Мы прибыли в город, известный под именем Баба-Салтук. Этот Салтук, говорят, был прорицателем, но про него рассказывают [такие вещи], что закон запрещает. Это – последний город, принадлежащий туркам, а между ним и территорией греков пролегает путь в восемнадцать дней, идущий через безлюдную область, причем на протяжении восьми дней здесь вообще не встретишь источников воды.

К югу от Тулчи по дороге на Констанцу находится городок Бабадаг. Там растут леса, необычные для голого, однообразного пейзажа Добруджи, бьют родники пресной воды, стоят гостиницы и рестораны яркой турецкой архитектуры, а также старейшая в Румынии мечеть. Польский писатель Анджей Стасюк, побывавший здесь раньше, написал книгу под названием «На пути в Бабадаг»², но свое произведение он посвятил путешествию туда, а о прибытии не сказал ни слова.

В чемодане нашлось место красному в жестком переплете тому «Путешествий Ибн Баттуты», совершенных мусульманским (из Марокко) путешественником XIV века. Ибн Баттута прибыл в Бабадаг в 1332 году, и здесь он остановился для пополнения запасов своего каравана перед длительным переходом на юг к Константинополю, то есть к «территории греков», еще не покоренной султанами Османской империи (это произошло в 1453 году). «Запасы воды создавались для данного этапа, и они перевозились в малых и крупных мехах на повозках. Так как мы пришли сюда, когда стояла холодная погода, воды нам требовалось не очень-то много, турки держат молоко в больших мехах, подливают его в кипяченую дуги и пьют получающийся напиток для утоления жажды. В этом городе мы делали приготовления для пересечения лежащей перед нами пустыни»[16].

Бабадаг по-турецки означает «гора Отца». Всего лишь в нескольких километрах от Черного моря в глубине материка связь этой горы с Дунаем трудно заметить. В качестве центра чудес и места паломничества истинных мусульман над окружающей местностью возвышается лесистый холм, ограждающий южные подступы к реке. Рядом американская часть объединенного с румынской армией полигона для отработки маневров в будущей войне на территориях исламских государств. На видео, размещенном в Интернете, изображаются солдаты в военном обмундировании, обвешанные всякими индивидуальными принадлежностями и вооружением, спускающиеся с вертолетов и прикрывающиеся броней танков. «Отцом» в названии горы считают Сари Салтука, прибывшего с сорока воинами на ковре-самолете из Центральной Анатолии, если верить историческим источникам, ради обращения жителей Добруджи в мусульманскую веру. Ему приписывают многочисленные чудеса, например то, что он спас дочь царя Добруджи от лап дракона и отрубил все семь драконьих голов своим деревянным мечом бекташи³. В забавном варианте этой легенды предлагается такой вариант, что данный подвиг совершил христианский монах ради получения руки царской дочери, ведь ее отец обещал выдать царевну замуж за того, кто победит беспокоящего царство дракона. Сари Салтук предложил этому монаху испытание огнем, чтобы судьба указала на того, кто из них говорит правду о поражении дракона. Их обоих живьем варили в одном котле, подвешенном над горящим костром. Монах погиб в страшных муках, зато Сари Салтук вышел из кипятка невредимым. В другой легенде он оказался в паре со святым Николаем, числившимся небесным покровителем детей.

В боснийском Благае, где прямо из обрыва горы вытекает полноводная речка Буна, «добрая», рядом с устьем на скале располагается симпатичный монастырь дервишей. Древние каменные ступени ведут вниз как раз к кристально чистой воде, куда дервиши обычно спускались для омовения перед молитвой. Вверху в комнатах приюта дервишей царит тишина и благочестие. Снаружи одной из комнат возведена куполообразная каменная крыша с отверстиями в виде звезд, через которые внутрь попадает дождь: мусульманская душевая комната. В небольшой раке сбоку от здания находится одно из захоронений Сари Салтука, украшенное благородным золотом на зеленом фоне, с его круглой шапкой дервиша на приподнятом изголовье. Во время войны 1992–1995 годов беженцы-мусульмане нашли здесь кров, и хорватские артиллеристы, обстреливавшие Благай, попытались попасть в крышу приюта из минометов, но у них ничего не получилось. Каждую ночь добровольный смотритель этого священного места по имени Зизо ставит чаши с водой рядом с приподнятыми над землей захоронениями. А утром он собирает эти уже пустые чашки⁴. О Благае можно услышать еще одну легенду, грустную. Рядом с местом, где из скалы появляется речка Буна, находятся два ресторана, знаменитых прекрасно приготовленной форелью, только что выловленной здесь же. Когда-то на этой скале сверху гнездились орлы. Как раз перед войной, зимой 1991 года, владелец ресторана решил, что эти орлы таскают его кур, и он подсунул им отравленный труп овцы, чтобы эти птицы его съели. Орлы подохли. Местная легенда гласит: если орлы когда-нибудь покинут Благай, Боснию охватит война. Известные всем события в Югославии начались в апреле следующего года. Еще одна могила Сари Салтука в албанской Круе находится высоко в горах, и с нее видно Адриатическое море. Небольшая куполообразная турбе выгибается аркой из тонких, напоминающих вафлю кирпичей. Тонко выполненная, скошенная домовина в зеленой с золотым уборе увенчана митрой дервиша. Снаружи можно отдохнуть в тени высоких тутовых деревьев и насладиться ароматом смоковниц, накаляющихся под жарким солнцем. Из трещин в стенах растут виноградные кусты, жимолость и канадские сливы⁵.

