Что бы я впоследствии ни переживал, это уже случилось в Русе. Там остальной мир получил название Европа, и если кто-то отправлялся вверх по Дунаю до Вены, народ говорил, что он собирается в Европу. Европа начиналась там, где когда-то заканчивалась Турецкая империя.

На широкой луговине, расположенной на мысу, образованном крутым изгибом Дуная как раз у румыно-болгарской границы рядом с Силистрой, в поле зрения попадает мужчина, целеустремленно шагающий рядом с линией синих с желтым ульев, расставленных на одинаковом расстоянии, как поплавки рыболовной сети, протянутой поперек реки. Издалека этот мужчина смотрелся великаном. По мере сближения рост мужчины уменьшался, и он оказался чуть выше автора книги. Остановившись для рукопожатия, замечаем два или три пчелиных укуса на его лице.

«Наш первый ребенок родился примерно во времена революции», – сообщает Василе Бричи. У Василе широкие, мускулистые плечи, обтянутые полосатой тенниской «Бретон». «Тогда я работал на корабельных верфях Констанцы – загружал суда. У моей жены пропало грудное молоко, а младенца надо было кормить, поэтому мы решили переехать в сельскую местность, чтобы купить корову, способную дать молоко вместо материнского. Мне пришлось искать новую работу, и я попробовал себя на разведении пчел. И дело пошло!.. Здесь все как игра в шахматы. В каждом улье устанавливается по двадцать рамок. Когда я открываю улей, мне приходится решать, достаточно ли дерева в каждой рамке, не состарилась ли матка и не пора ли ее заменить, когда улью требуется чистка и когда наступит время замены рамок…»

Он располагает 160 ульями, по 20 тысяч пчел в каждом из них, и каждую весну переносит свои пасеки в места цветения медоносов. Как только новые цветы созревают до цветения, он перевозит в такое место своих пчел. Он путешествует в большом белом грузовике, специально оборудованном для перевозки ульев. «Пчелы совсем не в восторге от таких переездов, но через парочку дней на новом месте они привыкают и отыскивают нужные им цветы». В настоящее время его пчелы заняты опылением рапса, который раскрашивает луга над Дунаем сочным светящимся желтым цветом. Скоро начнется цветение акации – во время движения вдоль посадок этих деревьев было видно, как на свисающих ветвях раскрываются соцветия. «Цветение акации выгоднее всего. Я могу получить половину дохода от меда акации, если удастся его сбыть по шесть долларов за килограмм». На меде Василе зарабатывает около десяти тысяч долларов в год. По румынским меркам, говорит он, эта сумма обеспечивает прожиточный минимум. Проводя с пчелами семь месяцев в год на протяжении двадцати с лишним лет, он заметил изменение климата. «Акация уже должна была отцвести, но она только-только зацветает». Зима была умеренно холодной, но слишком затянулась. Перед переездом на новый участок он связывается с местным фермерским союзом, чтобы узнать, не проводили ли они последнее время опрыскивания чем-нибудь посевов; если проводили, тогда он избегает таких мест, дабы не подвергать опасности здоровье своих пчел.

Дочь, которую он перевез в сельскую местность, выросла и покинула отчий дом. Теперь она живет в Италии. Его жену деревенская жизнь устраивает. А он нашел свое счастье здесь, на берегу Дуная, где он, образно говоря, играет в шахматы со своими пчелами.

На паромной переправе из Силистры в Кэлэраши на левом берегу все еще раннее утро. Хочется кофе и чем-нибудь перекусить, но девушка за стойкой деревянной лачуги выглядит угрюмой; она может предложить чуть теплый кофе из пережженных зерен. Свежей выпечкой она не располагает, только лишь задохнувшимися рогаликами в пластиковой обертке. За ее спиной в магазине на полках полно упаковок с печеньем и сухими завтраками со всего мира. И даже если в этом уголке страны когда-то служил пекарь, то он уехал. Перед входом в ее магазинчик в картонной коробке выставлены несколько сморщенных яблок и перцев.

Коренастый буксирчик на широком зеленом Дунае, громко шумя, тянул платформу, которая служит паромом. Буксир «Кардинал» толкал нас на север, «Перла» толкал другой паром навстречу к южному берегу. Встретились на середине реки, но никто руками не махал. Зато рулевые на своих высоких мостиках обменялись практически неуловимыми приветствиями, просто поведя своими кустистыми бровями. На нашем пароме три легковых автомобиля, грузовик с бревнами, а также двое или трое мужчин с очень короткими прическами и очками в круглой оправе. Прижав сотовые телефоны к ушам, они бухтели в них скрытые угрозы. Вода реки под форштевнями журчала с полнейшим безразличием. Таких мафиози ей подают на завтрак.

На дальнем берегу подходим к Клэраши как раз к назначенному времени встречи с директором музея Нижнего Дуная по имени Марьян с фамилией Неагу. Он обещал уделить нам полчаса, но, когда пошли вопросы, близкие его душе археолога, он закрыл за нами дверь, приказал своему секретарю принести кофе и посвятил нам все утро. «Мы считаем Дунай колыбелью цивилизации, представляющейся древнейшей в Европе и одной из самых древних в мире», – начал свое повествование Марьян. – В то время эта река служила не барьером, каким она стала в современные времена, а мостом, соединяющим сходные цивилизации». Забавно, как он мешал в одну кучу римлян с их надменными Венерами, пылкими Приапами и крепостями у реки, а также их «современников»².

