте, где когда-то находился этот остров. «Они опустили на воду цветы?» – спрашиваем его.

«Такого я никогда не видел… – признается он. – Они молча наклоняются над поручнем и смотрят в воду».

На берегу находится статуя женщины, опускающей венок из цветов на воду в память об исчезнувшем острове.

Дед Эрвина служил имамом на Ада-Кале, а потом провел в тюрьме 13 лет. Его осудили как шпиона и врага Советского государства на основе единственного доказательства в виде принадлежавшего ему румыно-английского словаря. Когда дед вернулся из тюрьмы, вспоминает Ахмед, «он всегда первым скандировал „Да здравствует Социалистическая Республика Румыния!“ на общественных мероприятиях. Что с ним там, в тюрьме, сделали, чтобы заставить его так поступать?!». Его жена пожимает плечами.

Возведение первой плотины каскада Железные Ворота («Джердап I») между городами Оршова и Дробета-Турну-Северином завершили в 1971 году. Ева Хайду помнит, как они проходили мимо этого острова в начале лета того года во время круиза до Русе на судне, принадлежавшем венгерскому министерству внутренних дел. «На обратном пути этот остров уже полностью скрылся под водой. Нам всем стало очень грустно», – рассказывала она, оглядывая берега озера Балатон, расположенного на территории Венгрии⁶. На протяжении тех самых недель отмечалась попытка сопротивления со стороны жителей города Оршова постарше, которые оставались в постелях и отказывались покидать свои дома. Сотрудники полиции и солдаты выволакивали их наружу силой.

С Эрвином просматриваем книгу автора об Ада-Кале, в которую вошли многие фотографии из его собственной коллекции. На одной из них, снятой в 1945 году, изображены имам и два священника (один православный, другой католический), благословляющие румынских солдат у входа в главный театр Дробета-Турну-Северина перед отправкой в Трансильванию⁷. Эрвин обращает внимание на отсутствие по совершенно понятной причине еврейского раввина. Его дед по материнской линии, говорит он, к противникам режима не относился, но все равно пал его жертвой. Когда властям потребовались козлы отпущения, его назначили таким козлом. После того как деда выпустили из тюрьмы на свободу, его избрали в качестве представителя меньшинств и отправили в Бухарест заседать в парламенте. Его назначали в делегации, посещавшие страны арабского мира, когда Н. Чаушеску взялся за налаживание с ними дружеских отношений. Его дед по отцу занимался сбытом сладостей как на острове, так и на берегу. «Я считаю себя мусульманином, но в мечеть не хожу, так как ближайшая из них находится в Бухаресте и до нее 350 километров пути. У меня имеется экземпляр Корана. Один миниатюрный в кошельке и еще один дома. Читать их я не могу, так как они на арабском языке. Моей сестре достался экземпляр нашего деда. Моя мать умерла пять лет назад. Ее похоронили в Стамбуле. Эти фотографии представляли для нее большую ценность».

Профессор Константин Хуан живет в длинном жилом микрорайоне рядом с береговой линией в одном из многоквартирных домов, построенных для переселенцев из старого города Оршова. В свои 93 года он живет отдельно, но за ним присматривают дети с внуками. Он прекрасно помнит Ада-Кале, так как часто бывал на этом острове, а позже работал на нем в качестве этнографа. «В самый первый раз, а был я там раза четыре или раз пять, меня поразило то, что все его жители одеваются по восточной моде». Женщины носили шаровары, а мужчины – фески. Мягко подталкиваем его к зияющим пробелам в наших исследованиях этого острова, прежде всего к рассказу о легендарной фигуре Мискин-бабы, то есть мусульманского святого, чей дом и могила находились на Ада-Кале. «Мискин-баба был ханом Бухары, что в Средней Азии. Однажды ночью ему приснился остров на середине реки, где народ нуждался в нем. Итак, он отправился в длительное путешествие, всюду спрашивая, где можно отыскать такой остров, и, наконец, прибыл в Белград. Там он обнаружил остров, но совсем не тот, который искал. Поэтому он спросил группу рыбаков: „Где вы обычно находите много рыбы – столько же, сколько нашел Иисус Христос?“ Он так спросил, потому что эти рыбаки придерживались христианской веры. И они объяснили ему путь до Ада-Кале. Он прожил там много лет, очень помогал людям, как и видел когда-то во сне. А когда он умер, там же его и похоронили. Даже после своей кончины Мискин-баба продолжал оказывать покровительство населению своего острова… Однажды некий молодой человек увидел во сне, что ему следует привести в порядок его могилу, потому что, если он это сделает, придет новый человек и этот человек будет помогать островитянам. Это случилось в 1931 году, и молодой человек поступил так, как увидел во сне. Через год король Румынии Кароль II посетил остров и сделал много доброго его населению. Было образовано общество по оказанию помощи бедным людям. А его делами занимался местный предприниматель по имени Али Кадри, который женился на еврейской девушке из Оршовы. Но в 1940 году он уехал в Стамбул». В предании говорится, что без своей жены. Профессор К. Хуан знает еще много рассказов о более странных обитателях острова, появившихся накануне Второй мировой войны. Например, венгерский нудист по имени Биксарди, отказывавшийся носить одежду⁸.

Местные жители не верили, что все на острове уничтожат. Случившееся они переживали очень тяжело. Профессор прекрасно помнит два громадных кипариса на турецком кладбище, срубленные под корень, когда взорвали мечеть. Даже Мискин-баба не смог сдержать окончательное согласованное нападение «товарищей» из Югославии и Румынии. Его захоронение, как и могилы остальных покойников, перевезли на остров Симиан. Но никто не знает, где оно теперь находится. «Много раз я видел во сне, как Дунай вернулся в свое русло, а я иду по улицам Старой Оршовы, ищу место, где стоял мой дом, что я снова могу войти в него и жить там по-прежнему. Такой сон приходил мне много раз».

Тыргу-Жиу расположен на холмах в часе езды на север от Дробета-Турну-Северина. Он вроде бы находится далеко от Дуная, но оправдать крюк до него не составляло труда. С самого переезда в Восточную Европу полжизни тому назад не отступало желание увидеть место рождения Константина Бранкузи.

