Османы испытали всеобщее удивление при появлении русского флота у Дарданелл в 1770 году, и они направили венецианцам официальный протест по поводу разрешения русским пройти под парусами из Балтики в Адриатическое море. При этом делалась ссылка на канал, соединяющий два этих моря, иногда указывавшийся на средневековых картах, но не существовавший на самом деле.

Мощь крепости у Голубаца, оседлавшей дунайский берег, считавшаяся предметом гордости королей и султанов, определяется наличием десяти башен, происхождение которых точно не установлено. Крепости Голубаца, Рама и Смедерево можно сравнить с заклепками на солдатском ремне в виде Дуная, расположенными ниже Белграда. В государстве побогаче и поорганизованнее они считались бы украшениями страны, для обозрения которых местные и зарубежные туристы валом валили бы, чтобы на себе испытать атмосферу ушедших миров. Здесь же все совсем наоборот: дунайские берега в Сербии туристы презирают. А ведь их высоко ценят престарелые удильщики, здесь купаются дети в их трусах, а местные жители либо не могут себе позволить каждое лето последовать за караванами туристов к Адриатическому морю, либо настолько глубоко полюбили доступные далеко не всем берега этой континентальной реки, что не могут себе представить даже дня или ночи без нее. Не обошлось без исключений: ежегодное соревнование по ловле сома в Текия, парусная регата каждый август на Дунае в Голубаце и симпатичное место над рекой, где был римский город Виминациум, – здесь проходило сосредоточение римского войска перед маршем через дунайскую узость на войну с Децебалом в 101 году – сюда всегда стекаются толпы народа.

Название Голубац происходит от сербского слова golub или венгерского galamb, означающих «голубь». «Голубятня» звучит неожиданно мирным названием для города с такой богатой историей войн на его территории. Связь этого города с голубем уходит к самым началам времен, когда в VI веке восточноримские (византийские) императоры восстановили один из римских опорных пунктов для защиты своей территории от набегов венгров и готов²[39]. Практически все десять башен главной крепости построены квадратными в поперечнике, так как в то время еще не изобрели огнестрельного оружия, для которого требовались круглые фортификационные сооружения. Наиболее позднюю восьмиугольную башню пониже турки построили в 1480 году для отражения венгерских армий, у командующих которых вошло в привычку возвращать себе свои собственные крепости. Эта башня выглядит ниже других потому, что большая ее часть находится под водой – уровень реки здесь поднялся после сооружения плотины «Железные Ворота». Посередине потока реки высоко вверх торчит скала Бабакай. В Средние века гарнизоны крепости вешали мощную цепь от бастионов до Бабакая, чтобы не пускать вверх по реке корабли врага и собирать таможенную пошлину с купцов.

Главная дорога рядом с Дунаем проходит через тоннель, проложенный в монолитной скале, причем входящем с южной стороны и выходящем с северной стороны. У входа в тоннель толпится многодетная семья, девочки в шортиках позируют на фотоснимок на фоне шершавых стен, и «черный рыцарь» Завиша Черный смотрит на фонтан, устроенный в память о нем в дальнем конце. Как польский солдат и дипломат он сначала служил князю-принцепсу Владиславу II, потом королю Венгрии Сигизмунду, и его имя стало символом мужества и надежности. «Черный» в его имени происходит от его длинных черных волос и черных доспехов, почему-то не отмеченных на бронзовом медальоне, на котором его изобразили в профиль, чтобы обратить внимание на его выдающуюся бороду и декоративные перья на его шлеме³. Карьера его сложилась просто блистательно, ведь он победил на турнирах (а также в битвах – отличился в 1410 году при Грюнвальде) самых знаменитых рыцарей Европы, но ему пришлось сложить голову в битве с турками у Голубаца, где он обеспечивал отход отряда Сигизмунда, переправлявшегося через Дунай на лодке, и не смог выполнить приказа короля, потребовавшего от него сберечь себя. «В Голубаце в 1428 году турки отняли жизнь у знаменитого польского рыцаря, – гласит надпись на польском и сербском языках, – Завиша Черный служил символом храбрости и чести. Слава этому герою!» В своей собственной насмешливой манере природа тоже воздает ему должное непрерывным дождем опадающей на монумент поляка сочной черной шелковицы. Из родника берем холодную воду, оставляющую на языке металлический привкус. Наполняем наши фляги и несем их к месту проведения пикника на берегу реки. Доспехи Черного рыцаря до сих пор хранятся в монастыре «Ясная гора» («Ясна-Гура») на территории Польши, где Черная Мадонна Ченстоховская с двумя рубцами на лице[40] дарует благословение своим паломникам.

Проскальзываем на участок на дунайском берегу с сохранившимися свидетельствами разбитого здесь лагеря у городка Брница. Рано утром мы расселись под ветвями ивы. Внезапно налетает ветер; он посылает по поверхности воды темную рябь. В семь часов утра баржа «Меркурий 306» проходит по течению к пункту назначения в порту Галац. Мальчик спускается порыбачить на реке, а его подружка в это время на мелководье моет волосы шампунем. Он с нею разговаривает медленно, терпеливо, как будто объясняет правила древнего искусства рыбной ловли. Зажмурив глаза, можно услышать шум ветра в листьях ив, свист лески юного рыболова, рассекающей воздух, треск его катушки и всплеск крупной рыбы где-то далеко на реке. Он открывает банку с пивом. Она завязывает свои волосы. Птицы перекликаются через водную гладь. Даже волны на Дунае здесь выглядят как древние письмена.

На этом отрезке путешествия нас сопровождают сразу два переводчика. Это – боснийский серб Лола из города Сараево, на чьей потрепанной, зарегистрированной в Боснии машине мы едем, и венгр Лака из города Суботица в Воеводине (Сербия), занимающийся изготовлением и ремонтом скрипок, гитар и флейт. Силуэтом на фоне воды с курительной трубкой Лака очень сильно напоминает Завишу Черного, но без шлема.

Однажды вечером в рыбном ресторане Лола берет со стены две палки и показывает, как ими пользуются при ловле рыбы. «Надо бить по поверхности вот так…» – говорит он, стуча по столу так, что подпрыгивают винные стаканы с тарелками. У венгров для такой палки существует свое название – «путягато», а сербы назвали ее «бучка». Звук, производимый ею в воде, напоминает звук от удара хвостом крупного сома, призывающего сородичей к себе на пир.