В доисторические времена дельта Дуная начиналась как раз здесь, и она разветвлялась до самого Черного моря. Крупные общины росли на лабиринте островов благодаря изобилию рыбы, новым приемам земледелия, таким как вспашка, и отсутствию врагов. Большинство раскопок Марьян Неагу проводит на островах или по берегам Дуная. На некоторых стоянках он работает не один десяток лет. Здесь пересекаются торговые пути и маршруты переселенцев из Анатолии (Малой Азии) и Фракии с юго-востока, а также в степи, лежащие севернее Черного моря. Крупный рогатый скот, который они приводили с собой, давал молоко, сыр и мясо, а также кости для изготовления инструментов и предметов слепого поклонения.

В подвале своего музея Марьян аккуратно развернул небольшой предмет, хранящийся в папиросной бумаге, и пе редал его своему гостю. На его ладонь легла прекрасной формы, удивительно легкая фигурка. У нее отсутствует лицо – только клювообразный, как у птицы, нос. Совершенно определенно это – фигурка женщины: небольшие, тугие на ощупь груди, ягодицы, украшенные спиральным рисунком, зигзаг на пупке. Если ее поставить на рабочем столе, то глаз от этой статуэтки будет не оторвать. «Если приглядеться, то видно, что она находится на ранних стадиях беременности». Женщина, с которой изваяли данную статуэтку, рожала детей две тысячи поколений назад. Фигурки в его коллекции представляют разные периоды беременности – три, шесть и девять месяцев – эти последние изображены с раздвинутыми ногами и обозначенными гениталиями, как будто в момент перед самыми родами. Местные акушеры сказали Марьяну, что в каждом случае достоверно обозначены не только формы живота, но и изгибы спины. У некоторых фигурок руки молитвенно воздеты к небесам. У многих статуэток отсутствует голова, утраченная в процессе, известном как «дробление» – специальное обезглавливание у шеи как ритуальное действо у представителей многих направлений культуры. Сохранившиеся головы у таких фигурок маленькие, невыразительные, с тонкими, как клюв, носами. К тому же на бедрах, ягодицах и спине вырезаны линии в виде треугольников и диагоналей, а на обожженной глине – обтекаемые линии. Эти линии придают фигуркам особую зрительную легкость, как завитки дыма, как будто они придают фигуркам способность медленного вознесения над светом костра.

Марьян показывает экспонаты музея, выставленные наверху. Здесь находится два захоронения со скелетами, лежащими на левом боку головами на восток (вниз по течению реки) в позе эмбриона или «сидячем положении» с коленями, прижатыми к груди, как будто в чреве матери. В захоронениях часто находят красную охру, служащую заменой крови, а также всевозможные украшения и инструменты, которые могут пригодиться покойному в следующей жизни. Одной из особенных черт кукутени-трипольской культуры дальше на востоке называют то, что обнаружено очень немного захоронений. Жили члены подобных общин пусть зажиточно, но недолго. Скелеты людей старше тридцати лет встречаются редко. Одна женщина дожила где-то до пятидесяти пяти лет и встретила насильственную смерть от удара, расколовшего ее череп. «Кто-то решил, что она зажилась на этом свете», – предположил Марьян.

В музее выставлены макеты печей с глиняными основаниями и отверстиями по низу, в которых при сжигании соломы и тростника можно было поддерживать температуру в 1100 градусов по Цельсию, достаточную для выплавки меди. К тому же выставлен на обозрение гостей керамический кувшин, искусно снабженный носиком, напоминающим женский сосок, с тонким отверстием, который мог сосать младенец медного века. Одним из источников большого огорчения по поводу своей работы Марьян называет катастрофическую нехватку денег на ее проведение. Археологи Восточной Европы всецело зависят от планов крупных зарубежных университетов и археологических объединений. Американцы приезжают и изъявляют желание заниматься исследованиями подробностей отношений между обитателями поселений, отстоящих друг от друга на полтора десятка километров. А местные археологи занимаются этим делом на протяжении многих лет, и они предпочли бы исследование торговли и контактов между поселениями, разделенными сотнями километров, а также проводить встречи и семинары с археологами Ближнего и Среднего Востока, чтобы сравнить странные отметины на их чашах.

Оставляем Марьяна Неагу с его мечтами о будущем сотрудничестве на берегах Дуная и идем вниз к реке. Здесь протекает малый Дунай, для навигации приспособленный меньше, так как основная масса воды уходит где-то дальше за островом Пыкуйуллуй-Соаре. В советское время Кэлэраши считался городом металлургов, и к середине 1970-х годов здесь находился самый современный в Румынии металлургический комбинат. Но капитализм с металлургическим производством на Дунае обошелся немилосердно. Металлургический комбинат в Кэлэраши остановили полностью. Цыгане, собирающие металлолом, унесли с этого предприятия все, представляющее малейшую ценность. Весь комплекс напоминает город-призрак с выбитыми окнами и лесом дымовых труб, устремленных в небо. Внизу у берега стоит скульптура в виде цветка из переплетенных металлических лепестков с филигранной отделкой, которой был знаменит этот город. Однако металлургическая промышленность утратила свою привлекательность. В предыдущее свое посещение этого места автор наблюдал на закате парочку страстно целующихся у основания скульптуры влюбленных. Они свесили ноги к реке, плавные изгибы их тел сливались с цветком и одновременно выделялись на фоне зубчатой границы металла, черном на огромном красном диске садящегося за горизонт солнца.