Далекие [от района дельты Дуная] Албания и Босния привязаны к Дунаю тонкими, условными нитями. Река Дрин, образующаяся от слияния рек Белый и Черный Дрин, как и река Неретва северо-западнее, текут на юго-запад к Адриатике. Дрина (которая начинается в горах Черногории всего в 60 с небольшим километрах по прямой от Адриатического моря) течет на север и восток, где впадает в Саву, которая у Белграда встречается с Дунаем. Сари Салтуку приписывают семь захоронений, причем говорят, что его похоронили в каждом из них, поэтому никто не знает, где на самом деле упокоили его тело. «Благодаря своей терпимости и благочестию… Сари Салтук оказывал благотворное влияние на приверженцев других верований, не относящихся к мусульманству, и он внес огромный вклад в распространение ислама на Балканах. Он завоевал привязанность немусульман тем, что поддерживал открытые каналы общения с ними, и благодаря этому деятелю древности мусульмане и приверженцы других верований на протяжении веков жили в мире и согласии на территории Добруджи», – читаем в информационной брошюре, которую можно получить в этой мечети. Прямо за главным зданием данной мечети находится еще одна своя могила, принадлежащая Гази Али-паше, служившему в начале XVII века градоначальником Буды.

Подснежники Бабадага, уверенно утверждает Мемнуне, источают самый приятный в мире аромат. «А чем они на самом деле пахнут?» – задаем ей вопрос, ставя под сомнение сложившуюся на протяжении веков уверенность в том, что при всех прочих многочисленных достоинствах никаким запахом подснежники на самом деле не обладают. «Свежевыстиранным полотном в зимний день», – произносит она тоном, не терпящим возражений.

Мемнуне подает чашки с крепким черным турецким кофе участникам разговора о Сари Салтуке, сидящим в ее чистой жилой комнате семьи среднего достатка. На заданный прохожим вопрос, кто может поведать об этом святом, все указали именно на этот дом. Его хозяйка выглядит почтенной женщиной с умными глазами, питающей страсть к цветам и истории. Могилу Сари Салтука на какое-то время потеряли, рассказывает Мемнуне, а снова обнаружил ее мужчина по имени Коюн-Баба, когда гнал отару своих овец. По-турецки «коюн» означает «овца». Когда-то Бабадагу угрожало большое наводнение, когда из отверстия в земле выходили огромные массы воды, а Коюн-Баба спас свою общину, завалив это отверстие хлопком, который привозил на тачке. Британский востоковед Ф.В. Хаслак упоминает еще одного святого бекташи – Памбук-Бабу, «который, по всей видимости, превзошел или сравнялся по святости с бекташи Коюн-Бабой»⁶. «Памбук» по-турецки значит «хлопок». Оба мужчины числились учениками, так же как и Сари Салтук, Хаджи Бекташа, основавшего братство дервишей «бекташи», ставшее самым загадочным орденом, наиболее тесно связанным с элитой османских армий – янычарами. Их оплоты до сих пор существуют в Албании и Македонии. Мискин-Баба с острова Ада-Кале на Дунае и Гюль-Баба, которых до сих пор почитают в Будапеште, тоже относятся к бекташам. Мусульманская вера распространялась вверх по Дунаю в Европу. Тропа вверх на гору восходит круто и выглядит хорошо натоптанной, пролегает через молодые заросли дубняка и акации, а далее раскатывается ковер колокольчиков. На вершине горы эта тропа выравнивается, кусты здесь стянуты лентами цветных лоскутов, напоминающих искусственное цветение, опережающее весну. Могила Коюн-Бабы выглядит весьма скромной, у изголовья ее украшает полумесяц, вырезанный в сыром граните. Этот святой на самом деле совсем не хотел сохранения своей могилы – в отличие от Сари Салтука, и каждый раз, когда селяне ставили на ней надгробный камень, судя по легенде, он скатывал его вниз, и теперь все сброшенные им камни напоминают овец на полянах, окружающих гору. На его нынешнем могильном камне, который он еще не скинул вниз, стоит одинокая свеча. Мемнуне рассказала, что цветные лоскуты на кусты привязывают магометанские цыгане, устраивающие паломничество и пикники здесь каждый год на 6 мая или День святого Георгия Победоносца по григорианскому календарю. Одинокий любопытный снегирь перескакивает с ветки на ветку, внимательно присматриваясь к посетителям могилы. Надпись на потрепанной природой жестяной табличке на румынском и турецком языках служит напоминанием посетителям о греховности обращения с любыми просьбами к покойнику, и пренебрежение к такому предупреждению доказывается многочисленными лоскутами, привязанными к веткам кустов. Далеко снизу от подножия этого напоминающего по форме английский рождественский пудинг холма доносится собачий лай и крики мужчин, вовлеченных в какую-то охоту. На могильный камень Коюн-Бабы ложится несколько капель начинающегося дождя. Перед тем как пуститься в обратный путь, набираем букетик подснежников. Утонченные на вид, но благоухающие свежевыстиранными льняными простынями, снятыми неподатливыми на ощупь с бельевой веревки в холодный зимний день.