Обоих наших сопровождающих югославские войны 1990-х годов застали в совершенно разных жизненных ситуациях. В свете свечи, попивая белое вино, Лака рассказывает о своей жизни. «Мой дед, когда я был маленьким, учил меня чинить рыболовную сеть при помощи большой иглы. Он жил в маленькой избенке под соломенной крышей с земляным полом, электричества у него не было, и дед пользовался керосиновыми лампами. Я помню, как в июле в самую жару я поднимался на чердак его дома. В лучах солнца можно было наблюдать, как медленно поднимается пыль. Приходилось двигаться осторожно, как будто ты находишься на дне моря. У меня до сих пор в носу стоит запах этой пыли, сухого дерева, деревянных корыт для стирки одежды или замешивания хлеба. И я помню плетенные из лозы короба, которые мы ставили на дно реки, как клетки для ловли рыбы. Я помню скрип каждой из ступенек нашей деревянной лестницы… Мой дед взял в жены девушку из города Сента, что на реке Тиса [приток Дуная, впадающий в него выше по течению и севернее Белграда]… Мой наставник Лайош Дудас был человеком строгим, высокообразованным, прекрасно разбирающимся в своей венгерской национальной культуре, и он обучал меня ремеслу изготовления музыкальных инструментов. Перед его смертью я сидел рядом с ним на кровати. Он открыл глаза, взял меня за руку и сказал: „Сынок, в тебе продолжат жить мои мысли“. То были его последние слова, предназначенные мне… Я помню мое первое посещение Дуная в детстве, когда мы приехали в деревню Бездан, расположенную рядом с рабочим поселком Апатин. Он мне показался таким громадным, таким широким, что произвел даже более глубокое впечатление, чем море».

В мае 1991 года, когда в Хорватии начались известные беды, уже женатый Лака, обзаведшийся к тому времени дочкой уже четырех лет, преподавал в школе в Суботице. Ему стали приходить повестки с вызовом на службу в югославскую армию в качестве резервиста, но он их проигнорировал. «Мне казалось, что до войны слишком далеко, если она вообще возможна. Но тут из Хорватии вернулся брат одного приятеля, получивший там тяжелое увечье. Он рассказал, что одни венгры воюют с другими венграми, вставшими на хорватскую сторону. Только после этого меня начал посещать страх. Потом мне рассказали о других случаях, будто бы солдаты нашей собственной армии поубивали своих же солдат, отказавшихся воевать… Я радовался, наблюдая массовые демонстрации в Боснии против войны. Народ Боснии был самым мирным народом во всей Югославии. Наступило время, и пришло письмо с напоминанием о моем долге перед Родиной. Я как раз спускался по лестнице в школе, где однажды преподавал, когда увидел двух сотрудников военной полиции в униформе с белыми нарукавными повязками. Я слышал голоса и упоминание моего имени, а также как секретарь школы сказал, что я уже ушел. Я вылез из окна первого этажа и бросился прочь. Я никому ничего не сказал, даже жене и дочери. Сложил свои инструменты, кое-что из одежды и отправился на велосипеде в сторону венгерской границы. Соваться на зеленую границу (участки между пропускными пунктами) совсем не хотелось, как и на ближайший пост ее пересечения Томпа, потому что обстановка казалась подозрительно спокойной. Итак, я покатил к Реске, расположенной километрах в тридцати подальше. Там было удобнее, так как я знал, что расстояние между югославским и венгерским пограничным постом меньше, чем в Томпе, – там-то меня вряд ли попытаются подстрелить. И тут мне повезло. Я подал свой паспорт пограничнику в окошко пропускного поста. Он начал искать мое имя в списке призывников на службу в армию, кому запрещалось покидать свою страну. Как раз в этот момент в конторку вошел еще один сотрудник погранслужбы, и между ними возник жаркий спор. В пылу обмена аргументами они не заметили, как я просунул в окошко руку, забрал свой паспорт и пустился на велосипеде изо всех сил в сторону Венгрии. Гнал, пока им уже было слишком поздно [пытаться меня остановить]». Кроме своих инструментов Лола прихватил с собой две книги: Библию и «Властелин колец». На велосипеде он доехал до Будапешта и на последние деньги купил себе карту на табачной улице за огромной синагогой. Через несколько дней ему предложили работу мастера по изготовлению скрипок.

В ту ночь мы спали на балконе постоялого двора в городке Винча. Здесь Дунай течет строго с севера на юг. Постоялый двор стоит в сосновом бору в конце песчаной дороги. Пахнет сосной, аромат сосен расплавляется в летней ночи и напоминает запах юга, а вид деревьев говорит о севере и создает предчувствие окончания нашего путешествия в Шварцвальде.

Перед Велико-Градиште Дунай поворачивает еще раз, и теперь он течет с запада на восток. Дорога стелется вдоль берегового вала, возведенного для предотвращения паводка. Останавливаемся для разговора с женщиной, сидящей на табурете в небольшом шалаше, построенном из ветвей, и бдительно следящей за стадом черно-белых коров, пасущихся на заливном лугу. На ней сине-серый головной платок, лицо женщины такое загорелое и морщинистое, что не всегда угадаешь, открыты ли ее глаза или закрыты. Несмотря на июльский зной, она кутается в старую зеленую толстовку. Мужчина, которому принадлежали эти коровы, сообщает она безразличным тоном, умер. Его похороны назначены как раз на нынешний день. Она согласилась присмотреть за коровами, пока его родственники не решат, что с ними делать дальше.

Вверх проходит баржа, груженная новыми автомобилями с завода «Дачия-Рено» в Питешти, что недалеко (около 100 км) от Бухареста. Большие бакланы сидят, выгнув шеи, на останках целых деревьев, оставшихся голыми после дунайских паводков, или хлопают своими тяжелыми крыльями, пролетая по прямой линии низко над водой. Рядом с ними даже чайки выглядят маленькими и мирными птичками. По-венгерски бакланов называют «карокатона». «Катона» – значит солдат, а «каро» может восходить к турецкому названию черного цвета, как в названии деревни в дунайской дельте Караорман или Черного моря – Карадениз. Сербский берег здесь совсем плоский, зато последний уголок Румынии на противоположной стороне Дуная богат светло-зелеными холмами с темными пятнами деревьев.

Радислав Стокич работал на Дунае в течение пятидесяти пяти лет и уходить на отдых совсем не собирается. На нем соломенная шляпа с зеленым ободком и зеленой лентой, одет он в клетчатую рубашку с черным воротником. Судно, которое он только что купил, стоит безмолвно в бухте у городка Рам. Оно представляет собой баржу с черным корпусом, темно-синее по миделю, с мостиком, ощетинившимся антеннами, динамиками и прожекторами, а также яркими белыми кабинами, но без названия. Это – баржа восемьдесят метров в длину и десять в поперечнике. На своем семидесятом году жизни Радислав открывает новую страницу: оборудует заправочную станцию для судов, курсирующих вверх и вниз по Дунаю между Земуном (Сербия) и Борчей (Румыния). «Это – самое крупное судно из всех, что я когда-либо приобретал. Теперь ему разве что остается присвоить название и снабдить несколькими топливными цистернами». Он считает, что нашел свою нишу на речном топливном рынке. «Мы наймем трех или четырех человек команды, пришвартуем баржу у одного из берегов реки и займемся делом. На текущий момент на всем сербском отрезке реки в 240 километров существует всего лишь три места для заправки судов топливом – в Белграде, Нови-Саде и Кладово. Наше судно предназначено заполнить эту свободную нишу». Он проработал всю свою жизнь на баржах, спускаясь вниз и поднимаясь вверх по течению, кроме трех лет, которые провел в Ливии. Сначала он помогал отцу, а потом всеми делами заправлял сам. О механизмах, о добыче камня в карьерах и о судах он знает буквально все. Другой жизни он себе не представляет. Во время строительства плотины «Железные Ворота» («Джердап») он доставлял камень для нее с карьера в Голубаце. «Мы доставляли камень для прокладки дорог на берегу и для возведения самой плотины. Все построили мы…» – утверждает он. Много ли вреда принесла с собой эта плотина? Он признает, что много. Особенно на противоположном берегу в Стара-Паланка. Здесь уровень реки был на шесть метров ниже. Теперь утрачено много плодородных сельскохозяйственных угодий. В настоящее время его с сыном привлекают к ремонту и строительству мостов. После того как весной 1999 года авиация НАТО разбомбила сербские мосты, ему досталось много работы по их восстановлению. Он располагает двумя судами с кранами, взятыми в аренду, сообщает Радислав Стокич и гордо добавляет: «Самыми мощными в Сербии». Один грузоподъемностью 419 тонн специально сконструирован для строительства мостов. «Сейчас мы присматриваемся к китайцам. Как раз вчера я заключил с ними контракт на строительство нового причала в Костолаце». Китайцы к тому же вынашивают план строительства нового моста через Дунай. В подрядчики на ту же самую работу напрашивается руководство еще одной фирмы, но он верит в то, что контракт дадут ему.