Возвращаемся в Силистру, на этот раз на пароме с буксиром «Перла», чтобы ехать в Болгарию. Надо бы внести болгарский дорожный налог, но у нас отсутствовала валюта Болгарии – левы. Банка нигде не было видно, а болгары откажутся принимать евро или румынские леи.

«Вон там видишь, машина стоит? В ней сидит мужчина, готовый обменять деньги в любой валюте! Обменяй некоторую сумму у него!» – советует отзывчивый сотрудник пограничной полиции. Совершаем транзакцию на небольшую сумму, приклеиваем марку на лобовое стекло автомобиля и медленно движемся по тихим улицам Силистры вдоль высаженных в линию деревьев конского каштана, как раз начинающего распускать соцветия. На болгарской стороне границы жизнь воспринимается несколько иначе. В Румынии заметно, что народ изо всех сил старается поддерживать полотно магистральных дорог в исправном состоянии, приводить в порядок фасады наиболее заметных зданий и оборудовать свои топливозаправочные станции не хуже, чем в Австрии или Германии. А вот в Болгарии возникало такое впечатление, что здесь заботятся о внешнем лоске капитализма точно так же, как родная пограничная полиция переживает по поводу отсутствия у них пунктов обмена валюты. Воздух был пропитан балканским духом, где Балканы рассматриваются как нечто конструктивное и даже героическое, предполагающее совершенно определенный подход к жизни, при котором особенно ценятся человеческие отношения, в том числе право спать или крутить любовь в послеобеденные часы вместо того, чтобы зарабатывать на ту же самую жизнь. Такое настроение прекрасно сформулировано в сборнике болгарских народных песен и поговорок «Тень Балкан», изданных в конце XIX века:

Такой подход к жизни к тому же поощрялся одной из самых необычных песен жителей Силистры. Элиэзер Папо вошел в историю как сефардский раввин из Боснии. Он родился в Сараево в 1785 году, а умер в Силистре на всего лишь сорок втором году жизни в 1826-м. Однако ему удалось произвести на современников такое глубокое впечатление, что этот город до сих пор остается местом паломничества благочестивых евреев. Э. Папо учил, что трудиться – занятие важное, но главной целью жизни следует ставить выполнение заповедей и законов Божьих. Самым знаменитым его трудом считается «Пэле Йоэц», то есть нравственный трактат, составленный в соответствии с порядком букв древнееврейского алфавита, который начинается с любви Бога и заканчивается словом «тешува» – искреннее раскаяние. Во введении к «Еврейской энциклопедии» сказано, что «она содержит обращение к нам искать раскаяния не только в масштабах народа, но каждого человека по отдельности, того, кто возлагает свою веру на всеведающего Творца. Среди них упоминаются многочисленные основополагающие принципы, важные философские установки и нравственные учения иуда изма. Каждая статья этой книги написана красивым и доходчивым языком, доступным и воодушевляющим для всего народа»⁴.

Дорога на запад из Силистры ведет внутрь материка мимо пеликаньего природного заповедника в Сребырне. Речная долина Дуная простирается между Стара-Планина (Балканскими горами) на юге и Карпатами на севере. Эта долина сужается только лишь где-то выше по течению у Железных Ворот. Безостановочная тяга на запад увлекает нас, как когда-то увлекала путешественников древности и их современников проповедников, объезжающих свой округ. Запряженных лошадью телег на дороге встречается меньше, чем на румынской стороне, а машины попадаются еще реже. Дунай петляет среди многочисленных островов. Так как осетровых рыб лишили выхода в другие участки реки, эти рыбы нашли прибежище здесь, где ландшафт реки постоянно менялся по ее же капризу. Берега подмывала вода, и деревья падали в воду. И если течением их не сносило прочь, вокруг этих деревьев образовывалась новая отмель, состоявшая из осадочных пород, застревающих в корнях. Рыбам они облегчали жизнь, а капитанам судов – осложняли работу. Румынский проект укрепления донного переката или ила одного отрезка реки, чтобы замедлить отложение осадка и обеспечить стандартный фарватер глубиной 2,5 метра на протяжении всего года, вызвал протесты со стороны активистов Всемирного фонда дикой природы (ВФДП), выступающих хранителями этой реки⁵. «Этот проект… представляет угрозу для последних воспроизводящихся в естественных условиях популяций дикого осетра в европейских водоразделах», – предупредили в ВФДП. Владельцы транспортных компаний жалуются на то, что им приходится расчленять караваны барж, а в условиях снижения уровня воды – делать стокилометровые обходные маневры вокруг островов. В году выпадает по несколько недель, когда на этом протяжении вообще прекращается навигация.

Победило все-таки транспортное лобби, и максимум, чего добились защитники дикой природы, так это права вести мониторинг на предмет появления признаков вреда от проекта по мере его воплощения в жизнь. Во времена господства турок румынские пастухи путешествовали со своими стадами вниз по Дунаю, потом плыли по Черному морю до Константинополя, чтобы продавать своих животных на местных базарах. Так как эти пастухи не могли себе позволить держать при себе своих собак на судне, они оставляли их в бухте Джурджу. Собаки там выли от тоски по своим хозяевам. Отсюда до сих пор в современной Румынии можно услышать такую вот угрозу: «Я тебе сейчас так наподдам, что ты услышишь лай собак в Джурджу!»