При следующей встрече с Мемнуне, довольной услышать о посещении нами Коюн-Бабы, она рассказывает о своем вещем сне. Несколько лет назад, ночью перед святым праздником мусульман Курбан-байрам, ей приснилось, что она должна принести в жертву белого барана на правой стороне двора мечети в Бабадаге. Магометане на самом деле во время Курбан-байрама приносят в жертву баранов, но обычно это делают на своем собственном дворе. Странная особенность ее сна состояла в том, что в нем сады и двор мечети выглядели совсем иначе, чем на самом деле в то время. Она сделала все так, как увидела во сне: с помощью своего зятя приобрела подходящего животного и принесла его в жертву на месте, где ей было сказано во сне. Через какое-то время из Турции поступили деньги, и на них территорию вокруг мечети переделали так, что теперь она выглядела точно так же, как Мемнуне увидела в том сне. По всей Восточной Европе наследники бывших империй спокойно сохраняют все, что оставлено их предками: турки – свои мечети, русские – свои военные мемориалы.

Мемнуне зовет одного из приятелей, чтобы тот проводил гостя к могиле Сари Салтука. Его могила выглядит просто, но достойно: в центре комнаты под аркой стоит гроб под традиционной зеленой драпировкой, кровля изготовлена из абсолютно белого кирпича в виде свода. Кирпичная кладка здесь напоминает кровлю мечети Байракли в Белграде. Пол вымощен камнем. Мемнуне ребенком приходила сюда с бабушкой каждую пятницу, чтобы, рассказывает она, зажечь свечи «в память о героях». И загадать желания по одному на каждую зажженную свечу. Они всегда, подчеркивает женщина, зажигали белые свечи, а не тонкие из желтого пчелиного воска, которые предпочитают православные христиане. Напротив могилы Сари Салтука бьет ключ, знаменитый оздоровительными свойствами своей воды. Юная цыганка лет четырнадцати с сигаретой во рту подъезжает на телеге со своим младшим братом. Они любезно улыбаются нам, потом с трудом снимают с телеги большую синюю пластиковую емкость и начинают наполнять ее водой. Подавляющее большинство домов в цыганском районе водопроводной сети не подключено.

В своей гостиной в доме на низком холме в дальней части города неформальный барон цыганской общины Баба-дага Реджеп Лупу ведет речь о том, чем гордится и чего стыдится его народ. «У нас отсутствует наш собственный национальный язык, скорее его следует называть диалектом», – говорит он, сидя со своей женой и тещей в гостиной своего дома, чуть отстоящего от крутой, неухоженной дороги, считающейся у цыган шоссейной магистралью. На стене висит огромный ковер с изображением «Похищения из сераля». Его жена сидит, скрестив ноги на постели, сказочно красивая в традиционных ярких длинных юбках и платке ее народа. Ее мать сидит с нею рядом в позе непреклонного безмолвного достоинства. «Мы говорим на смеси слов из разных языков… – продолжает Реджеп, – болгарского, русского, румынского, цыганского и турецкого – она все время меняется – мы меняем их. Мы слишком стыдимся говорить на нашем собственном языке».

В отличие от подавляющего большинства цыган в Баба-даге, Реджеп и его родственники считают себя пятидесятниками. Он дал весьма прозаическое объяснение отхода от ислама: «Мусульманин обязан брать в жены свою же мусульманку. Зато приверженцу церкви пятидесятников разрешается жениться на ком заблагорассудится!» Взгляд гостя переносится на его жену, которая стеснительно улыбается. «Все ее родственники тоже христиане…» Евангелистские протестанты прибыли в область Добруджа в конце XX века и тут же приступили к энергичной кампании приобщения цыган-мусульман к своей вере «ради спасения их душ». В общине существует параллельная система правосудия, применяемая в Румынском государстве в спорах с участием цыган. Вместо наказания или кары за совершенные преступления упор делается на уважении, чести и восстановлении нарушенной ткани самой общины. На заседании совета старейшин заслушиваются аргументы обеих сторон, а потом выносится вердикт, который должен устроить обе потерпевших стороны. Обидчик должен заплатить компенсацию или отыскать другие пути возмещения ущерба, возникшего в результате его проступка.