В городском парке рядом с рекой Жиу установлен «Стол молчания». Вокруг этого простого круглого стола симметрично расставлено двенадцать табуреток, напоминающих половинки арбуза. Как и во всех работах К. Бранкузи, в данной его композиции просматриваются одновременно античные и радикально модернистские черты. Число двенадцать, расстояние табуреток от стола и собственное название произведения наводят на размышления. В парке уже наступило лето: громко звучит гомон птиц и журчание говора городских жителей. Фотографируем молодую парочку, усевшуюся на один из табуретов памятника, девушка пристроилась на колене юноши. Девушка в зеленой тенниске закрыла глаза очками от солнца, а волосы у нее темно-коричневые длиной до плеч. Она отворачивается от направленного на нее объектива фотокамеры и прикрывает подбородок своего юноши ладошкой. Позже при подробном изучении полученной фотографии замечаем на руках парочки одинаковые браслеты, создающие такое впечатление, будто перед нами один человек с четырьмя руками. К. Бранкузи такое существо должно было понравиться. На заднем плане в легкой синей рубашке со скрещенными руками на летней жаре дежурит полисмен. Потом в туфлях на высоких каблуках появляется женщина постарше; ее жесты служат основанием для предположения, что она приходится матерью скорее юноше, чем девушке. Троица рассаживается по табуретам: мать занимает место посередине. Стол своим присутствием заставляет хранить молчание. За ними просматриваются строй ивовых деревьев и ступени, ведущие на берегоукрепительное сооружение реки Жиу.

Если пройти вниз по аллее деревьев, упрешься в «Ворота поцелуя». Весьма стилизованный поцелуй запечатлен между солдатом и его возлюбленной, а также солдатом и его ребенком, прощающимся перед уходом на войну. Памятник этот поставлен румынским защитникам данного города, воевавшим против немецких и австро-венгерских войск во время Первой мировой войны.

«Высылаю мой рисунок замка Байзера, – писал К. Бранкузи в послании жене румынского премьер-министра Георге Татареску по имени Дойна⁹. – Через этот портал можно выйти в сад… Образцы рисунка на камнях вам ничего не напоминают?.. Эти колонны представляются результатом многих лет поисков. Первыми появились эти вот парные группы сидящих переплетенных фигур в камне… Потом символ яйца, за ним мысль повлекла в эти ворота и дальше за них…» Упомянутые им образцы напоминают деревянный кровельный гонт на крышах крестьянских домов. «Яйцо» на каждой стороне вершины колонн распилено посередине до центра другого кольца камня. Какие-либо черты на двух лицах не обозначены, однако близость, утраченная из-за отсутствия губ, глаз и щек, восстановлена в силу простой близости двух половинок камня. Лица целиком касаются друг друга в последний раз, ведь люди расстаются навсегда. Кольцо из камней, окружающих их, служит оберегом их любви. А мир за этими воротами, как пишет К. Бранкузи, представляется другим миром, в котором они снова соединятся. «Неужели вы не видите этих глаз? Этих контуров двух глаз? Эти полусферы передают чувство любви. Что остается в памяти после чьей-то смерти? Воспоминание о глазах, взгляд, передающий чью-то любовь к народу, к человечеству»¹⁰.

Деревня Хобита, где родился и вырос К. Бранкузи, где он пас овец отца, находится в получасе езды на машине от Тыргу-Жиу. Дом, в котором он родился, сгорел во время пожара, но на его месте поставили новый деревянный дом, построенный его отцом – плотником по профессии. Говорят, он очень близко напоминает оригинал. Деревянная дранка на крутых скатах крыши тщательно подогнана, прямо как на вертикальных скатах «Ворот поцелуя». Этот дом построили из толстых, прочных бревен, он состоит из трех комнат и снабжен длинным крыльцом. Вся конструкция поднята над землей, а вдоль террасы выставлена герань в желобе. Пол в правой комнате земляной, в ней оборудован очаг с глиняной посудой и железными кастрюлями, а также сковородками и кухонными принадлежностями, расставленными вокруг него. Здесь же стоит маленькая прялка. В дальней комнате слева находится письменный стол, на столе стоят цветы и черно-белые фотографии Константина Бранкузи за работой в его парижской мастерской. На фотографии 1925 года, когда К. Бранкузи уже было сорок восемь лет, изображен бородатый, решительно настроенный мужчина с все еще темными волосами на голове, но сединой в бороде, с сигаретой между пальцами и руками, расслабленно лежащими на коленях. На фотографии 1938 года он выглядит неуклюже в костюме и при галстуке, предположительно, снимок сделан на открытии выставки. Его руки сложены так, будто ему не терпится снова приступить к прерванной работе. На фотографии 1946 года он выглядит значительно постаревшим, уставшим от этого мира, он откинулся назад с закрытыми глазами, на его голове странная куполообразная шляпа, хотя в руке он все еще держит скульпторскую киянку. На белоснежных стенах висят простые раскрашенные иконы, а над его письменным столом прикреплено изготовленное типографским способом сказание.

«Давным-давно жил мастер-резчик, владевший своим ремеслом в совершенстве, неизвестном во всем мире…» – начинается это сказание. Избранный богами в качестве строителя лестницы на небеса, этот мастер выполнил заказ, и его лестница становится чудом света. «Когда пришел его последний час, мастер подошел к своей лестнице и взобрался на небеса, откуда он с тех пор следит за своим наследством, оставленным на земле».

Прошли годы, пришли злые люди, они начали разбирать его лестницу, потом заперли ее в помещении, куда не проникал солнечный свет, а потом сами принялись за сооружение собственной лестницы.

«Богов посетил такой великий гнев, что они заплакали огненными слезами, и занялось пламя на всей земле. Скорбь небес и земли длилась очень долго, пока боги не облекли благодатью новых мастеров.

Однажды прекрасным осенним утром эти мастера сломали замки на старой лестнице и поставили ее на прежнее место, но теперь ее покрывали золотые слезы. Когда взошло солнце, боги и люди увидели лестницу и подивились ее красоте.