Мы сидим вместе за чашкой кофе в баре порта Рам, а тут прибывает паром из городка Банатска-Паланка (на противоположном, левом, северном берегу Дуная), представляющий собой небольшой буксир под именем «Явор», толкающий через реку металлическую платформу всего лишь с четырьмя или пятью легковушками и грузовиками, а также группой пассажиров. На вершине холма, нависающего над Рамом, за улицей частных домов просматривается старинная османская крепость с квадратными башнями, как в Голубаце, но меньше размером: скорее горная крепость, чем цитадель для охраны береговой линии. На некоторых окнах бара сохранились бороздки с красивой кирпичной кладкой по внутренней стороне в средневековом турецком стиле. Одно окно выходит на широко разлившийся Дунай, как замочная скважина, в которую смотрим сейчас. В дневных солнечных лучах река приобретает серебряное свечение. Движущаяся вверх по течению баржа выглядит мелкой черной царапиной на серебряной поверхности Дуная. Внутри крепость вся заросла травой и дикими цветами. На обратном пути к нашему постоялому двору в Винче нам снова попадается пожилая дама, которую мы встретили раньше, она гонит коров вниз по реке по самое пузо в воде.

Когда мы выходим на площадь Святого Георгия Победоносца, свадьба в Смедерево только-только начинается. Невеста проплывает по камням мостовой, излучая свечение в своем белом платье, ее белокурые волосы пенятся, как пшеничное пиво, в тугом корсаже ее талия выглядит совсем тонкой. Шлейф за нею несут три тонкие подружки невесты, одна прекраснее другой. Невеста держит в руках букет из красных и белых цветов. Жених выглядит каким-то не совсем надежным человеком. Что-то в его темно-красном галстуке с брошью, покрое его костюма, загибе носков туфель и темных очках, скрывающих глаза, вызывает такое впечатление, что у него покупать подержанную машину не стоит. По счастью, такой покупки никто не навязывает, поэтому можно просто радоваться его свадьбе. Шикарный темно-красный «ягуар» с открытым верхом стоит в готовности умчать счастливую чету к месту проведения безупречного медового месяца. Девушка, напоминающая внешне невесту настолько, чтобы приходиться ей сестрой, с длинным белокурыми волосами, спадающими на ее оранжево-розовое платье, танцует под музыку цыганского оркестра из пяти инструментов. Эти цыгане безупречно смотрятся в черных отутюженных брюках и, в тон, лавандово-лиловых рубашках – барабанщик, две валторны и две трубы. Они исполняют разухабистую музыку, как будто лодчонка бьется в море из кинокартины Эмира Кустурицы⁴. Даже один из пажей не больше пяти лет от роду напялил на нос темные очки. Попрошайка с босыми ногами, чтобы всем были видны его вывернутые большие пальцы, ковыляет среди разодетых гостей, прося милостыню. В дверном проеме своей церкви ждет молодой священник, сначала улыбающийся, но становящийся все серьезнее по мере приближения конца языческого кутежа и начала церковной службы. Он поглаживает пальцами бронзовый крест наподобие тех, что когда-то в праздничные дни бросали в Дунай, чтобы дети ныряли и их доставали ради скромных призов. Солнце хлещет лучами по площади, и цыгане хором затягивают последнюю песню перед тем, как все прихожане направляются к входу в церковь.

Чтобы добраться до крепости Смедерево со стороны города, надо пройти в сторону реки и пересечь сложное переплетение ржавеющих железнодорожных путей. Первое впечатление от крепости складывает такое, будто кто-то мощным ударом повыбивал в челюсти передние зубы. Этот удар пришелся на июнь 1941 года, когда взорвался огромный арсенал боеприпасов, привезенный сюда немцами для своей армии. Разрушению подверглась не только церковь, но и весь город. Осколки от взрывов разлетелись во все стороны на десять с лишним километров, и тогда погибло две с половиной тысячи человек. Эта церковь выстояла многочисленные устроенные в ее истории осады успешнее, чем нынешние частые свадьбы. Сербы бились с турками в сражении в 1389 году на Косовом поле, а потом вместе с турками против венгров и многих других воинов Европы в первом сражении у Никопола семь лет спустя в 1396-м. Это событие благополучно забыли сербские историки, которые толкуют Косовскую битву как начало «пяти столетий под турецким игом». На самом же деле по мере захвата Османской империей новых территорий в Юго-Восточной Европе сербы, румыны, болгары и венгры точно так же часто сражались против турок, как и на их стороне. Как прекрасных солдат, турок изначально ценили как временных союзников в противоборстве восточноевропейских держав⁵.

В начале XV века Сербия выступала в роли буферного государства между мощным Венгерским королевством на севере и растущими турецким государством на юге и востоке. Граница между ними тогда проходила через Смедерево, Рам и Голубац. В 1403 году сербский деспот (правитель) Стефан Лазаревич стал вассалом венгерского короля (до этого был вассалом турок), и от венгров в качестве награды он получил Белград. В 1427 году его преемнику Дураду Бранковичу пришлось вернуть этот город венграм и начать строить свою новую столицу в Смедерево. Граница Сербии перемещалась на значительные расстояния, иногда на юг она уходила до самой Македонии, и только с 1918 года продвинулась на север, включив Воеводину, до того находившуюся под властью венгров (и с преобладающим венгерским населением). Строительство этой крепости со всеми двадцатью пятью башнями высотой двадцать пять метров треугольной формы у впадения левого рукава реки Велика-Морава в Дунай завершилось в 1439 году.