Реджеп с женой обзавелись всего лишь двумя детьми. Для цыган это редкость. «У подавляющего большинства по пять или шесть, иногда десять или одиннадцать детей. Для меня два ребенка уже достаточно… но если Богу будет угодно, мы родим еще одного…» Он обменивается с женой нежными улыбками. Его младший сын принимает в подарок от гостя карандаш и садится рисовать.

«Величайшая проблема здесь заключается в нищете и убогом образовании, – объясняет его жена. – Мальчики ходят в школу только лишь ради получения удостоверения на право вождения автомобиля». Чтобы претендовать на такое удостоверение, в Румынии требуется представить справку о восьмилетнем образовании. «Девочки ограничиваются четырьмя классами, а то и меньше. Им приходится заниматься домашними делами и заботиться о младших детях, так как их родители отправляются на заработки в другие деревни. Цыганские дети вступают в брак в очень молодом возрасте. Бывало, что супругами становились в одиннадцать или двенадцать лет, теперь чаще это делают лет в четырнадцать или пятнадцать». Их главное занятие – торговля. «Мы покупаем одежду, столовые приборы, посуду или животных на оптовых рынках, а потом возим все это по деревням, чтобы продать». Мало кто из цыган, если вообще такие найдутся, владеет землей.

«Нынешние молодые люди соблюдают традиции предков?» – задаем вопрос теще Реджепа.

«Молодежь нас, стариков, не уважает. Раньше многие девушки носили шаровары, всегда служившие традиционным предметом одежды мусульманских женщин, а теперь они носят их только лишь от случая к случаю».

Относительно точное число цыган трудно подсчитать. В Бабадаге Реджеп оценивает их население в 3,5 тысячи человек, но «многие находится в пути, переходят с места на место». Значительное их количество – он считает, что несколько сотен человек – находится в Португалии, но не может вспомнить, где конкретно. Как и цыгане по всей Восточной Европе, они создают самочинное поселение в одном конкретном месте, как правило, в пригороде маленького или среднего города. Те, кто располагает опорой за границей, помогают переселению новых обитателей в такие поселения-паразиты, а извлекаемый ими доход идет на содержание семей на родине. Ярко-желтый знак Западноевропейского союза превратился в такой же важный ориентир на территории Румынии, как местное почтовое отделение. Снаружи на улице останавливаемся, чтобы пообщаться с несколькими девочками лет двенадцати или тринадцати. «Почему вы не на занятиях в школе?» – «Мы нужны нашим родителям дома, чтобы присматривать за братьями и сестрами». – «Что вы им напеваете?» В ответ слышим взрыв смеха, потом исполнение некоей пронзительной колыбельной, способной разбудить любого ребенка на несколько километров в округе. Дети сбегаются с соседних улиц, чтобы послушать, как Регина с Сибеллой поют для случайных странников. «В любом случае, – добавляет Регина, – если бы мы остались в школе, парни все равно нас похитили бы». Дорога из Тулчи на восток идет мимо виноградников, коричневых и забрызганных весенним дождем, тянущихся вдоль южного берега Дуная. Территория Украины на противоположном берегу выглядит безлюдной. Никаких сторожевых вышек здесь нет, а неподвижные баржи, причаленные рядом с городком Исакча, никому не принадлежат; ничьи флаги не встречают это утро. Портовый город Измаил, в котором дед Сорина не смог найти лодку и где сам Сорин покупал целые головки сыра для сбыта в Румынии, находится где-то на той стороне реки. Через Дунай смотрят друг на друга два брата-полукровки – Измаил и Исаак. Исакча – это маленький, сонный поселок с военным мемориалом, мечетью с тонким, увенчанным зеленой крышей минаретом и каменным карьером у холма, взор его всегда направлен вниз на реку.

На стеле мемориала в честь погибших в 1916–1919 годах воинов перечислено тридцать четыре имени, а четверо все еще отнесено к «пропавшим без вести» землякам. То была тяжелая война, если жителям даже такого небольшого поселка она стоила жизни тридцати четырех молодых человек. Некоторые имена и фамилии звучат одинаково: Ион Ион, Эмин Эмин… Главы коммуны Векерень Стелики Гергишана, когда гости проходили мимо, дома не оказалось, но тем не менее мы поведаем о его судьбе. В 1999 году на рыбной ферме, где он работал, больше делать было нечего, и Стелики занялся промыслом дикого осетра. Постоянные добытчики осетровых ревниво охраняли захваченные ими участки реки, поэтому ему пришлось промышлять ниже по течению реки. Он выловил самку весом 450 килограммов с 82 килограммами икры. После этой рыбы поменялся ход всей его жизни. В Нью-Йорке за такое количество икры можно было выручить до десяти тысяч долларов. Стелики купил дом, потом еще один. Автомобиль, потом второй. Моментально его выбрали городским головой. И с тех пор его несколько раз избирали на эту должность снова. Чей-то успех производит большое впечатление на румын, как и на все другие народы. Однако потеря для реки икры из той рыбы сыграла свою пагубную роль в сокращении поголовья осетровых в Дунае.