Никому не известны имена этих мастеров, и никто не видел их лиц; они скрылись так же загадочно, как появились. Они спокойно вернулись к своей работе, от которой их на время оторвали боги.

Если верить легенде, пламя сожжет любого злого человека, который попытается положить свою руку на эту лестницу, и осветит путь доброму человеку.

Мне поведал это сказание лунной ночью старик, сидевший на скамейке рядом с лестницей богов. Люди, решившиеся пойти и посмотреть данную лестницу, знакомятся с этим стариком и выслушивают его рассказ. Быть может, этот старик и есть тот самый знаменитый Мастер?»

Сад К. Бранкузи выглядит таким же идиллическим, как и одна из его скульптур, только одичавшим и запущенным. Маленькие красные и желтые сливы только что созрели, свисая через деревянное надворное строение, вдоль которого составлен земледельческий инструмент. На деревянных подпорках вырезаны восходящие спирали. Костя Бранкузи научился резьбе по дереву острым ножом, когда пас овец. Каменные стены поросли лишайником, здесь же вырыт глубокий колодец с холодной водой, и мы достаем из него полное деревянное ведро колодезной воды, чтобы смочить руки и омыть лицо.

На кладбище, расположенном вверх по дороге, упокоились с миром в летней тени его родители. Их могилы отмечены незатейливыми деревянными крестами: Николае Раду Бранкузи, 1831–1884 гг. и Мария Бранкузи, 1851–1919 гг. Кресты снабжены маленькими крышками, а могилы – низкой оградой, каждый из столбиков которой увенчан резной деревянной звездой. Все кладбище заросло высоким красным клевером. В последние годы жизни Константина в эмиграции в Париже он снова погрузился в язык и культуру собственного народа, а также предпринял несколько попыток посетить свой дом в Румынии или как минимум завещать свои труды стране, которую считал родной. Однако тогдашние власти считали его представителем искусства разложения и не хотели иметь с ним никакого дела. В результате Бранкузи принял французское гражданство и передал свои произведения Франции. Его мастерская до сих пор сохраняется в Центре Помпиду, что в Париже, а похоронили его на кладбище парижского района Монпарнас, где на могиле его подруги Тани Рачевской установлен вариант его монументальной скульптуры «Поцелуй»¹¹. Этим поцелуем безо всякого сомнения обменялись влюбленные люди. Их губы, руки и ноги встретились и жарко переплелись навечно.

К. Бранкузи так и не женился.

На обратном пути из его деревни в Тыргу-Жиу останавливаемся, чтобы выпить домашнего лимонада с Овидием Попеску, который отвечает за сохранность произведений К. Бранкузи в своем округе. Он помнит, когда к его прославленному земляку изменилось отношение советских властей. «Все это началось, когда они построили заново для него мемориальный дом в Хобите… в 1967 году». Как это ни странно, представители того же самого режима, приведшие в исполнение смертный приговор острову Ада-Кале, городу Старая Оршова и другим населенным пунктам на берегу Дуная, приступили одновременно к реабилитации одного из величайших сынов Румынии. Но в этом деле нет ничего странного, ведь советский строй простоял так долго в силу его гибкости, жестокости, а также щедрости его приверженцев. Они умели давать, сколько надо, одной рукой и забирать, сколько прилично, другой. Только когда произошло окостенение этого строя, когда он утратил гибкость, произошел его крах. «Следует ли останки К. Бранкузи изъять с кладбища Монпарнас и перенести на родину, чтобы похоронить рядом с родственниками в Хобите, как этого хочется кое-кому из румын?» – задаем вопрос Овидию. «Я так думаю, в глубине души ему было очень досадно, когда он лежал, умирая, во Франции. Но вряд ли ему хотелось, чтобы его тело похоронили в Румынии. Он смирился с судьбой и купил участок под могилу там…» В парке на северном краю Тыргу-Жиу в небо его родного города устремилось третье и самое знаменитое из его творений. «Нескончаемая колонна» обрывается весьма резко – шестнадцатью с половиной полых ромбов, изготовленных из листовой стали, покрашенных судовым лаком, как корпуса барж на Дунае для защиты от ветра, воды, солнца и льда. Вдохновение он почерпнул от вида резных подпорок, удерживавших крылечки домов деревни его детства, дерева, растущего в центре мира снов и сказок, а также поворота простого винта. На него ушло «мало материала, зато вложена великая мысль», как сказал один хорватский архитектор по поводу моста в Мостаре XV века постройки¹².

К. Бранкузи всю свою жизнь решал проблему того, как подойти к бесконечности и выразить ее. Чтобы колонна казалась бесконечной, ее нельзя строить слишком высокой. «Если бы она была чересчур большой, то напоминала бы Вавилонскую башню». У нее отсутствует основание или капитель, поэтому не может быть начала или конца¹³. «Природа создает растения, которые выходят из земли ровными и мощными, – писал К. Бранкузи накануне торжественного открытия этой колонны в парке города Тыргу-Жиу. – Так и моя колонна. Она находится в саду одного моего приятеля в Румынии. Ее формы точно такие же от земли до вершины. Ей не нужен пьедестал или основание для опоры, ветер ее не разрушит, она стоит за счет собственной мощи… Она тридцать метров в высоту, и ты знаешь, что мой тамошний приятель однажды признался мне, что он никогда не подозревал о великой красоте его сада до тех пор, пока не поставил в нем мою колонну. Она открыла ему глаза»¹⁴.

Стоим перед колонной в парке, и ее длинная тень ромбовидной формы простирается вдаль через свежую скирду сена, мимо низкорослого полисмена.

Дунай у Ешелницы на зорьке выглядит спокойным, как мельничный пруд. Он представляется здесь скорее озером, чем рекой, и при глубине 30 метров его можно назвать противоположностью башне К. Бранкузи. Совпадений в конструировании или в природном происхождении не бывает.