Младшая дочь Бранковича вышла замуж за близкого союзника венгров Ульриха II Целейского, и церемония их бракосочетания прошла внутри стен этой крепости в 1434 году. Вскоре после этой свадьбы пришло письмо от султана Мурада II с просьбой руки старшей дочери Бранковича – Мары. Отказать султану было бы шагом нелюбезным, если вообще недальновидным. Той же осенью Мара отправилась в тогдашнюю османскую столицу Бурсу. После ее свадьбы сербы пять лет жили в мире. В июне 1439 года многочисленное турецкое войско численностью 130 тысяч человек осадило Смедерево. Но Дурад Бранкович, не жалея сил, готовил своих зятьев, и его крепость выдержала первый натиск турок, невзирая на отказ венгров прийти на помощь, чтобы снять вражескую осаду. Тем не менее в августе из-за голода командирам крепостного гарнизона крепости сыновьям Бранковича Гргуру и Стефану пришлось сдаться на милость турок. Их отправили в Анатолию и там ослепили, хотя сестра пыталась спасти своих братьев от расправы. Крепость и двух слепых братьев вернули Сербии по условиям Сегедского договора. В 1449 году Бранкович взял в плен венгерского регента Яноша Хуньяди и продержал его в казематах Смедерево до тех пор, пока его соотечественники не заплатили за него огромный выкуп. Спустя семь лет Янош Хуньяди пришел сербам на помощь и снял осаду Белграда, окруженного турками. Чтобы сохранить свое влияние в обоих лагерях, Янош Хуньяди выдал свою дочь за Мехмеда II Завоевателя. Сербский защитник слабых и угнетенных Марко Кралевич погиб в 1395 году, воюя на османской стороне против валахов в битве при Ровине. Храмовые колокола в венгерских католических церквях до сих пор звонят в полдень каждый день в память о победе Яноши Хуньяди (а не замужестве его дочери) по распоряжению папы римского, который считал его спасителем Европы от мусульманской угрозы. Представляется интересным ознакомиться с историей этого периода, записанной с позиций известных венгерских и сербских принцесс.

В 1453 году Мехмед II захватил Константинополь, остававшийся последним византийским бастионом. Адрианополь (Эдирне) к западу от него превратился в центр производства барабанов для османских армий, продвигавшихся на север с целью захвата Балкан и, в конечном счете, почти всей Венгрии⁶.

В 1459 году Смедерево пал под натиском турок окончательно. Город разрастался внутри стен трехметровой толщиной и снаружи, преображаясь в крупный порт, служивший последующие без малого пять сотен лет османского владычества центром торговли и тайных происков.

Внизу у берега молодой человек в одних только плавках, повернувшись спиной к прошлому своей страны, ловит на удочку в широком Дунае сома и окуня («смуджа» по-сербски). Он раньше работал на металлургическом комбинате в Смедерево, на котором в советские времена трудилось несколько десятков тысяч человек, а теперь копошится несколько сотен сотрудников. Он с большим трудом верит в выполнимость последних планов строительства здесь нефтеперегонного завода, тем более что чуть выше по течению в Панчево затевают точно такую же стройку. В городе царит атмосфера ожидания и свадебная лихорадка. Смедерево знаменито еще и таким товаром, как местный виноград. Из винограда сорта смедеревка изготавливается приличное в своем роде вино, и оно сыграло свою роль в поражении французов и венгров под Никополом в 1396 году. Но величайшую славу это вино заслужило опосредованным путем. Неутомимый Дурад Бранкович пересадил виноградную лозу с местных пологих склонов холмов Дуная в свое поместье у города Токай на востоке Венгрии. Там она прекрасно прижилась на вулканических почвах и стала давать знаменитое во всем мире токайское вино – «короля вин и вино королей» – настоятельное рекомендуемое для первой брачной ночи⁷.

Песчаниковые скалы у города Винча между Смедерево и Белградом мало выдают свою важную роль, которую они сыграли в судьбе доисторической Европы. Кого-то из путешественников на судне вверх по Дунаю или посетителей Белграда с воскресными экскурсиями можно простить за то, что он увидит в этих скалах всего лишь дом береговых ласточек. Карабкаемся по тропе на край, через низкий забор на травянистый шестиугольник с двумя крепкими деревянными хатами. Их двери заперты, но через окна можно рассмотреть выцветшие плакаты на стене, а также картонную коробку на столе. На стук в двери и окна откликаются все собаки округи лаем, но люди так и не появляются. Придется заехать в Белград, чтобы найти археолога, который сможет повернуть ключ в замке запертой двери загадочной Винчи. «Народ в Винче появился так внезапно в позднем неолите около 6000 года до Р. Х., как будто спустился с борта самолета, – шутит Андрей Старович. – А когда они пропали почти две тысячи лет спустя, произошло это так, будто они вернулись на борт того же самого самолета и улетели, не оставив ни малейшего следа». Откуда бы они ни пришли, народ этот принес с собой загадочное искусство металлообработки (по имеющимся свидетельствам, бесспорно, меди, но, возможно, еще и золота). «В 1950-х годах старый профессор, открывший Винчу и Лепенски-Вир, громко рассмеялся, когда молодой археолог Борис Йованович начал утверждать, что он обнаружил свидетельства добычи меди в районе городка Майданпек на востоке Сербии. Те выработки назвали лисьими норами». Все повернулось так, что ученый помоложе оказался правым.

Представители культуры Винча к тому же производили величественные кувшины с крышками и формами в виде богочеловека, а также тонкие и чувственные фигурки людей. Керамические фигурки снабжены человеческими или звериными масками. Глаза у них миндалевидной формы, носы выступают вперед, а рты совсем отсутствуют. На телах некоторых фигурок нанесены линии, обозначающие складки одежды. «На вид лисьи, приподнятые по краям, удлиненные миндалевидной формы глаза, окруженные выгравированными линиями, чересчур подчеркнутая линия щеки, заканчивающаяся острым носом, – говорится в интернет-каталоге об одной из фигурок, – и два толстых цилиндрических рога или уха на макушке головы, на которой нанесены скрещивающиеся ленты. В бровь фигурки врезан бриллиант. Редкий тип»⁸. У некоторых статуэток головы сплюснутые, напоминают по форме лопату, сверху и снизу глаз выведены привлекающие внимание линии. Найдены были глиняные змеи и формы змей внутри котелков. Всего удалось обнаружить полторы тысячи стоянок культуры Винча с населением от сотни до восьмисот человек в каждой. При средней численности таких общин в двести человек общее население можно оценить в 300 тысяч. А вот если среднюю численность взять в четыреста человек, тогда население ареала культуры Винча составляло 600 тысяч⁹.