В Тулче предприняли тщетную попытку отыскать лодку, чтобы переправиться через реку в Измаил. Поступил намек на то, что один бывший рыбак готов это сделать в обход пограничников, «но за большие деньги». Даже написали имя и номер телефона на клочке газеты, но воспользоваться этими сведениями не пришлось. Когда половина населения Азии и Африки ломится в двери Западной Европы, есть ли смысл платить деньги за тайное проникновение на территорию Украины?! Узкая, не оснащенная даже дорожными знаками дорога ведет из Тулчи в Галац. Преодолев несколько километров по рытвинам, приближаемся к воротам с большим указателем: «Больница для прокаженных Тичилешти».

Дождь заканчивается, и солнце с заплаканными глазами пытается протолкнуть свои лучи между плывущими по небу тучами. Василе Олеску занимается подрезкой своей лозы, растущей на склоне огороженной долины. Отец, рассказывает он, учил его обрезке лозы с двенадцати лет. Причем его отец к тому времени уже лишился ног. Его подносили или подвозили, а иногда он сам подползал к краю своего виноградника. Зато его руки оставались сильными, и он мог обучать своего сына, как держать секатор и выбирать ветви лозы для обрезки, а также показывать своему отпрыску, который из редких побегов следует оставить расти и сколько сохранить на нем почек. Василе родился в 1955 году на территории местной колонии прокаженных. Теперь он числится одним из самых молодых ее обитателей. Его отец и мать болели проказой. Мать Василе отправили в лепрозорий, когда ей исполнилось четырнадцать лет, отец переехал сюда в восемнадцать. Они полюбили друг друга. Проказа – это заболевание, которое может передаваться по наследству, или ею можно заразиться от других больных. Таким образом, родиться от лепрозных родителей в окружении других прокаженных людей, безусловно, следует назвать неудачным началом жизни. Хотя существует надежда на то, что болезнь лепра у ребенка не разовьется. Василе рос все-таки с призрачной надеждой, помогая своим родителям и другим пациентам лепрозория. Всего здесь родилось пятнадцать детей. Поскольку они оставались здоровыми, их считали чудом, своего рода безупречным красным виноградом, выросшим на больной лозе. Когда эти дети выросли, их, как сказал Василе, отпустили «на волю», но, скорее, в ссылку. Когда ему выдали санитарное свидетельство, Василе смог отправиться в мир искать свою долю. В советской Румынии, где труд считался делом обязательным, найти свою долю труда не составляло. Ему предоставили койку в рабочем общежитии города Констанца и работу на судоверфи, назначив разгружать суда, прибывавшие со всего света. Он отработал два года, но потом понял, что болен. Та же судьба поджидала практически всех остальных детей, родившихся в Тичилешти. У одного за другим у них появились явные признаки известного заболевания – на теле образовались незаживающие раны, пропало ощущение сначала одного пальца, потом другого. Затем началось постепенное отслоение и разложение плоти. Он относится к людям, предпочитающим заниматься делом, а не просто говорить о нем. В ходе беседы, согнувшись среди кустов винограда, Василе работает споро, подрезает, подвязывает и закрепляет лозу на кольях, практически не останавливается ни на мгновенье, чтобы подумать или отдохнуть.

С бактериологической точки зрения, говорит врач колонии Алекс Василиу, проказа – заболевание излечимое, то есть существует возможность предотвращения ее передачи здоровым людям. Однако для остановки развития этого заболевания в собственном теле лепрозного человека сделать можно совсем мало. Каждого пациента проказа поражает по-разному: кто-то слепнет, кто-то лишается пальцев на руках или ногах. За последние тридцать с лишним лет новых случаев заболевания проказой в Румынии не зарегистрировано. В Тичилешти сохраняется единственный в своем роде лепрозорий на всю Европу, хотя можно назвать несколько больниц с прокаженными пациентами в Испании, Италии и Турции. На разработку комплекса препаратов для прокаженных больных требуется очень много времени, так как лабораторные животные невосприимчивы к такому вирусу. Проказа поражает исключительно людей, и только они являются ее переносчиками. Остальные обитатели Тичилешти считают Василе своим героем. Он полностью утратил ощущение своих рук, но все еще справляется с обрезкой виноградной лозы, потому что отец научил его специальным приемам. Ему просто приходится внимательно следить за своими пальцами, ведь, если он вонзит в них острое лезвие секатора, почувствовать боли Василе не сможет. А вина, изготавливаемого им из виноградных сортов «Жемчужный» и «Тысяча плюс один», хватает всей колонии с медицинским персоналом и посетителями на целый год. К тому же в этом он видит смысл своей жизни. Среди кустов виноградных лоз на крутом склоне холма висят куски проволоки с матерчатыми лентами и колокольчиками. В сентябре, объясняет Василе, он сидит весь день на краю своего виноградника. Он создал эту сложную систему проволок и пугал, чтобы отгонять прожорливых черных дроздов.