В современные времена репутация Джурджу вряд ли стала лучше. На протяжении многих лет химические комбинаты выбрасывали тонны ядовитых газов, переносимых через Дунай на красивый город Русе, расположенный на болгарском берегу. Мост Дружбы и единства, построенный в 1954 году и считавшийся престижным предприятием двух коммунистических союзников, превратился в мост ненависти и подозрительности. К 1988 году терпение населения Русе лопнуло. Толпа – женщины с колясками, студенты, пожилые люди – двинулась к зданию местного комитета коммунистической партии и потребовала закрытия румынских химических комбинатов. Комсомольская молодежь не пожелала остаться в стороне от этого дела и примкнула к участникам протеста. Румынские товарищи попытались пожаловаться на фабричные трубы со стороны Русе, но у них не оказалось аргументов против господствующего направления движения ветра в этом районе – северо-западного, несущего ядовитые газы на Болгарию. Из участников этих протестов родилось движение под название «Экогласность», и недовольство по поводу загрязнения природы в скором времени распространилось на другие источники недовольства правлением одной-единственной партии. Точно так же как в Надьмароше, расположенном на территории Венгрии выше по течению, болгарское протестное движение, добившееся свержения советского режима в 1989 году, во многом обязано своей победой народу бассейна Дуная⁶.

Несколькими годами раньше автор наблюдал на румынском конце моста турецкий грузовик, под крышу груженный телевизионными приемниками, разбираемыми на части бдительными румынскими сотрудниками таможни, искавшими наркотики. Специально обученные собаки скакали напрасно среди картонных коробок. С помощью рентгеновских аппаратов обследовали каждый укромный уголок и щелку. Шофер-турок взирал на все это действо с отчаянием и смирением, потирая не бритую два дня щеку. В конечном счете его отпустили продолжать путь к месту назначения, но отняли день жизни.

Поздним вечером мы прибыли в Русе, стали искать ночлег, но в первых трех гостиницах свободных мест не оказалось. В город Русе всегда тянулись туристы, и, как правило, они приезжают целыми группами. Номер удалось снять в высоком небоскребе гостиницы «Рига», считавшейся гордостью коммунистов Русе. Полуголые, с выбеленными перекисью водорода волосами девицы, связанные с путешествующим стилем диско, на тончайших каблуках, о чем-то договаривались у стойки регистрации. Первый этаж ресторана отличался наглаженными льняными скатертями и официантами, выглядящими так, будто они никогда в своей жизни не улыбались. Но номер здесь был дешевый и чисто убранный, с прекрасным видом на реку, и можно было отдохнуть после пыльных дорог медленно наступающего болгарского лета. Уже шел май. В ресторане на берегу реки договорились о встрече с подругой приятеля по имени Теодора. Она помнила гостиницу, в которой мы остановились, ведь там еще ребенком ее представили коммунистическим вождям Румынии и Болгарии, соответственно, Николае Чаушеску и Тодору Живкову. «Нас, троих детей наших родителей, воспитывали в детском саду имени жены Т. Живкова. Наши родители учились в Бухаресте, там они получили комнату в студенческом общежитии. В то время нашему отцу было 23 года, а матери – всего-то 21 год. На румынском языке в нашей семье всегда разговаривали тайком, ведь мать нашей мамы переехала из Силистры, когда этот городок принадлежал Румынии. Нас пригласили в гостиницу „Рига“ во время визита важного зарубежного гостя и провели в „красный зал“ на втором этаже. Все вокруг убрали красным бархатом. Мои братья вручили высокопоставленным гостям букеты. „Как тебя звать?“ – спросил Николае Чаушеску. „Николае…“, – ответил мой брат. Ну, вы можете себе представить, насколько удачно прозвучал такой ответ! Потом шанс предоставили мне. Я прочитала им приветствие на румынском языке. Я немного знала румынский язык, но учитель составил приветствие для меня в фонетической записи кириллицей, чтобы было легче читать. Мне было четыре года. Они угостили нас вишней. Впервые в моей жизни я полакомилась вишней зимой!.. Травили нас здесь промышленными выбросами на самом деле ужасно. Мы привыкли ходить в школу, прикрывая лица носовыми платками. Так продолжалось семь или восемь лет. Из-за этого из Русе в 1980-х годах выехало двадцать тысяч человек».

Рано утром на следующий день мы спустились к Дунаю в таком густом тумане, что он скрывал от глаз половину здания гостиницы. Матросы большого круизного лайнера «Виктория» как раз швартовали свое судно к причалу. А через мутные иллюминаторы можно было рассмотреть пассажиров, заканчивающих завтракать, чтобы вовремя заняться исследованием города. Напротив «Виктории» уже пришвартовали «Бриллиант Амадея», то есть внешне точно такой же теплоход, но под немецким флагом и зарегистрированный в Пассау. В тумане над причалом болтались флаги туристических фирм, а пассажиров ждала вереница экскурсионных автобусов. Возвратились в «Ригу» на ранний завтрак. Беседе мешало происходящее на телевизионном экране, висевшем над столиками ресторана. Где-то случилось землетрясение, но где точно, расслышать не получалось.