С Андреем Старовичем сидим в ресторане «Бродячий актер» постоялого двора на крутой мощеной Скадарской улице, на которой ближе всего в Белграде воспринимаются запахи и вкусы Сараево, подаренного османами Балканам. Андрей с его волосами, стянутыми на затылке конским хвостом, и плечищами, предполагающими физическую силу, а не книжные знания, выглядит слишком молодым для археолога. Горшки, изготовленные народом культуры Винча, снабжались крышками, украшенными человеческими или звериными лицами с кошачьими ушами, совиными глазами и носами, как у людей. «Когда профессор Милош Васич в 1930-х годах раскопал Винчу, он высказал предположение о том, что она служит преемником культуры, обнаруженной в Старчево, что на противоположном берегу Дуная, – объясняет Андрей. – Но на самом деле они оказались всего лишь соседями. Вождей или правителей Винча можно назвать Биллами Гейтсами своего времени, так как они внедрили совершенно новую технологию – металлообработку». В начале своего столетия Милош Васич нашел в области распространения культуры Винча настолько много киновари (сернистой ртути HgS – ртутной руды), что у него появились все основания говорить о центре косметической промышленности. Ведь этот красный пигмент наносился на тела людей, на поверхности глиняной посуды и статуэток, а также помещался в могилы усопших в качестве символа крови для сопровождения после земной жизни. Васич к тому же обнаружил множество печей, в отличие от печей для выпечки хлеба или обжига посуды снабженных наклонным в сторону топочного входа полом с ребрами, служившими для нагрева в таких печах предметов. На горе Авала (506 м), возвышающейся над Белградом и Винча, М. Васич к тому же открыл пласт киновари, который народ Винча вполне мог осваивать. Кое-кто из археологов пришел к выводу о том, что этот красный порошок добывали не сам по себе, а как сопутствующий минерал. На самом деле древние ремесленники искали ртуть. А ртуть они использовали для извлечения из породы золота. Дело это всегда считалось весьма опасным предприятием из-за чрезвычайной ядовитости паров той же самой ртути. Хорватский археолог по имени Александр Дуррман объяснил тот факт, что все изображения человека того времени, в том числе фигурки культуры Винча, всегда снабжены звериными масками, а рот всегда отсутствует. А. Дуррман предположил, будто маски эти служили совсем не на случай сложных религиозных обрядов, а (тоже трудно себе такое представить) во время плавки золота. Этим же объясняется расположение поселений культуры Винча на берегах рек. Притоки Дуная с незапамятных времен несли тонкие частицы самородного золота. Практически все стоянки Винча обнаружены на берегах крупных рек – не только Дуная, но и Савы, Тисы и Велика-Моравы. Тут можно найти объяснение еще одной из тайн культуры Винча – отсутствие захоронений. Поскольку на этих реках случались периодические паводки, в ходе которых постоянно возникали и смывались острова, практически все захоронения со всем положенным в них погребальным инвентарем просто унесло течением.

Если золотые изделия считались предметами роскоши, в изготовлении которых мастера культуры Винча достигли больших высот, то рутинная работа древних металлургов заключалась в добыче медной руды, выплавке меди и производстве изделий из нее. В горах Восточной Сербии, особенно в районе городов Бор и Прокупле, находится несколько крупных пластов медной руды. В «Атласе Центральной Европы»¹⁰ приведены крупнейшие залежи медных руд на территории всей Восточной Европы на площади от области восточнее Белграда в районе города Рам, простирающейся через Железные Ворота до Видина и дальше до юга до самого города Ниш. Центры обитания в медном веке в позднем неолите находились у основных месторождений медных руд на Среднем и Нижнем Дунае. Притом что вопрос производства золота остается открытым, по поводу изготовления огромного числа медных предметов народом культуры Винча никто из специалистов сомнений не высказывает. И не просто в виде подвесок, колец и ожерелий, но и к тому же ножей, топоров и многочисленных других бытовых инструментов. Главной мастерской культуры Винча представляется поселение Плочник, обнаруженное к юго-западу от Белграда. Современнейшие лабораторные приемы помогают не только определить возраст предметов старины, но к тому же установить, откуда привезено сырье для их изготовления. Одним из сюрпризов работы с медными предметами из Винча стало то, что использованная медь выплавлена из руды не с гор рядом с Бором, а с горного массива Копаоник, находящегося в Южной Сербии на границе с Косово.

Еще одним важным товаром у народа культуры Винча называют соль. Соляные копи рядом с Тузлой в Боснии находятся в 150 километрах по прямой западнее Винчи. Соль оттуда могли доставлять по суше, но, скорее всего, для этой цели использовались долбленые лодки, сплавлявшиеся по реке Сава. Здесь находится единственное месторождение поваренной соли на всей восточной части Балканского полуострова, образовавшееся в озере, оставшемся после испарения Паннонского моря шестьдесят миллионов лет назад. Напрямую с солью связана еще одна аномалия Винчи. «С начала неолита практически в каждой культуре наблюдается последовательное сокращение количества мяса диких животных, употребляемого людьми в пищу, зато пропорция мяса домашних животных – свиней, овец и крупного рогатого скота – растет. Но у представителей культуры Винча наблюдается прямо противоположный процесс!» – сказал Андрей. По результатам исследования костей, обнаруженных на стоянках Винчи, напрашивается вывод о том, что со временем пропорция диких животных, в частности благородного оленя, в рационе его обитателей увеличилась. Организаторы одного исследования обнаружили, что на одной только стоянке Петница к западу от Белграда, состоящей из восьми домов, где проживало от сорока до пятидесяти человек, за один год скопили в отбросах остатки примерно 17 тонн добытых на охоте животных, то есть гораздо больше, чем им понадобилось бы для собственного пропитания. Для предохранения мяса от порчи требуется много соли. С помощью соли из Тузлы мясо можно было отвозить на продажу за сотни километров вниз и вверх по рекам Дунаю, Саве, Велика-Мораве и Тисе. Стоянка Плочник располагалась на площади в 120 гектаров, и на ней проживало до пятисот человек. Это – одно из самых крупных поселений во всей Европе того времени. Север территории стоянки полностью занимали медеплавильные печи – выглядит это как промышленная зона на краю современного города. Приемы, использовавшиеся для загона и умерщвления оленей, легко проследить. На протяжении медного века в Европе существовало три основных месторождения обсидиана: остров Милос в Эгейском море, гора Токай в Венгрии и Липарские острова у побережья Сицилии¹¹. С помощью современных приемов определяются частички стронция в обсидиане, разные в естественной породе каждого из этих трех мест. В лаборатории ядерной физики, открытой в низких горах Будаи-Хедьшег в Венгрии, теперь можно будет каждый обсидиановый наконечник стрелы привязать к одному из этих трех месторождений. А наконечники стрел из Винчи, исследованные на настоящий момент, все поступили из венгерского Токая, находящегося в 400 километрах, сначала вниз по Тисе, потом по Дунаю. Засоленное мясо благородного оленя, убитого в горах над Дунаем, продавали за новые обсидиановые наконечники и другие орудия, чтобы продолжать охоту на оленя.

Вопрос о возможном существовании письменности остается самым крепким среди многочисленных «орешков» культуры Винча. «Каким бы хрупким ни виделся сегодня документальный мостик между увяданием письменности в дунайской цивилизации и самыми ранними артефактами линейного письма „А“ на минойском Крите около 2500 года до Р. Х., сама временная пропасть видится не такой уж непреодолимой, чтобы исключать исторические связи средствами культурной памяти этих двух традиций применения письменных знаков», – написал Харальд Хаарманн из Института археологической мифологии Калифорнии¹².