Маленькая гостиница Дору Ониги построена частично на берегу, частично на самой реке, перед нею пришвартован дебаркадер. Впервые за время всего нынешнего путешествия медленно погружаюсь в воду Дуная. Лето уже наступило, а вода еще не прогрелась. Над головой летают чайки – так низко, что их крылья почти касаются поверхности воды. Медленно плыву в сторону Железных Ворот. Лесистые холмы круто спускаются к реке, которая постоянно сужается до теснины, где склоны превращаются в скалы. У подножия находится церквушка, напоминающая храм Метеоры в Греции, но стоит она у подножия, а не на вершине скалы. В воде отражаются облака, и только тонкая линия отделяет одинаковые изображения. Взору предстают два смазанных изображения солнца; все утро напоминает яйцо, с двойным ярмом, которое изваял К. Бранкузи. Вернувшись в свою комнату, открываю тонкую брошюру стихов Йоргоса Сефериса на следующих виршах:

После завтрака сын Дору по имени Николае везет гостя отца вверх по реке на лодке. Минуем церквушку, построенную в 1990-х годах взамен «церкви, ушедшей под воду», утраченной после сооружения плотины. В соответствии с «Путеводителем по румынским православным монастырским заведениям», изначально эта церковь посвящалась пророку Илие¹⁶. «На протяжении всего продолжительного существования этого монастыря его обитатели переживали периоды потрясающих невзгод: разорения, учиненные многочисленными захватчиками, подобострастное подношение в силу крайних обстоятельств, деспотичный гнет иноземцев, а главное по большому счету – враждебность самой природы (затопление водами реки Дуная)». Вот вам – безупречный набор бед для того, кто посвящает свою жизнь молитве. Рядом с церковью сложен штабель дров на несколько зим высотой со стену, а на белой стене, выходящей на реку, нарисована икона Христа в золотом облаке, благословляющего своих адептов во время собственного вознесения на небеса с земли, поросшей ельником. В целом складывается скорее балканский, чем ближневосточный колорит всей картины. Над словами «Manastirea Mracuna» на стене изображены два флага – Румынии и Европейского союза, разделенные огромным крестом. Восьмигранный купол и островерхая крыша, которым не исполнилось еще двадцати лет, уже покрылись ржавчиной. Снаружи келий монахов на террасе в линию развешаны корзины с красными, белыми и розовыми цветами. Примостившаяся на краю узкого прохода Дуная, эта церковь как бы благословляет путников в их дорогу.

Вверх по течению от этого храма на обрыве скалы кто-то вытесал выпуклые черты Децебала, с усами и широко раскрытыми глазами высотой 40 метров и 25 метров в ширину. Этот древний дакский вождь смотрит через реку на утес на противоположном берегу. Ниже этого портрета на скале высечена надпись: Decebalus Rex, Dragan Fecit («царь Децебал, сотворил Драган»)¹⁷. Утес продолжается над его головой в виде поросшего лесом склона, создающего впечатление огромного лба или конической шапки волшебника. Румынский предприниматель Иосиф Константин Драган, заказавший выполнение таких работ в начале XX века, попытался убедить сербов высечь лицо Адриана, смотрящего на Децебала через Дунай. Однако сербы ему отказали: у них нашлись свои собственные герои, жившие поближе к нашим временам, и к тому же они не разделяли пропагандируемое многими румынами происхождение тех от даков, которыми правил Децебал. Даже изображение Децебала завершить не получилось, так как у Иосифа Драгана закончились деньги.

Прохождение данной коварной узости на Дунае когда-то считалось самым опасным на всем протяжении реки. За десятки тысяч лет дно на этом участке Дуная, проходящего через горную узость, оказалось устлано угловатыми валунами, смытыми с известняковых утесов, вставших на его пути. На протяжении короткого отрезка всего лишь в сто с лишним километров Дунай проходит перепад высот над уровнем моря в несколько метров, причем явление, возникающее от движения воды по камням на дне и резкого склонения русла реки, получило название «кипящие котлы»[35]. Если путешествие на лодке вниз по реке представляло собой беспорядочную гонку между валунами и вдоль берега, то путь вверх выглядел просто опасным для жизни¹⁸. Адриан справился с этой проблемой, проложив дорогу, глубоко вдающуюся в обрыв горы, чтобы провести свои легионы из Рима для ведения войны с даками. Дорогу эту пробили рабы, точно так же как канал Святого Георгия Победоносца (Георгиу-Деж) от Чернаводэ до Черного моря. С XVII века эту дорогу использовали для прогона упряжек лошадей, поднимающих суда, груженные солью и зерном. То есть ее превратили в первый на Дунае сухопутный путь для буксировки судов вверх по течению. Только после появления пароходов и колесных их собратьев в 1830-х годах появилась возможность для применения крупных судов для доставки грузов вверх по Дунаю. Как же экипаж «Арго» должен был напрягаться при движении вверх по течению здесь, а сидевшие за веслами мужчины молиться и одновременно ненавидеть влюбленных Медею и Ясона на носу, продвигая судно вверх по реке с привязанным к мачте золотым руном и убранным парусом, чтобы не поймать внезапный, губительный порыв ветра в теснине, способный бросить корабль на смертельно опасные скалы!

Николае направил свою моторную лодку под ветви зарослей акации, свисавших к воде, и мы осторожно вышли на берег у пещеры Ветеранов. Каменные своды нависают здесь как ворота в кафедральный собор – наподобие тех, что находятся в Солсбери или Кёльне. Сквозь крышу врывался великолепный луч солнечного света, напоминавший прожектор. И вот мы сидим на пыльном троне среди бархатной мглы в луче сияющего солнечного света. Появляется ощущение завершения путешествия. Отсюда можно вообще не уходить. Пещере присвоили ее название в память об австрийских солдатах, стоявших здесь лагерем в последние десятилетия Османской империи в XIX веке. Их задача состояла в совершении налетов на турецкие суда. Другими словами, они выступали в роли западных пиратов, грабивших галеры империи Востока. Чуть выше по реке находится Поникова пещера. С дороги на противоположной стороне горы сюда ведет коварная тропинка. В этой точке ширина Дуная составляет всего лишь две сотни метров до Сербии на противоположном берегу. При Н. Чаушеску это место славилось как начало пути бегства из коммунистической Румынии. Счастья в опасном приключении по пересечению реки попытало настолько много мужчин и женщин, что румынские власти выставили в этой пещере постоянный пост пограничников. Кого-то из беглецов застрелили на воде; кого-то задержали югославские пограничники, когда счастливчикам удавалось добраться до противоположного берега, и вернули на территорию Румынии, где их ждало наказание в виде нескольких лет каторжного труда. Нашлись те, кого никто не заметил или кому повезло договориться с пограничниками, позволившими им спокойно идти дальше. Югославия считалась более открытой страной, чем Румыния, и там существовал неплохой шанс продолжить свой путь на Запад, особенно если находился друг, готовый помочь в этом деле. Как-то пришлось познакомиться с владельцем пиццерии в Констанце, который бежал из Румынии через этот участок Дуная в начале 1980-х годов. Он смог добраться до Нью-Йорка, и своим упорным трудом он поднялся от мойщика посуды до владельца ресторана. После революции он вернулся в Констанцу и теперь владеет здесь своей собственной сетью предприятий¹⁹. Вниз по реке мчится пассажирское прогулочное судно «Туй Моцарт», приписанное к порту Валлетта на Мальте. Хочется надеяться на то, что на его борту найдется осведомленный человек, который расскажет пассажирам историю этих пещер.