Иоанна Мискова числится одной из самых пожилых обитательниц лепрозория Тичилешти, где многие из его обитателей доживают до преклонного возраста. Родившаяся в 1929 году, она находится здесь с 1948-го. Иоанна просит помочь ей, пока она задает корм своим курам, вываливая ложкой сваренные макароны из кастрюли на землю. Всего их у нее тринадцать голов, и всех их она называет по имени: «Пилпика, Скумпа, Гулерада…» Скумпа значит «хромоножка». Сама Иоанна по своей комплекции настолько худая и хрупкая старушка, что, как кажется, куры принимают ее за свою родную душу. Стискивая рукой маленькую клюку, она осторожно шаркает ногами по камням мостовой, ведущей к ее домику на две комнаты. На ногах и руках у нее отсутствуют все пальцы. Ее ладони выглядят как покрытые венами и отполированные култышки. Но как-то она все-таки умудряется приседать и сечь траву для кур на разделочной доске, сжимая практически тупой топор между своими сильными культями. Она смеется, как тринадцатилетняя девочка. Главная обида в ее жизни связана с тем, что ее муж так и не увидел их дочери, родившейся здесь же в лепрозории. За месяц до ее рождения он просто ослеп. Их дочь живет в Тулче. Болезнь их дочь миновала, она тридцать лет отработала швеей и все это время часто посещает свою мать. Иоанна стоически несет свой крест судьбы. Она радуется приездам дочери, а также тому, как подрастает рассада томата и перца в баночках из-под йогурта, расставленных вдоль всего подоконника, давшая уже по шесть или восемь листочков на каждый росток. «Все каждый год завидуют моим томатным кустам, скажи им, няня!» Потом она ведет гостя посмотреть баптистскую церквушку. Идем бок о бок вверх по ступеням. На предложение руки она отказывается, ловко управляясь клюкой и поручнем. На территории лепрозория находится две церкви: одна для баптистов, вторая – для православных. Даже в самые строгие годы советской власти, когда отрицалось само существование лепрозория, а баптистов преследовали по всей Румынии, прокаженным разрешали здесь молиться. Нетрудно себе представить разговор двух партийных активистов.

«Что будем делать с церковью прокаженных?» – спрашивает один.

«Эх!.. Да пусть у них она остается. Они принимают столько много лекарств, что чуть-чуть опиума никак не повредит!»⁷

У пастора Иоанна она купила нынешнюю ее лошадь. До этого, вспоминает она, лежала в больничной палате на одной койке с матерью, которая тоже заболела. «Я все время падала с этой койки!» Она помнит, как ее мать читала Библию, которую ей принес пастор. Этот пастор учил детей лепрозория чтению и письму: «Он не боялся заразиться от нас». Она показывает фотокарточки на стене ее комнаты, обращает внимание на снимки со свадьбы ее внука. «Я была на ней! – говорит Иоанна с гордостью. – И мне не было за себя стыдно. И мой внук очень обрадовался, что я пришла».

Костица Сербан на год моложе Иоанны, и он слепой. Днями и ночами он лежит в своей комнате на диване перед окном, за которым совсем ничего не видит, и слушает радиоприемник. «Он составляет мне компанию, – объясняет он, – без него я не могу спать». Костица ослеп на один глаз в 1986 году, а второй глаз он потерял «во время революции… глаз просто порвался…». Он подождал реакции слушателей, как будто сам в свое время находился на баррикадах или штурмовал Бастилию в Париже в 1789 году. На месте глаза остался один только провал. Первый его глаз просто покрылся бельмом. «Я помню тот голод после Второй мировой войны в Румынии. Отца или матери у меня не было. Я собирал семечки подсолнухов в полях, жарил их, а потом продавал на железнодорожных станциях и трактирах в основном солдатам, возвращавшимся с войны…» В 1947 году он заметил у себя на теле первые признаки проказы, и его отправили сюда в Тичилешти – «лечиться», как сказал врач. С тех пор он здесь и находится. В советское время пациентов здесь тщательно охраняли. Но после революции они могут больницу покинуть, если этого им захочется. Подавляющее большинство осталось на месте. Те, у кого имеются родственники, ездят их навещать в Тулчу или еще дальше на несколько дней, но всегда возвращаются. «Им нравится находиться здесь, так как больных объединяет чувство общности судьбы, – объясняет врач. – Здесь у них дом. И еще они получают бесплатное лекарство…»

Бредем к небольшому кладбищу, расположенному на холме рядом с парадными воротами. Здесь стоят небольшие деревянные или гранитные кресты, возведены железные оградки, читаются имена, даты, поминальные надписи… все так же, как на любом сельском кладбище. В брошюре о Тичилешти приведена цитата из псалма 139: «Скажу ли: может быть, тьма скроет меня, и свет вокруг меня [сделается] ночью».