Сам Андрей окончательного решения по этому поводу еще не принял. «Я полностью уверен в том, что система знаков культуры Винча служила своего рода вполне структурированным и строгим средством передачи информации в письменном виде. А можем ли мы ее назвать на самом деле „письмом“ или не можем, не так важно. Если согласиться с предположением, что мы имеем дело с письменными знаками, тогда надо бы установить, предназначались ли для передачи информации и кому? Мое исследование как археолога служит наглядным доказательством того, что 90 процентов предметов с нанесенными на них знаками, обнаруженными на текущий момент, применялось в контексте повседневной жизни, находилось в домашнем интерьере. Их обнаружили в кучах мусора, а не в захоронениях, святилищах или в местах проведения обрядов. Все это совсем не просто объяснить. Почему вымерли великие дунайские культуры бронзового века, представляется большим и загадочным вопросом, как и то, как они возникли и откуда взялись? Опять же современные исследователи переворачивают некоторые старые теории с ног на голову. Наши учителя объясняли кончину винчанской цивилизации следующим образом. Сначала происходил закат Винчи как столицы, то же самое стало неотвратимо происходить с остальными стоянками. Теперь мы считаем, что первым подверглось разрушению поселение культуры Винча рядом с Тузлой и соляные копи, игравшие ключевую роль в обеспечении возможности для вывоза мяса в другие районы. Утрата источника соли могла послужить гибельным ударом для народа культуры Винча. Враги пришли с севера, с территории венгерской (Среднедунайской) долины. Впервые за время моих исследований в Винче я видел настоящие свидетельства сражения, разрушений войны. Большое количество наконечников стрел, сожженные дома и даже скелеты людей. Потом совсем рядом обнаружились свидетельства существования поселения совсем другого народа – победителей в этой битве».

Скадарская улица в Белграде пересекается с Французской улицей, где находится дом Союза сербских писателей и ресторан с традиционной сербской кухней. Вилла XIX века служит надежным гнездом для националистов и коммунистов. Подойдите к двери в торце здания. В марте 1999 года автор приходил сюда как-то вечером с приятелями-репортерами. Входим в фойе, лестница по спирали идет вниз во мрак ресторана, где самыми яркими объектами светятся безукоризненно накрахмаленные белые сорочки официанток, летающих между столиками, как светлячки. Такой мрак позволяет тем, кто сидит здесь на протяжении нескольких часов, рассмотреть каждого нового гостя в свое удовольствие до того, как их самих можно будет узнать. Как только мы спускаемся с лестницы на пол, через весь зал раздается вопль женщины в годах: «Симпсон пришел, война… неизбежна!» Высокий мужчина, идущий рядом, с легко узнаваемой фигурой – главный зарубежный корреспонден Би-би-си Джон Симпсон – застывает с поднятой ногой, как будто сраженный пулей снайпера.

«Кто эта женщина?» – спрашивает он.

Глаза начинают привыкать к темноте, и уже можно узнать хрупкую фигуру Дессы Тревизан, исполняющую обязанности старосты корпуса иностранной прессы в Белграде, давно работающую корреспондентом лондонской «Таймс»¹³. Шепчу Джону ее имя.

«Эй, Десса, как поживаешь?» – спрашивает он, подходит к даме и садится на подлокотник ее кресла. Прервавшийся было гомон возобновляется с новой силой. Тарелки с огненно-красной паприкой в оливковом масле и овечьим сыром падают со столов, сброшенные официантами, принявшими новых гостей за врагов, но теперь преисполненными решимости восстановить традицию сербского гостеприимства до горького конца. Во время войны в Боснии, если кто-то отказывался выпить предложенный сливовый самогон с вооруженными головорезами на дорожной заставе, его могли убить на месте только лишь за такое неповиновение. Сербия – страна своеобразных бойскаутов. В отсутствие костра, спиртного, мяса для зажаривания на вертеле сербские мужчины очень легко поддаются тоске.

Десса Тревизан, что называется, как в воду глядела. Спустя несколько дней вечером мы наблюдали, как ракеты НАТО падали на базу югославских ВВС «Батайница», расположенную в пригороде Белграда, и на мосты через Дунай. Официанты ресторана Союза писателей, как и многие их соотечественники, пришли в бешенство и ярость оттого, что их союзники во Второй мировой войне напали на них с такой непостижимой жестокостью. А нас поселили в роскошную гостиницу «Хайятт» в районе Новый Белград как раз за мостами через реку Сава, подвергавшимися бомбардировке нашей родной авиации.

Стратегическое значение Белграда, расположенного в месте слияния Савы и Дуная, нагляднее всего оценивается со стен крепости Калемегдан, стоящей на мысу, с которого видно обе реки. Первый мой приезд в ноябре 1990 года в Белград был рассчитан на интервью с президентом Слободаном Милошевичем. Вместо него пришлось познакомиться с одним из его любимцев в социалистической партии Сербии Владимиром Стамбуком. Он угощал свежевыжатым апельсиновым соком в кабинете как раз того серого невыразительного небоскреба через реку, который позже станет объектом натовских воздушных налетов. Винить С. Милошевича в надвигающемся распаде Югославии, объяснил учтивый В. Стамбук, отсутствовали малейшие основания, вся вина за эту трагедию ложилась на руководителей остальных республик – Хорватии, Словении, Боснии и Герцеговины, Македонии.

Предводитель партизан, сражавшихся с немецкими (и другими. – Ред.) войсками в многочисленных боях Второй мировой войны, Иосип Броз Тито, ставший в 1945 году президентом новой Югославии[41], умер от старости в 1980 году. Ему удалось сохранить свою беспокойную империю, состоявшую из мятежных народов и групп населения с противоположными интересами, на протяжении такого длительного времени за счет искусного натравливания каждого противника против всех остальных. Без Тито, натягивавшего вожжи, все национальные группы бросились в разные стороны. С. Милошевич предложил восстановить справедливо принадлежащее сербам положение как самой многочисленной народности Югославии в качестве «ведущее нации». Его разумную инициативу поддержали многие члены настроенного на патриотический лад Союза писателей. У народов, не пожелавших жить под сербским господством, разгорелось желание покинуть свою федерацию. С тонущего корабля СФРЮ, отведав свой ковш кровопролития, спрыгнули сначала в 1991 году Словения и Хорватия, потом Македония с Боснией в 1992-м, а также Черногория в 2005-м и Косово в 2008-м¹⁴.