Имя Николая Ненова сообщил Марьян Неагу из Кэлэраши. Как директору местного исторического музея, где как раз открывалась новая экспозиция, ему не терпелось вернуться к своей работе, но гордость за свой город и свой музей заставляла его задержаться для разговора за чашечкой крепкого кофе. По результатам раскопок на кургане или могильной насыпи в Русе можно было судить о схеме существовавшего здесь на холме над рекой древнего поселения. Захоронения времен неолита и медного века были обнаружены на обоих берегах. Римляне ценили Русе прежде всего за местную зимнюю гавань, названную так потому, что она никогда не замерзала. Они построили две крепости – в Сексагинта-Присте и Ялтусе. Название Сексагинта гавань получила потому, что в ее акватории можно было разместить шестьдесят галер, то есть весь римский флот на Нижнем Дунае⁷. К тому же в месте, где река Русенски-Лом впадает в Дунай, обнаружили развалины фракийского поселения, где нашли черепки кувшинов, привезенных с греческого острова Родос. Славяне и болгары прогнали [восточных] римлян (византийцев), и в VII веке болгары основали здесь свое первое царство. В отличие от румын они провели четкую грань между собой и римлянами, как и потом сделали с советской империей. По примеру обитателей дельты Дуная жители этого города питали особую тягу к святому Георгию Победоносцу. Джурджу на дальнем берегу назвали Малые Джурджу, а Русе – Большие Джурджу.

Все беседы в Русе неизбежно сводятся к обсуждению Элиаса Канетти, родившегося в этом городе и получившего в 1981 году Нобелевскую премию за достижения в области литературы. Он писал о его народе и приключениях жителей Русе в высшей точке их космополитической славы на рубеже XIX века. «С древних времен на Дунае находился порт Рущук, и роль его оценивалась весьма высоко. Как порт этот город отовсюду привлекал к себе народ, а река Дунай не сходила с его уст. Ходили рассказы об исключительных годах, когда весь Дунай покрывался льдом; о поездках на санях через Дунай в Румынию; о голодных волках, преследовавших запряженных лошадей след в след… О волках я услышал раньше остальных зверей. В сказке, которую мне поведала болгарская девочка-крестьянка, речь шла об оборотне (вервольфе), и однажды ночью отец меня напугал, надев маску волка»⁸.

В Русе появились первые в Болгарии банк, пивоваренный завод и железная дорога, к тому же его жители первыми получили электроснабжение. Родственники Э. Канетти, так же как Элиэзер Папо, происходили из испанских евреев, изгнанных со своей родины в 1492 году и нашедших пристанище на территории Османской империи. Притом что он покинул Болгарию с родителями в 1911 году в возрасте шести лет от роду, практически всю жизнь провел в Австрии и Швейцарии, писал на немецком языке и похоронен в Цюрихе, его автобиографические заметки о Русе послужили убедительным поводом для того, чтобы нанести этот город на литературную карту мира. И его жители глубоко благодарны за это своему земляку.

В главном выставочном зале музея коллега Николая Ненова по имени Искрен Великов показывает нам бумеранг, считающийся единственным в своем роде на всю Европу. Его изготовили из кости где-то в 4500 году до Р. Х., а использовали, скорее всего, для охоты на птиц. Здесь же видим золотые браслеты того же самого периода истории, что сокровища в Варне, и костяные амулеты, вырезанные в форме женщины с отверстиями на месте грудей и глаз. На полу лежит «Эрнестина» – скелет девочки-подростка, похороненной на левом боку в положении на корточках го ловой на северо-восток. Углубление, в котором ее нашли, перед тем как ее тело положить внутрь, было выжжено начисто. Археологи обнаружили следы красной охры и угля, служивших символом крови девушки и украшением ее глаз в следующей жизни. Там же лежал музыкальный камень с отверстием посередине, тщательно изготовленный так, чтобы издавать монотонный звук при вращении на веревке в воздухе. На выцветшей фотографии представлен привал фракийских кавалеристов, вырезанный на скале. Еще была представлена единственная золотая монета времен римского императора Траяна. Ее достали из желудка барана, который проглотил реликвию, когда пасся на поле неподалеку от древнего римского городища. Здесь можно было посмотреть фракийские шлемы, которые носили либо дети, либо люди с головами гораздо уже, чем у нас нынешних. И семь мечей гуннов⁹.

Искрен изображал живой интерес ученого к доисторическому и средневековому периоду истории, однако по всему было видно, что лучше всего он знал свой собственный период, на котором специализировался, – XIX и XX века. Мидхат-пашу назначили губернатором Дунайского вилайета Болгарии в 1864 году, и именно он следил за прокладкой первой железной дороги до Русе¹⁰. По этому пути из Варны, расположенной в двух сотнях километров от побережья Черного моря, подвозили товары из морского порта, а потом их поднимали по Дунаю баржами до Вены и дальше. Когда после подписания Сан-Стефанского мирного договора в 1878 году турки покинули эти места, их чиновники передали ключи от города, потом вернули поезд в Варну, а судно – в Константинополь.