Максимальная численность пациентов лепрозория составляла без малого две тысячи человек. Практически все они упокоились теперь здесь, совсем как их живые братья по несчастью, но теперь излеченные от их общего недуга смертью. В долине остался всего лишь двадцать один живой пациент. Когда все они скончаются, доктор Василиу планирует перепрофилировать данное учреждение в дом для престарелых. «Стыдно, если вся эта материально-техническая база, созданная на протяжении почти ста лет, пропадет даром».

У городка Никулицел, расположенного недалеко по дороге от Галаца до Тулчи, путник сворачивает налево в совсем другой виноградник. На первый взгляд создается ощущение, как в стране Златовласки (английский вариант сказки «Три медведя»: девочка, заблудившаяся в лесу и попавшая в избушку семейства медведей. – Пер.), ждущей прихода трех медведей. Дверь выставочного зала не заперта, столы заставлены бутылками с вином: заходи, открывай и пробуй. Винный погреб и кабинеты на всех этажах открыты в ожидании случайных посетителей. На попытку позвать кого-нибудь с пологого склона виноградника никто не откликается.

«Наше предприятие находится в десяти милях севернее 45-й параллели так же, как Токай в Венгрии и Бордо во Франции»[17], – рассказывает технический директор виноградника Сорин Игнат, когда его удается дозваться. Перед нами стоит краснолицый мужчина с непринужденной улыбкой, служащей приглашением заняться бутылками из темно-зеленого стекла, уже раскупоренными, прекрасным вином, уже выпитым или ждущим своего часа.

Еще до вторжения на эти земли римлян царь Дакии по имени Буребиста выращивал здесь виноград. Греки перевозили вино на территорию Эллады по морю в длинных амфорах, образцы которых можно увидеть в вестибюле знаменитого музея Тулчи. В такие же емкости наливали оливковое масло, отправлявшееся из Эллады. Там, где Дунай течет на восток, румынские виноградники обращены на север, но особой роли такое расположение не играет. «За счет этой реки создается свой собственный микроклимат, – объясняет Сорин. – Здесь сглаживаются предельные скачки температуры и повышается влажность в самую жаркую пору лета». Он достает связку из нескольких сотен ключей и открывает главный склад. В просторной комнате высятся штабеля ящиков с красным вином, изготовленным из винограда сорта мерло, румынского фетяска нягрэ, белым вином из сорта алиготе, привезенного из французской области Бургундия в 1950-х годах, где этот сорт винограда больше практически не возделывают. Сорин радостно делится предсказанием о том, что в скором времени алиготе все будут считать румынским вином. Легко представить себе радость румынских инженеров сельскохозяйственного производства, в их строгих одинаковых костюмах поднимающихся на борт самолета, отправляющегося рейсом из советской Румынии в капиталистическую Францию в самый разгар холодной войны, с редкой по тем временам задачей привезти гордость долины реки Соны в долину Дуная. Тут разыгрывается фантазия, далеко уводящая гостя от темы. Послали ли с этой делегацией сотрудников службы государственной безопасности следить за тем, чтобы ее члены не смели злословить в адрес партии или ее вождя Георге Георгиу-Дежа, даже под вторую бутылочку доброго винишка? Не сбежал ли один из молодых румынских инженеров от группы за руку с юной француженкой, с которой познакомился вечером предыдущего дня, зная, что теперь он сможет вернуться на родину только после смерти несчастного отца, когда подрастут его младшие братья и сестры, а его старая школа рухнет во время землетрясения 1977 года? Или все произошло совсем наоборот? Последовали ли французские инженеры сельскохозяйственного производства за нашими румынскими друзьями обратно в Никулицел, чтобы посмотреть, как их черенки прижились на плодородной известняковой почве, покрывающей древние гранитные просторы напластований низких гор Мэчин? Не поддался ли кто-то из них соблазнительному предложению черноволосого сотрудника «Секуритате»? Быть может, он поселился в каком-нибудь пригороде Бухареста, находя все меньше и меньше утешения по ходу лет в пыльных томах Сартра, Камю и Андре Бретона издания Editions du Seuil? Придется провести в компании Сорина Игната намного больше недель и выпить гораздо больше его прекрасного алиготе с его намеком на дремлющий вулкан в поисках истины.