В 1915 году иностранный корреспондент Джон Рид из редакции «Нью-Йорк таймс» искал в крепости Калемегдан место поудобнее, чтобы как следует рассмотреть позиции австрийских войск. «С ее края открывался величественный вид на мутный Дунай в разливе, затопленные острова с точащими над водой пучками верхушек деревьев и широкие долины Венгрии, до горизонта утонувшие в желтом море. В двух милях на противоположном берегу Савы спал в ярких лучах солнца австрийский город Землин (Земун). На этом небольшом возвышении к западу и югу находились позиции невидимых пугающих пушек. И дальше на юго-запад вслед за петляющей Савой, насколько хватало глаз, на фоне бледного неба теснились горы Боснии. Практически сразу перед нами внизу лежали погнутые стальные конструкции пограничного железнодорожного моста, когда-то соединявшего Константинополь с Западной Европой, а теперь рухнувшего всей своей махиной с массивных опор в мутную желтую воду. А вверх по течению находился все еще наполовину ушедший под воду остров Цигальния, где в своих траншеях лежали солдаты сербского авангарда и постреливали по врагу на другом острове, до которого по воде было четыреста ярдов. Капитан обратил внимание на несколько черных точек, лежавших в нескольких милях вверх по Дунаю по ту сторону от пригорода Землина.

Вон там – австрийские мониторы, – сообщил он. – А вон тот низкий черный баркас, лежащий рядом с берегом на востоке, это – английская канонерская лодка. Прошлой ночью ее экипаж провел свой корабль вверх по реке и выпустил торпеду по австрийскому монитору. Мы готовы к тому, что город подвергнут обстрелу в любой момент. Австрийцы обычно именно так отыгрываются на Белграде за свои неудачи»¹⁵.

Военный музей в крепости Калемегдан начинается с выставки на дворе старинных образцов сербской, немецкой и русской артиллерии. В первом зале выставлены на обозрение посетителей копья и шлемы фракийцев, кельтов и иллирийцев, датированные 1000—400 годами до Р. Х.¹⁶ Здесь же можно посмотреть неплохую коллекцию турецкого оружия XVI века, в том числе лук из татарского клена. Это дерево очень высоко ценили османские мастера – изготовители луков, даже предпочитали его европейскому тису. Можно увидеть австрийскую полковую пушку дульного заряжания с надписью: «Меня отлил в Вене Валтасар Герольдт, 1655 г.». А также витрину с названием: «Оружие неравного по силе противника» с выставленными в ней киркомотыгами и косами сербских крестьян, пущенными в ход во время восстания 1806 года против османского ига. А рядом сверкает холодная загнутая сталь ятагана их турецких угнетателей. Зал номер 16 полностью посвящен битвам против турок в XVII и XVIII веках, а на стене здесь висит карта на немецком языке под заголовком Victorien der Christen über den Erbfeind, что переводится как «Победы христиан над вечным врагом».

В следующем зале со стены на посетителей глазами призрака взирает Гаврило Принцип (1894–1918), который в июне 1914 года застрелил эрцгерцога Фердинанда с женой, и его выстрелы послужили поводом для начала Первой мировой войны. Австрийский ультиматум сербам поступил в гостиницу «Москва». Следует напомнить о том, что правительство Сербии в то время еще не удосужилось приобрести собственный телеграфный аппарат, а владелец гостиницы «Москва» в Белграде позаботился об оснащении своего заведения всеми последними техническими достижениями. Этот исторический аппарат до сих пор занимает свое почетное место за спиной дежурного у стойки администратора. В этом музее рядом с фотографией Г. Принципа и его товарищей-заговорщиков выставлена официальная телеграмма из Сараево: «Казнь в соответствии с приговором по делу о покушении на жизнь со стороны Велжко Кубриловича, Миско Йовановича и Данило Илича приведена в исполнение без осложнений этим утром между 9 и 10 часами». К тому же можно посмотреть экспонаты с мест двух авиационных налетов на Белград весной 1941 года немцев и весной 1999 года натовцев. Здесь выставлены обрывки рукописей на кириллице из книг, сгоревших, когда в Национальную библиотеку попала зажигательная авиационная бомба. Рядом выставлена фотография боя экипажа монитора югославского флота «Драва» на Дунае около Бездана с вторгшимися в апреле 1941 года немцами.

В качестве свидетельств последних войн выставлен дорожный компьютер, отобранный у бойца косовской освободительной армии на горе Пастрик на территории Косово в декабре 1998 года, и бодрого желтого цвета снаряды, которыми снаряжали кассетные бомбы, запрещенные положениями международного права, сброшенные на город Ниш с натовских самолетов в мае 1999 года. От них, судя по прилагаемой информации, погибли 16 и получили ранения 27 мирных жителей. А в конце выставлено напоказ боевое снаряжение американского летчика по имени Карпентер, самолет которого Ф-16 сбили в том же месяце.

Перегруженные впечатлениями от огромного количества военных экспонатов, выходим на залитый солнечным светом двор Калемегдана, где находится еще несколько военных монументов. Гигантская скульптура Иво Мештровича с соколом на левой руке и мечом в деснице взирает вниз на реку Сава примерно с того же самого места, где Джон Рид должен был прятаться от врага в 1915 году. За шеренгой красных кленов, быть может, потомков тех деревьев, которые посадили турки, находится памятный камень, установленный в честь ратного подвига Яноша Хуньяди, спасшего Белград в 1456 году. Это место украшено свежим венком от учеников начальной школы в Венгрии. А на дальней стороне горы, выходящей на Дунай, стоит монумент нашему «старому другу» из Голубаца деспоту Стефану Лазаревичу.

Одно время на холмах таких городов, как Белград и Буда, находилось множество турецких надгробных плит. Сегодня их в обоих городах осталось настолько мало, что возникает вопрос: чем заслужили эти конкретные люди чести у своих врагов? Или же им просто повезло, а турецкие власти в последующие годы позаботились о восстановлении напоминаний о том, что их правление было не таким уж плохим, как оно подносится авторами местных учебников истории?

Одним из наиболее интересных строений в паре Калемегдан считается шестиугольный склеп Дамата Али-Паши, убитого в сражении 1716 года за крепость Петроварадин (Петервардейн), расположенную напротив Нови-Сада. К прутьям на окнах этого склепа правоверные мусульмане, несмотря на увещевания имамов, привязали точно такие же красные ленточки, какие мы видели на кустах вокруг могилы Коюн-Бабы в Бабадаге. Сквозь прутья решетки прорывается солнечный свет, дающий поверхностное впечатление того, будто украшенное зеленым орнаментом надгробие излучает свет. В сражении под Петроварадином победу одержали сербы[42], и турки продолжили свой затянувшийся отход с Балкан. Коренастое судно под название «Дунав» с грузом, выглядящим как моторное топливо, целеустремленно движется вниз по Саве, потом нарезает широкую петлю, чтобы продолжить путь вверх по Дунаю в сторону Земуна мимо острова Велико-Ратно. Севернее Белграда Дунай становится широким и выглядит неторопливым, особенно летом, он уверенно катит свои воды на юго-восток, но шутить с ним все равно совсем не стоит. В пригороде Белграда Земуне приятель приглашает в свой любимый ресторан, расположенный на самом берегу, выпить настойки на грецком орехе и белого вина, а также поесть сомятины, заправленной чесноком, наблюдая за окружающим миром. На берегу лежит байдарка, принадлежащая французу за семьдесят, который спускается к дельте Дуная. Но самого гребца нигде не видно, вероятно, он отправился в город заготавливать провизию.