Искрен родился в 1984 году, а школу окончил в 2003-м. «Попса попадала в Русе не только на радиоволнах, но и приносилась водами Дуная». Болгарские моряки провозили контрабандой виниловые диски в этот город вразрез со всеми усилиями советских властей оградить свою молодежь от «тлетворного влияния». Искрен опрашивал ведущих музыкальных программ на всем протяжении 1970-х и 1980-х годов в рамках своего предприятия по составлению изустной истории. Первым танцем, который активисты режима попытались запретить, был твист. Они называли его «нездоровым» развлечением на том основании, что этот танец якобы «вреден для коленок». Потом попытались не отставать от веяний времени и в 1985 году выпустили «Декрет диско», в котором содержалась квота для этого жанра: требовалось воспроизводить наполовину только болгарскую музыку, на четверть – музыку стран социалистического содружества и на остальную четверть – музыку с Запада. Можно себе представить сотрудников спецслужб с суровыми лицами, дежурящих около танцевальных площадок с потертыми записными книжками, в которые они записывали программу вечеринок с вычислением квот на музыку разного происхождения. Западную музыку никто не запрещал, но власти ее все-таки осуждали. Один ведущий музыкального вечера в средней школе получил крепко по физиономии от ее директора за то, что включил на полную мощность динамиков песню группы «Назарет». Другие любители западной музыки, пойманные за попыткой пронести записи через мост Дружбы из Румынии, с ужасом наблюдали, как бдительные пограничники разбивали их пластинки и бросали осколки в Дунай, протекающий в 6 метрах внизу.

Искрен рассказывает еще одну забавную притчу об этом мосте. В соответствии с первоначальным замыслом, составленным одним украинским скульптором, по краям мост планировалось украсить огромными каменными орлами. В последний момент от них отказались потому, что они напоминали римских орлов, которые пользовались особым почтением у вождей Третьего рейха. Одного орла даже успели изготовить, но поставить на предназначенное ему место не решились. Искрен не смог сказать, чей двор или какую вершину горы он теперь украшает.

Отправляемся в город на поиск остатков космополитического Русе времен Элиаса Канетти. Находим их в центральном парке, разбитом на месте древней мечети и кладбища, с пальмами и кактусами. А также в так называемом Доходном доме, спланированном венскими архитекторами, в театре, библиотеке и казино. И в гостинице «Тетевен Гранд». Но хотелось бы найти их и в людях тоже.

Мчимся по главной трассе, сначала видим верблюдов, принадлежащих цирку «Колизей», а потом и сам его громадный шатер. Насмешливые морды этих «караванов пустыни», нарисованные на панелях домов советской постройки Русе, выражают полное презрение к окружающим. Тормозим, занимаем место на стоянке и спрашиваем начальника. Вахтер направил нас к Момчило («все зовут меня Моми») Колеву, который по совместительству работает клоуном этого цирка. Ему всего лишь двадцать шесть лет, родился он в цирке, и любит Моми свой жилой прицеп не хуже дома, хотя в Софии у него имеется квартира, в которой он проводит зимние месяцы, когда слишком холодно для гастролей. Однако остающиеся девять месяцев года он колесит по дорогам Болгарии со своей труппой из двадцати шести исполнителей номеров, двух верблюдов и стада коз с пони. «У нас выступают акробаты, причем из лучших, мы используем воздушную трапецию с прекрасными артистами… Но о чем чаще всего спрашивают дети, стоящие с родителями в очереди за билетами? Каких животных мы собираемся им показать? Поэтому мы отвечаем, что в нашем распоряжении находится два верблюда, пони, лошадь, козы, птицы… А что еще? – спрашивают они. Вот здесь возникает большая проблема». Из-за постоянно ужесточающихся норм Европейского союза по защите животных от жестокого обращения при цирках все сложнее содержать живых зверей. «Во времена моего детства у нас были медведи, львы, тигры, обезьяны… – жалуется Моми, – но наше представление должно продолжаться!» Их программа представления, рассчитаная на два часа, запланирована на каждый вечер, а стоит пять евро для взрослого и три – для ребенка. «Мы не можем требовать больше. Болгары – народ совсем нищий».

Моми Колев признается в том, что не любит цыган. Он говорит, что с ними у него связаны неприятные воспоминания. Хотя существуют исключения, такие как три цыгана, которых он сам нанял на работу. Он попытался выступать какое-то время в Америке, где цирковыми артистами работают его мать и двоюродные братья с сестрами, но там ему не понравилось, и он вернулся домой. «В американской жизни ничего хорошего нет. Работа-дом, работа-дом, работа-дом. Если попытаешься пригласить кого-нибудь пойти с тобой в кино, тут же услышишь: не могу, ведь завтра на работу!.. В Болгарии я люблю своих друзей. Мы пьем вместе кофе, смотрим кинокартины, наблюдаем футбольные матчи – мы радуемся жизни!»

Выходим наружу, посмотреть на его верблюдов, проходим мимо тестя Моми, репетирующего с пони его прохождение под огромным куполом. «Это – Султан…» Верблюду Султану исполнилось четыре года, и он поднимается специально, чтобы дать возможность по достоинству его оценить. Так как верблюды живут до восьмидесяти лет, этого Султана можно назвать детенышем, да и любоваться у него пока что нечем. У него как раз идет весенняя линька, и шкура выглядит как пол в парикмахерской. Рядом с ним находится Эмир, который на полгода младше. Моми заплатил за них в Киргизии по тысяче евро за каждого. На доставку их в Болгарию потребовалось четыре месяца, перевозка через территорию четырех стран и дорожные расходы обошлись дороже верблюда. Пришлось собирать многочисленные справки, и все, кто только мог, на протяжении этого пути просили свою мзду. Моми предпочитает двугорбых среднеазиатских верблюдов африканским одногорбым их собратьям. Было бы проще привезти верблюдов на судне из Туниса, только вот, говорит Моми, африканские животные не переносят болгарских зим. Его цирк относится к пятерке крупнейших предприятий такого рода в Болгарии. Он любит гастрольные поездки по крупным городам – Софии, Русе, Пловдиву. Здесь можно выступать по две недели за заезд, и каждый вечер набирается полный шатер. Города поменьше и победнее, такие как Видин на Дунае, для выступлений не такие выгодные. У народа нет денег на билеты, на подготовку представления затрачивается масса усилий, а после двух дней выступлений приходится снова сворачиваться и двигаться дальше. Верблюды – животные упрямые, говорит Моми, но скорее как коровы, чем ослы. «Они брыкаются, прыгают, плюются… Приходится приручать их медленно, как лошадей. Только после тщательной выездки можно катать на них ребятишек».