Железные Ворота на самом деле можно было бы справедливее назвать Железный проход, так как здесь отсутствуют какие-либо закрывающиеся створки, просто пролегает многокилометровый проход с Нижнедунайской низменности позади нас в долины Сербии, Хорватии и Венгрии впереди. У проезжающего через эти ворота по суше или по реке путника возникает ощущение родственной связи дороги и водного пути. Здесь у Дуная очень большая глу бина – как в омутах в дельте этой реки у Черного моря. В ловушке между утесами возникает пьянящее возбуждение, когда под тобой так много воды, а над головой бесконечное небо. В щедро заросшем подлеске у подножия склонов по обоим берегам Дуная создается особый климат для всех разновидностей растений и диких животных, прежде всего для змей, считающихся самым древним символом этой реки.

На понтоне гостиницы «Дунайская звезда», принадлежащей Дору Ониге, его гость – бывший главный инженер румынского торгового флота Габриель Флореску – рассказывает о своих годах, проведенных в море. Сейчас он возглавляет порт в Констанце, но все равно часто гостит в Ешелнице. В начале 1990-х годов, когда карпатские леса истребляли на вывоз, он занимался доставкой грузов пиломатериалов в Британию. Однажды в районе Плимута они сломали гребной винт своего судна о некий обломок, оставшийся после Второй мировой войны. Они тогда еле-еле доковыляли до побережья в районе поселка Норт-Шилдс, чтобы встать на ремонт винта. Видно, как судно «Медногорск» под украинским желто-голубым флагом поднимается по реке в сторону «котлов». С зерном или металлом, предполагает Габриель. Через бинокль видим, что груз парохода находится в закрытом трюме и его корпус глубоко сидит в воде. Ход «Медногорска» замедляется при подходе к «малым котлам», а потом он входит в узкий фарватер, проложенный рядом с левым берегом. «В Оршове может идти дождь, а у нас здесь даже капли не упало, – говорит Дору. – Через Ворота дует ветер, и он уносит дождевые тучи на Бэйле-Еркулане – Ванны Геркулеса (около 20 км севернее Оршовы)». В восемь часов вечера внезапно становится прохладно. Даже сидя здесь и видя собственными глазами, трудно поверить в то, что такая громадная река способна протиснуться через такую узкую теснину. Внизу на понтоне висит голова огромного сома, выставленная напоказ в качестве завидного трофея. Когда Дору достал эту рыбину из отмели под своей гостиницей, она оказалась сто килограммов весом и почти три метра длиной. Он везет своего гостя по долине р. Черна в Бэйле-Еркулане. Через эту долину (и далее через горы) каждый день проходит поезд на Будапешт. Имя этому городу досталось из мифа о греческом боге Геркулесе, обхитрившем дракона, жившего в пещере неподалеку. Купол потолка железнодорожной станции украшен огромными фресками с изображением сражающегося мужчины. То была совсем нелегкая схватка даже для бога, и Геркулес в ходе противоборства с драконом получил тяжелое увечье²⁰. К счастью, поблизости нашлись целебные источники воды. И здесь лежит главный смысл легенды. Дело не в том, что Геркулес победил дракона, а как он вылечил свои раны. Эти горячие минеральные источники к тому же использовали солдаты римских легионов: в их воде они лечили свои натруженные за время долгого марша из Рима ноги. Вода здесь бьет из недр, разогретая до 54 градусов по Цельсию, и перед применением ее требуется остудить до 37 градусов. Как Карловы-Вары в Чехии и Хевиз[36] в Венгрии, этот городок в XIX веке развивался как модный курорт, куда можно было добраться по железной дороге, проложенной в 1878 году через горы до Тимишоары. Река Черна течет круто вниз к Дунаю через густо поросшую лесом долину. Ее название означает «черная», но цвет ее воды красный из-за высокого содержания железа в породе. Леса и рощи по обоим берегам Дуная особенно знамениты не только своими змеями, но к тому же и дунайскими черепахами. «Несчастные черепахи! – писал К. Бранкузи. – Они ползают совсем рядом с сатаной, но каждый раз, когда они высовывают свою голову из панциря, возникает угроза того, что на них наступит Бог»²¹.

На дунайском берегу случилось разговориться с мужчиной, гнавшим по дороге стадо коров. Алексе Ёрсе шестьдесят пять лет, и он в свое время водил 16-тонные самосвалы, на которых возил уголь до речного порта Тисовица, в настоящее время скрывшегося под волнами водохранилища. «Я родился рядом с Дунаем, но плавать по этой реке нам не разрешали, потому что по ней проходила государственная граница. Наш берег представлял собой необитаемую территорию; мы могли на нее смотреть, но подходить к ней не имели права». До возведения плотины Дунай часто покрывался льдом, но сейчас он больше не замерзает. В прежние времена саперы взрывали заторы, чтобы льдины могли свободно плыть дальше, как в Никополе. Сиарик скучает по острову Ада-Кале, которым любовался с берега, а посетил его всего-то раз, когда ему было девять или десять лет, со школьной экскурсией. Самые яркие его воспоминания связаны с кондитерскими изделиями, орехами и сладостями. Когда остров исчез, все очень его жалели точно так же, как пастбищные угодья у реки, принадлежавшие его семье. Как бы там ни было, но он тоскует по советским временам, так как коммунисты всех обеспечивали работой. Теперь ему приходится на одну собственную пенсию содержать свою дочь и двух ее детей. Здесь очень красивые места, соглашается Алекс Ёрса, но вся молодежь покидает их, не видя ни малейшего шанса найти здесь работу.