Фазыл Мустафа-паша, известный к тому же как Кёпрюлю Победоносный, считался одним из самых толковых турецких великих визирей XVII века. И какое-то время казалось, будто он сможет повернуть судьбу приходящей в упадок Османской империи вспять. Осада Вены полностью провалилась в 1683 году[43]; Буду турки утратили в 1686-м. В 1690 году Кёпрюлю выступил в поход во главе крупного османского войска и вернул Ниш с Белградом. Летом 1691 года он двинулся из Белграда вдоль Дуная на север навстречу австрийскому герцогу Людвигу, вышедшему из Петроварадина. У Сланкамен они встретились. Турецкое превосходство на реке не помогло в борьбе на суше с вооруженной и лучше организованной австрийской армией. Все турецкие атаки австрийцы отбили свинцовой стеной мушкетных залпов. «Когда поражение казалось неизбежным, Кёпрюлю лично, рассчитывая в последний момент спасти дело, возглавил отчаянную атаку своего войска. Призывая на свою сторону Аллаха, он пробивал себе путь ятаганом, поддерживаемый с флангов гвардейцами, через боевые порядки австрийцев. Его героический порыв ничего не дал. Австрийцы выстояли. Пуля попала великому визирю в голову, и от нее он погиб. Его гвардейцы увидели, как он упал, мужество покинуло их, и они отступили. Командиры его отрядов, которые могли некоторое время скрывать известие о гибели великого визиря от подчиненных, впали в тоску и позволили ей охватить всех турок, тем самым они подорвали боевой дух и создали общую панику, – писал Патрик Кинросс¹⁷. – Для османов гибель в бою их последней светлой надежды… стала роковой катастрофой. Венгрию они потеряли. И всю Трансильванию в целом».

Стари-Станкомен мерцает в летней дымке, вдоль берега тянется ряд домов под красными крышами, и на возвышении стоит высокая церковь. Прямо напротив белокурая Тиса, берущая начало в Карпатах Украины из двух истоков – Черная Тиса и Белая Тиса, впадает в Дунай. Эту Тису отравили сбросом ртути с золотого прииска Бая-Маре на территории Румынии в январе 2000 года. Практически вся рыба на протяжении пятисот километров погибла. Немного этого тяжелого металла попало в Дунай, но главный ущерб пришелся на Тису¹⁸.

В мае 2011 года во время путешествия автора по Дунаю в Сербии задержали сербского военного руководителя Ратко Младича, скрывавшегося от преследователей на протяжении 16 лет. Автору пришлось увидеть плоды его рук в Боснии, и он прекрасно знал, как сильно боялись его родственники жертв, а также как его обожали бывшие подчиненные. Он отличался от остальных офицеров тем, что всегда лично вел своих солдат в бой. То есть, какие бы зверства они ни допусками, его причастность к ним отрицать нет смысла. В июле того года автора пригласили в дом, где схватили Ратко Младича, в деревеньке Лазарево, расположенной недалеко от рек Тиса и Дунай. Троюродный брат Младича Бранко сидел в тени под тутовым деревом. На столе стояла сливовая самогонка для гостя и игристый напиток для шофера. Первым заговорил сосед Бранко по имени Ненад. «Было пять часов утра. Я как раз прошел на огород Бранко, чтобы полить свои перцы, крупные такие, мы их еще называем „слоновьи уши“. Когда я огляделся, то увидел повсюду полисменов – в форме и партикулярном платье. „Что случилось? – спросил я. – Кто-то умер? Или вы здесь хотите купить поросенка либо барашка? У Бранко найдется и то и другое“.

Ни то ни другое, ответили они. „Ты нам нужен в качестве понятого при обыске дома“».

Верхне-Средний Дунай от холмов Фрушка-Гора в Сербии через равнины Венгрии до подножия Карпат в Словакии

Ратко Младича в Лазарево местные жители хорошо знали и любили. Многие простые деревенские сербы считали его победителем в боях. Они знали, что он уже 16 лет в бегах, но не от правосудия, а от носителей ненависти к сербам во всем мире. В жестокости наподобие трехлетней осады Сараево, артиллерийского обстрела мирных жителей и хладнокровного убийства в Сребренице тысяч человек, непричастных к боевым действиям, верят далеко не все, а кто-то ему все простил. Тем более что у Младича в Лазарево находилось много родственников, и, как потом оказалось, он регулярно сюда приезжал во время службы в армии, а также когда его упорно искали американцы по всему миру не хуже Усамы бен Ладена. В начале 2000-х годов Младич даже разводил пчел в этой деревне. В то время рядом с ним находились вооруженные телохранители, готовые пресечь любую попытку схватить их генерала. «У тебя пистолет видно», – предупредил тогда одного из телохранителей завзятый шутник Ненад. «В том-то и смысл, чтобы все его видели», – последовал многозначительный ответ. Показательно то, что сербская полиция никогда не проявляла интереса к этой деревне. Отсюда возникло предположение, будто сотрудники государственной безопасности прекрасно знали, где Младич находился все эти годы, но беспокоить его не торопились. За неделю до ареста генерала его сын Дарко приезжал в Лазарево на День святого Георгия Победоносца. Ратко Младич заболел, у его сторонников закончились деньги, и он томился жизнью в бегах. По отсутствию сотрудников спецназа, а также по мирному, практически рутинному характеру всей операции складывается туманное впечатление, что все было оговорено заранее с согласия самого Младича.

«Я тот, кого вы ищете», – заявил генерал, когда сотрудники полиции вошли в его комнату. Сидевший в спортивном костюме с неподвижной после инсульта одной рукой, он говорил с непрошеными гостями, выглядевшими озадаченными встречей со своей жертвой, язвительно, но вежливо. «Кто из вас американец? – спросил он. – Кто из вас убил мою дочь?»

Самоубийство его двадцатитрехлетней дочери Анны в 1994 году могло повлиять на рассудок Младича, после чего он из рационального безжалостного солдата превратился в безрассудного военного вождя, способного на массовые убийства.

В буфете сотрудники полиции нашли два пистолета американского производства. Когда инспектор полиции спросил генерала о них, он сказал, что один пистолет ему подарил некий добровольный участник его войны. Младич попытался убедить сотрудников полиции в том, что не собирался скрываться или прибегать к насилию. «Если бы мне этого захотелось, я мог убить десяток из вас, так как вы находились всего лишь в метре от моего окна. Но я не стал этого делать, ведь люди вы молодые, да к тому же всего лишь выполняете чужое задание».

К девяти часам утра генерала Младича усадили в черный джип и повезли в Белград к судьям, занимающимся военными преступлениями. Через год его передали в международный суд в Гааге по обвинению в геноциде и других преступлениях против человечности.

Те сотрудники полиции задержались в деревне, и Ненад остался с ними. «Все происходящее мне виделось как некое цирковое представление. Когда я по телевизору смотрю задержание вора с парочкой коробок сигарет, мне всегда показывают вооруженный до зубов спецназ полиции, крушащий двери и все на своем пути. А тут, сказал я им, ничего подобного не наблюдалось. Но они только ухмыльнулись на мои слова. „Никаких комментариев“ – это все, что они мне сказали».