Перед отъездом знакомимся с женой Моми и годовалым сыном, живущими при их караване. Она – поразительно красивая женщина, цирковая исполнительница в шестом поколении, и видно, что собирается обсудить с мужем дела гораздо важнее, чем разговор ни о чем с иностранцем. Покидаем их – супругам надо готовиться к вечернему представлению.

Дорога на юго-восток от Русе ведет в сторону селения Червена-Вода – «Красная вода». В Русе обнадежили, мол, отыскать Тодора Цынева труда не составит – его там знают все. Номера его телефона у нас нет, и наш визит к нему будет полнейшим сюрпризом. Первая же пожилая чета, к которой мы обращаемся, показала прямо на его дом, расположенный чуть в стороне от главной площади, и сделала это с большой гордостью от того, что этот мужчина живет в их селении. О нем нам известно только то, что он числился политическим узником пресловутой колонии в Белене, расположенной чуть выше по течению от Русе. Потом он немного послужил мэром Русе – как антикоммунист, поскольку тогда и в Болгарию пришла западная демократия. Его жена встретила нас у калитки и пригласила пройти в сад. Появился и сам Тодор. Выглядел он больным, но пытался бодриться. Мы сели в углу под горшками с цветами, а его жена принесла кофе и тарелки с пирожками. «Я получил справку о пребывании в тюрьме, но они не удосужились указать за что! Причиной могло быть воровство курицы или убийство человека… Но на самом деле я считаю себя политическим узником. Мне не нравилось, что вытворяли наши власти, как они передали нашу страну в распоряжение русских. Я отличался вольнодумством, как и мой отец, и поэтому мы отправились в тюрьму вместе. Я не мог себя заставить молчать и постоянно высказывался о происходящем в нашей стране. Какой смысл в сопротивлении им? К чему вся эта суета? Мы же были не в силах освободить свою страну от них. Мы просто должны были встать и показать им, что мы выступаем против них, как великие болгары древности восстали против турок».

Ему исполнилось четырнадцать лет, когда закончилась Вторая мировая война и советские войска заняли Болгарию, обеспечив приход к власти коммунистов¹¹. Тодора арестовали, когда ему было девятнадцать лет:

«Самое упорное сопротивление оказала оппозиционная Аграрная партия Николая Петкова. Всегда встречались те, кто говорил о способности коммунизма повернуться человеческим лицом, но, когда это произошло, рухнула Берлинская стена! Если править с помощью насилия, от него нельзя отказываться, и, если от него отказаться, рушится вся структура власти, что фактически и случилось… Когда меня арестовали в 1951 году, многих людей судили и кое-кого приговорили к смертной казни. За организацию протестов мне дали двадцать лет лишения свободы. Меня держали в нескольких тюрьмах, но закончилось все в Белене. Всего мне пришлось отсидеть в местах лишения свободы одиннадцать лет. В Белене была надежная тюрьма, и бежать из нее на волю было очень сложно. Румыния на одном берегу, Болгария на другом, а мы находились посередине широкого стремительного потока Дуная, причем повсюду стояла вооруженная стража. На первых порах постреляли очень много народа, пытавшегося выбраться на волю. Так я потерял немало добрых друзей. Потом заключенные поняли, что побег – дело практически невозможное, и перестали предпринимать подобные попытки. Из других тюрем, в которых мне пришлось находиться, всегда кому-то удавалось бежать. А из тюрьмы Белене – никогда.

В этой реке я видел огромную силу, с которой никто никогда не мог справиться. Там находилось два исправительных лагеря: номер один и номер два. Заключенные в колонии номер один все еще ждали своего приговора. Они представляли собой настоящие концентрационные лагеря наподобие тех, что строили при Гитлере или при Сталине в Сибири. Их окружали заборами из колючей проволоки с караульными вышками через каждые тридцать или сорок метров, на которых дежурили часовые с пулеметами. За колючей проволокой находились рвы с водой. Даже если тебя не застрелят, выбраться с острова ты не мог. Таких было несколько островов. На одном из них даже держали заключенных женщин, но не на нашем. В колонии сидело много театральных деятелей. Даже знаменитая певица Лия Иванова. А так как власти хотели чем-то подкрепить ложь, будто у них в Болгарии не было политических заключенных, придумывали всевозможные преступления, которые мы якобы совершили. Но ложь оставалась ложью. Сроки нашего пребывания в колониях назначали в министерстве внутренних дел.