Рядом с плотиной ГЭС «Железные Ворота» («Джердап»), напоминая нетерпеливых футбольных болельщиков у кассы стадиона перед матчем, сгрудились выкрашенные желтой и черной краской мачты линий электропередачи. Группа немецких мотоциклистов толпится у знака «фотографироваться запрещено», чтобы специально сняться на его фоне, а их пытается отогнать рассерженный полисмен, уязвленный смехотворностью власти своего государства. Сама плотина снабжена двенадцатью шлюзами, огороженными массивными бетонными стенами. Такой внушительной конструкцией румыны должны бы гордиться, а автору она напоминает о том, что в душе он остается варваром. Движение транспорта по плотине оживленным не назовешь. Сербский таможенный пост на противоположном краю плотины украшен портретами с надписью «разыскивается»: улыбающегося, чисто выбритого командующего войском боснийских сербов Ратко Младича и погруженного в раздумья Горана Хаджича, обвиняемых в убийстве в 1991 году 271 обитателя стационара больницы²².

Османская крепость Фетислям располагается прямо на берегу Дуная чуть за пределами Кладово. Между ее крошащимися арками несколько рыбаков развесили для просушки свои сети и рваные рубашки. Они разложили матрасы в покоях, раньше, должно быть, служивших караульными помещениями, и живут как цыгане по несколько месяцев, продавая улов и собирая деньги для дома. В развалинах древней турецкой крепости среди камней растут липы и кусты шелковицы. Из ее бойниц можно на противоположной стороне разглядеть развалины моста Траяна²³. Это когда-то самое важное и внушительное сооружение всей области теперь совсем теряется на фоне грандиозных зерновых элеваторов, подъемных кранов, прогулочных судов и зубчатого горизонта города Дробета-Турну-Северин. «Досадно, – писал немецкий путешественник Гельмут фон Мольтке в 1830-х годах, – что римские мосты так и не сохранились. Мне так кажется, что ниже Регенсбурга ни один мост не пересекает эту реку, ниже Вены вообще отсутствуют прочные мосты, а под Петервардейном (Нови-Садом) не найдешь совсем никаких мостов. Этот мост (у Кладово) служил бы единственным местом переправы на три сотни миль, если бы его не уничтожили те же, кто его построил, чтобы предохранить себя от нашествия готов»²⁴.

Экспозиция музея в Кладово состоит из двух разделов: римского и доисторического. Здесь можно полюбоваться массивными шестисторонними кирпичами напольного покрытия, ржавыми лезвиями римских и берберских мечей, фресками с изображением Траяна и его воинов на дунайском берегу напротив их прекрасного моста, а также изваянием из белого мрамора бога Митры с жестоким ртом и выходящим из его головы чем-то напоминающим пену, взбитую для бритья. Здесь же находится фреска с изображением умерщвления быка, считавшегося частью обряда посвящения приверженцев Митры²⁵. Во второй половине музея находятся точные копии изумительных богов и богинь в образе рыб с раскопок в Лепенски-Вире, расположенных в 40 километрах выше по течению Дуная. Когда приняли решение о строительстве плотины, археологам предоставили три года для проведения раскопок перед тем, как ценные участки вдоль берегов скроются на дне водохранилища. С 1965 по 1969 год сербский археолог Драгослав Срейович провел раскопки нескольких стоянок охотников эпохи мезолита. Самые удивительные находки ждали его в Лепенски-Вире²⁶. На уступах вдоль реки он обнаружил пятьдесят четыре крупных в форме яйца камня с лицами наполовину человека и наполовину рыбы. Большая их часть находилась среди трапециевидных оснований жилищ, они служили хранителями очага и смотрели в сторону двери и реки. Полы таких древних жилищ были изготовлены из фиолетово-красного камня, наколотого треугольными плитками. На всех этих камнях высечено угрюмое лицо с опущенными уголками рта, как будто они сопротивлялись течению реки, и с большими выпуклыми глазами. Д. Срейович назвал их «данувиями» в часть основателя рода Данувия – праотца из легенды. Мария Гимбутас увидела в символах, высеченных вокруг лиц в виде зигзагов, шевронов и лабиринтов, обозначения скорее богинь, чем богов, женщин-рыб и прародительниц²⁷. Остальные находки человеческих черт не содержали – «олень в лесу», «последний взгляд» и «Хронос».

Какой бы народ здесь ни жил когда-то, на стоянке заметных следов нападения врага или обороны обитателей не обнаружено. Та же стоянка, по всей видимости, находилась здесь на протяжении трех тысяч лет, а ее обитатели жили мирно за счет ловли рыбы и промысла дичи. На противоположном берегу Дуная находится огромный утес, известный как Большая скала. Только в самом конце где-то в 3500 году до Р. Х. появляются следы устроенного кем-то пожара. Обнаружены здесь и свои особенности. Тела умерших новорожденных детей хоронили под полами домов. Взрослых людей хоронили, сориентировав тела по руслу Дуная головой по течению в сторону моря. Коллега Д. Срейовича археолог Любинка Бабович описывает Лепенски-Вир как место для молитв, поделенное на ночное и дневное святилища – своего рода Стонхендж на Дунае²⁸.

Северный ветер дует со стороны Дуная, и все же зной середины лета в Кладово становится совсем непереносимым. Мальчишки бегут к реке с огромными надутыми камерами от тракторных колес и бросаются в воду вслед за ними, используя их как платформы для ныряния или надувные батуты. Их старшие братья держатся от них на почтенном расстоянии, стоят по грудь в воде, сосредоточившись на более серьезном занятии – ловле рыбы, выпустив длинные лески подальше по течению. У самой этой плотины находится последнее место нашего путешествия, где все еще можно в Дунае найти осетровых. Бывший икорный завод в Кладово давно загнулся. На самом деле существует две плотины – Железные Ворота I и Железные Ворота II. Кладово расположено рядом с запором водохранилища, созданного за счет Железных Ворот II, которое открыли в 1984 году. Оно представляет собой практически стоячий водоем протяженностью 80 километров, приходящий в движение только тогда, когда огромные затворы распахивают с обеих сторон. Сын автора Матвей составляет отцу компанию на протяжении как раз этого отрезка путешествия, и отец испытывает его скейтборд на пешеходной дорожке, проложенной рядом с рекой. Колеса скейтборда громко гремят по ее покрытию. Наконец-то появляется возможность добавить эту примитивную доску в список транспортных средств, использовавшихся во время путешествия по берегам старика Дуная.

На набережной Кладово высится простой каменный монумент в память о еврейских беженцах из Центральной Европы, которым в этом сербском городе предоставили кров весной 1940 года. «В этом месте с января по сентябрь 1940 года существовала единственная спокойная гавань для тысячи австрийских и центральноевропейских евреев на их пути в Землю обетованную – все они были жертвами нацистов», – сказано в надписи на бронзовой доске. Они отправились на судах из Братиславы вниз по Дунаю, рассчитывая добраться до Черного моря, потом пройти Босфор и Восточное Средиземноморье до Палестины. Когда власти сделали все, чтобы беглецы не могли продолжать путь, активисты Федерации еврейских общин разыскали для соотечественников нужные суда, чтобы они жили в них, пришвартовавшись у берега Кладово. В конечном счете разрешение на переселение в Палестину получили 207 молодых людей в возрасте от пятнадцати до семнадцати лет. В марте 1941 года они смогли продолжить путешествие по железной дороге через Югославию, Грецию, Турцию, Сирию и Ливан²⁹. В апреле немцы оккупировали Югославию, и всех остальных здешних беженцев умертвили в концентрационных лагерях или по дороге до этих фабрик смерти. Выжить посчастливилось только лишь одному из них. Осенью 1944 года, когда корабли Черноморского флота Советского Союза вошли в воды Дуная, отступавшие немцы потопили все 130 своих судов в его русле, чтобы замедлить наступление Красной армии³⁰. Практически все эти немецкие суда подняли со дна Дуная, но одно все-таки появилось из глубин летом 2003 года во время все той же засухи, из-за которой возникло столько проблем у руководства атомной электростанции в Чернаводэ на территории Румынии³¹.

Из автомобильного радио слышится баллада о расчленении Югославии в исполнении сербского певца Джордже Балашевича. «Мы больше не глядим в глаза друг друга, – проникновенно поет он, – мы смотрим на регистрационные номера наших автомобилей»³². По буквенным обозначениям на этих номерах можно было точно узнать место регистрации автомобиля, а так как республика за республикой в 1990-х годах сползали в войну, такой значок мог стать приговором на жизнь или смерть, ведь всем становилось понятно, кто мчится тебе навстречу: друг или враг. После войны номера в Боснии оформляли так, чтобы нельзя было определить, откуда едет та или иная машина.

В деревушке Мосна, обосновавшейся на берегу залива, где река Поречка впадает в Дунай, Витомир Маркович рассказывает о том, как один знаменитый местный ветеран партизанского движения времен Второй мировой войны отказался покидать свой дом, когда после того возведения плотины начала подниматься вода. Он с двенадцатью детьми взобрался на свою крышу и поднял югославский флаг. Деликатность происходящего для властей состояла в том, что кумом (шафером) у него на свадьбе был сам маршал Тито. Через два дня их всех убедили перебраться в лодку, вспоминает Витомир. Им предоставили новый просторный дом в городке Дони-Милановац. Ничего невозможного для них не существовало. Витомир переехал в эту область в 1962 году в качестве сотрудника городского совета, да так здесь и остался навсегда. Он хранит альбом с черно-белыми фотографиями, и на одной из них его в начале 1960-х годов сняли еще с шестью мужчинами и четырьмя детьми. Они позировали с огромной белугой длиной в рост человека, лежащей на траве.

В этом месте вода в Дунае выглядит серебряно-зеленого цвета, практически бархатная на ощупь, а заросшие лесом склоны берега спускаются прямо к воде. Назавтра рано утром, пока автор плавал в реке Поречке, над самой поверхностью воды висел волшебный туман. Из зарослей леса поднимался дым, значит, углежоги были заняты своим делом. В бухте на якоре стояла немецкая 9-метровая яхта с семьей на борту; ее мачта была поднята. Они сюда пришли издалека, как и мы. На форштевне у них был закреплен велосипед. По петляющему шоссе мы поднялись к Мирочу, расположенному высоко на холме, с которого удобно наблюдать Дунай. На противоположном берегу просматриваются контуры двух сохранившихся башен Кеташи-Триколе, выступающих из воды. Обочины дороги украшают розовый дикий шиповник и ярко-желтый петушиный погремок. Дорога ныряет глубоко в густой лес, и трудно себе представить, что она когда-нибудь приведет к нужной нам деревне. Но в конечном счете мы на месте и садимся попить кофе на ее центральной площади. Наступило утро субботы, за сельским трактиром работники устанавливают конструкцию, похожую свадебный навес. Однако готовится не свадебное торжество, а редкое событие, связанное с приездом одного из достойнейших граждан деревни, отличившегося за ее пределами. И теперь он устраивает общее мероприятие для всех своих друзей и родственников, в том числе самых дальних.