Мне требовалась операция по удалению грыжи, но врача звать не стали. Операцию мне пришлось делать еще одному осужденному в самых ужасных условиях. Но я выжил – благодаря своей молодости. После освобождения из тюрьмы мой отец прожил всего лишь три года. Люди постарше не могли перенести выпавших на их долю испытаний. Унижения, каторжный труд, отвратительное питание, все остальное! Но те, кто помоложе, выжили. Если бы мы думали, что нам на самом деле придется находиться в колонии все двадцать лет, все бы умерли. Но мы до конца верили в то, что народы демократического мира как-нибудь должны обуздать аппетиты И.В. Сталина и его приспешников. Но все случилось совсем иначе. Их система после нашего освобождения только укрепилась.

Комары донимали страшно. Трудно себе представить, что нам пришлось вытерпеть. На закате солнца на нас налетали миллионы комаров и начинали пить кровь. Они впивались в каждый не покрытый одеждой участочек плоти. Все наши лица, шеи, руки, кисти, ноги, ступни распухали от комариных укусов. Но еще больше мучений, чем комары, доставляли другие насекомые. То есть постельные клопы. Я спал на верхнем ярусе нар, так как мне было легче туда взбираться. Летом мы не могли уснуть потому, что кровь из нас сосали эти самые постельные клопы. Днем досаждали комары, ночью за нас принимались клопы. Вот какое оружие против нас применяла власть.

Нижне-Средний Дунай, включая Железные Ворота и равнины Воеводины

Теперь расскажу о нашей работе. Мы называли ее „китайским подрядом“. Вы знаете, что народа в Китае народилось с избытком. Наша работа заключалась в возведении плотин. Кто-то из нас насыпал стены, остальные засыпали пространство между ними. А когда все плотины мы построили, нас заставляли таскать бревна на расстояние в четыре или пять километров. Даже легкое дерево кажется тяжеленным, если нести его на плечах далеко и долго… Нам запрещали ловить рыбу, хотя ее там было много и поймать какого-то труда совсем не составляло. На островах образовалось множество озер и прудов. Уловка состояла в том, чтобы взбаламутить ил и заставить рыбу подняться на поверхность воды подышать, а тут ее можно брать голыми руками. Но по возвращении в лагерь нас всегда обыскивали. За обнаруженную у вас рыбу полагалось наказание в виде содержания в карцере. Но иногда людям удавалось тайком проносить рыбу в барак… В зимнее время никакого обогрева помещений не предусматривалось. На нас была только наша одежда, да еще выдавали по несколько одеял. Надо было только укутываться как можно тщательнее. И мы пережили холода. На Белене мы жили в бараках длиной пятьдесят метров. Я не знаю, как мы умудрились выжить в холода. Летнюю жару мы переносили гораздо легче, чем зимнюю стужу».

Тем, кто отбывал длительные сроки заключения, полагалось меньше продовольственных посылок и писем от их родственников. Одно письмо, проверенное лагерной администрацией, и три килограмма продовольствия в месяц. Трудно было получить объективную информацию с воли или отправить достоверные сведения о нашей собственной жизни. Единственный надежный способ передачи информации был через тех, кого выпускали из лагеря на свободу. Его просили запомнить сотни сообщений для родственников обвиненных, остающихся в заключении.

Тодор Цанев пережил долгие годы на Белене, как он говорит, за счет глубокой веры и безграничной надежды. «Если у человека сломлена воля, ему конец, его уничтожат. Надо верить в добро и в то, что однажды зло, в конечном счете, кончится. И мы, кто помоложе, всегда просили прислать из дома свиного сала. Мы поджаривали хлеб на костре, делали бутерброд с салом и за завтраком вели беседы. Мы поддерживали друг друга, говорили, что этот кошмар не продлится вечно. С физической точки зрения человеческое тело само приспосабливается к сложившимся условиям. Ему известны его пределы. Нам приходилось работать, иначе нас перебили бы как собак. Но мы работали медленно, пытались двигаться размеренно, чтобы не переутомиться. Тебе не нужно, чтобы кто-то другой говорил, что делать, тебе никто не нужен, чтобы организовать твою жизнь. Твой организм сам подсказывает. И все время, даже когда не работаешь, ты ведешь себя так, будто занят делом. Если бы я не знал, что делать, меня бы здесь с тобой сейчас не было. А ведь мне восемьдесят лет!.. Сны о Белене меня теперь посещают нечасто, хотя они меня мучили еще долго после освобождения. Те же ночные кошмары. Последнее время они приходят редко, и они уже не такие ужасные, как бывало. Какое-то время ночные кошмары приходили каждую ночь. Больше не приходят совсем… Я стараюсь сохранять здоровье. Много хожу. У меня нет автомобиля. От политики держусь подальше. После 1990 года я очень активно занимался политикой, но сейчас вижу, что все потеряно. Я не вижу пути восстановления нашего государства. Те, кто это обещает, просто ломают комедию».

Он негодует по поводу роскоши, дворцов бывших коммунистов, их он называет итальянским словом «мафия». В том, что случилось с ним и его страной, он винит коммунистическое руководство. «Я не виню тех моих знакомых, кто сдался им, кто капитулировал. Я виню тех, кто находится на вершине власти, кто управляет всей системой. Притом что прежняя система рухнула, они удержались во власти, чтобы мучить нас в условиях нового политического уклада!» Его вывод состоит в том, что никакой настоящей демократии в Болгарии не существует.

Медленно едем обратно к реке, вразумленные нашим новым знакомым.