Целью поездки в Мироч ставился сбор рассказов о легендарном сербском герое Марко Кралевиче[37]. Опрошенные жители, прогуливавшиеся по площади, посоветовали обратиться к работнику лесного хозяйства Момиру Плави. Он лучше других знает этого человека. Мы стоим в тени «свадебного навеса», и он начинает свое повествование. «Между Марко Кралевичем и Милошем Обиличем[38] сложились крепкие дружеские отношения, однажды вечером они выпивали в буфете сельского постоялого двора. А Милош любил крепко выпить вина, а когда он выпивал, то всегда ему хотелось петь. „Не надо голосить так громко, – предупредил Марко Милоша, – а то тебя услышат феи и рассердятся“. Но Милош его не слушал, и очень скоро прилетели разгневанные феи и забили певца насмерть. Марко увидел, что случилось, вскочил на всего легендарного коня Сарака (что значит „пегий“) и погнался за феей, убившей его друга. В конечном счете он ее поймал и заставил собрать горные травы, чтобы приготовить отвар для заживления ран своего друга. Вот таким манером Марко Кралевич вернул Милоша к жизни». Согласно еще одному варианту этой легенды, Марко предлагает Милошу попеть во время совместной скачки через гору Мироч, при этом он прекрасно знает, что Вила (фея) Равийола позавидует его прекрасному голосу. Но Марко удается его убедить, и Милош затягивает мелодию, потом Марко засыпает прямо в седле, а фея начинает подпевать Милошу. И от зависти его убивает. У обоих вариантов одинаковый конец: Милоша возвращают к жизни³³. «Вы знаете растения, которые использовала фея?» – спрашиваем Момира. Он перечисляет четыре или пять названий, и единственное запомнившееся название, которое удается отыскать в «Справочнике растений Восточной Европы», это – кантарен (пронзеннолистый зверобой)³⁴. В названиях других растений встречались слова, звучавшие как итриказ и подубика.

«Живут ли феи на этих холмах до сих пор?» – спрашиваем Момира.

«Нет! Настоящие феи их покинули, остались только плутовки».

«Почему они удалились?»

«Давным-давно они жили здесь и правили этим участком земли. Никто не знает, почему однажды они удалились прочь».

Напоследок он добавляет приглушенным голосом – так как площадь наполняется народом для участия в вечерних празднествах, – что они «могут все еще находиться где-то здесь, только они больше не показываются людям на глаза».

«Вы сами их когда-нибудь видели?»

«Только раз, – подтверждает он, – во сне. Они кружились в хороводе на опушке нашего леса. А знаете что? – Он остановился ради пущего эффекта. – Все они были в прекрасных синих платьях – просто как юные цыганки!»

На обратном пути по лабиринту склона заходим взглянуть на кирпичные похожие на ульи печи углежогов. Мы видели их раньше в Греции и Венгрии, и в них должна превратиться в уголь закладка дров, собранных на берегу. Здесь углежоги соорудили постоянные конструкции из кирпича в том же самом виде пчелиных ульев. Самих углежогов нигде не видно, зато из ниоткуда появляется огромный свирепый пес и начинает на нас кидаться, как при замедленном воспроизведении съемки. В последний момент привязанная к его ошейнику веревка сдержала псину.

В 15 километрах от устья Поречки над уровнем реки в гигантском ангаре из металла и стекла воссоздали стоянку древнего человека культуры Лепенски-Вир. Под куполообразным перекрытием создается впечатление, где-то напоминающее Диснейленд, но прогулка здесь по лугу, окруженному симпатичными восстановленными беленькими хатами, и через лес доставляет неописуемое удовольствие. Эти дома перевезли сюда из деревни на острове Пореч, который, как и Ада-Кале, ушел на дно водохранилища у плотины. «Особенностью стоянки Лепенски-Вир считается то, что народ здесь жил постоянно на протяжении двух тысяч лет», – рассказывает здешний ответственный работник Драган Проволович. На противоположном берегу Дуная его жители постоянно видели одно и то же – знаменитый скальный выход под названием Большая скала. Народы подавляющего большинства доисторических объединений жили в домах одного размера без заметного внешнего социального расслоения. Зато здесь некоторые дома стоят отдельно от остальных. Молодые люди на этом участке, палимые жарой, работают босиком и без рубашек: они аккуратно складывают камни точно на то место, где их нашли. Как попытку сделать археологию доступной для массового туризма, данное предприятие можно назвать смелым. Только вот простой обыватель предпочтет взглянуть на фотографию в книге, чтобы увидеть лица богов-рыб в музее и пройтись по берегу, чтобы вернуться мыслями к тем людям, кто когда-то здесь жил. Сам «Данубий», желтая голова которого рельефно выделяется на красно-сером камне земли, на которой она теперь лежит, окидывает своим взором всю площадку. Даже уголки его рта выглядят опущенными ниже, чем обычно.

Где-то далеко внизу по реке баржа «Осиек» из Хорватии везет к морю свой ржавый коричневый груз. Здесь, на стоянке Лепенски-Вир, не показан один камень, считающийся самой интересной находкой из всех; завернутый в ткань, он хранится в подвалах Сербского национального банка в Белграде в ожидании завершения продолжающейся больше десяти лет реставрации. На этом коричневатом сферическом камне с просверленными на обоих концах отверстиями написаны буквы, напоминающие K, X, V и Y. По мнению итальянского археолога Марко Мерлини, «к возможным предназначениям данного предмета можно отнести использование в процессе предсказания судьбы или ведения записей, относящихся к важным события цикличного порядка. Если знаки, нанесенные на камень из стоянки Лепенски-Вир, использовались для ворожбы, их вполне можно назвать древнейшим образцом письма, применявшегося для такой цели»³⁵. База данных М. Мерлини, посвященная дунайским письменам, содержит больше четырех тысяч символов, собранных с восьми с лишним сотен предметов – фигурок, глиняных тарелок, утвари и камней. Территория, на которой их нашли, покрывает земли одиннадцать современных стран от Венгрии до Греции. Все они, как оказывается, изготовлены между 6 и 8 тысячами лет назад. Факт того, составляют ли они письменную систему, остается предметом ожесточенного спора специалистов, и никто пока что не продвинулся в попытке их перевода. По этой причине всякий, державший их в руках, лелеет надежду на открытие. Мечта Марии Гимбутас считается самой смелой – мистическая Атлантида с ее передовой цивилизацией, исчезнувшей с лица земли в океане без следа, на самом деле была цивилизацией Нижнего Дуная. Если это на самом деле так, тогда минойская культура, обнаруженная на острове Крит, представляется форпостом дунайской цивилизации³⁶.