К концу 1950-х годов руководство румынской коммунистической партии уже отводило свои глаза от Советского Союза и искало пути обретения чуть большей самостоятельности. В 1958 году Георге Георгиу-Деж смог убедить Никиту Сергеевича Хрущева вывести с территории Румынии советские войска, что выглядело выдающимся поступком с учетом того, что соединения Красной армии только что снова ввели в соседнюю Венгрию для подавления мятежа в октябре 1956 года. Такой маневр Москвы Георгиу-Деж горячо поддержал. Провал венгерской революции и вызывающее поведение югославов сыграли как нельзя на руку румынскому коммунистическому руководству. В рамках советского блока оно получило относительный простор для противодействия планам Советского Союза по созданию полноценного Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) по примеру Европейского союза, существовавшего в Западной Европе. В соответствии с программой СЭВ, сверстанной в Москве, каждому союзнику СССР отводилась своя роль в разделении труда: в Чехословакии должны были производить автомобили, в Венгрии – автобусы, а румын обидели тем, что от них потребовали поставлять советской империи сырье, нефть и продовольствие. Румыны хотели развивать у себя гигантские престижные отрасли. Металлургический комбинат в Галаце, где намечалась наша следующая остановка на ночь, стал символом их гордости и победы в товарищеском споре с Кремлем.

В окружении бутылок с вином Сорин Игнат рассуждал о своих надеждах и мечтах, посвященных его виноградарскому хозяйству. С поступлением дотаций Европейского союза можно будет посадить больше винограда, чтобы увеличить площадь хозяйства с четырехсот до пятисот гектаров. Объем производства следует постепенно увеличить с миллиона до двух миллионов литров вина в год, а его качество тоже придется значительно повысить. Существуют планы строительства небольшого порта для отправки вина вверх по Дунаю. Быть может, наступит день, когда бутылка или парочка бутылок алиготе из Никулицела попадет в Бургундию. Если верить легенде об аргонавтах, когда «Арго» сможет дойти вверх по Дунаю, сильные члены его команды перенесут свое судно на плечах в Рону на территории Франции, а оттуда он пройдет вниз до открытого моря. Греческие летописцы не оставили упоминания, каким напитком они себя поддерживали на мраморной реке после того, как покинули море цвета темного вина. Однако существуют все основания предположить наличие у них бочки или двух вина из Никулицела, облегчивших аргонавтам их сказочно сложное путешествие.

Перед тем как отпустить гостя в путь, Сирин провожает его мимо своры брешущих псов к кругу из порушенного бетона, поросшему сорняками. Здесь находилась вертолетная площадка, использовавшаяся экипажем преемника Георге Георгиу-Дежа диктатора Николае Чаушеску, пришедшего к власти в 1965 году[18]. Чаушеску с женой Еленой обожали вина из Никулицела, быть может, как и все, что носило их имя. Своего первенца он назвал Нику. Когда автор книги подал прошение на интервью с ним в 1988 году и начал представлять в воображении предстоящее знакомство, то запланировал начать встречу с упоминания сходства имен. Однако на это прошение поступил вежливый отказ. «У нашего президента нет привычки раздавать интервью в здании аэропорта Отопень, – сказал пресс-секретарь посольства Румынии в Будапеште Георге Альбуц. – Потому что дальше здания аэропорта вас не пустят, если вы когда-нибудь снова решите посетить нашу страну». Помнится ощущение облегчения оттого, что не придется, в конце-то концов, пожимать холодную, липкую руку этого диктатора. С места разрушенной вертолетной площадки Сорин обращает внимание на курган, едва отличимый на горизонте: наблюдательный пункт, сооруженный в медном веке, с которого следили за приближением с севера завоевателей бронзового века с их копьями потяжелее и смертоноснее.

Нагруженный бутылками и дав обещание вернуться, я пустился в путь на поиски упоминавшегося в беседе холма. Проселочная дорога вывела к яблоневому саду, все деревья там уже обрезаны, под ними лежат кучи лишних веток. Солнце только что зашло, приходилось спешить. Деревья со всех сторон заслоняли обзор, оставалось только петлять между рядами деревьев и искать то последнее место, с которого просматривался склон нужного холма. С вершины открылся грандиозный вид – серебряная лента Дуная, тянувшаяся вниз к дельте и вверх вглубь Европы. Со склонов долины столбами поднимался дым со вспышками пламени, это крестьяне жгли сухостой, обнажившийся после зимы. Дальше у побережья серебром отливали водоемы, оставшиеся от паводка ранней весны. Ивы торчали из воды рядом с краем берега реки, как кисточки для бритья. Дальше от реки, поднимаясь на склон, с которого мы вели наблюдение, яблоневые деревья казались голыми и усеченными, настолько добросовестно поработали садовники своими сучкорезами. Еще не подвергнутые обрезке деревья стояли в линию по-прежнему лохматыми, как новобранцы в очереди к парикмахеру перед постановкой в солдатский строй. Сам холм был изрезан тропинками – широкой, протоптанной людьми, и теми, что поменьше, едва уловимые, которыми пользуются кролики или лисы в зарослях травы. Ни малейших следов варваров не было видно.

Темнота уже наступала на подходах к Братяну, где нам предстоит воспользоваться машинным паромом для переправы через Дунай в Галац. Наступила чудесная звездная ночь, охотник Орион повис над горизонтом, как будто приближаясь, безмолвный, как сама река, изготовившийся, чтобы отыскать свою жертву среди мириад огней города. Вышка управления речным судоходством высотой 120 метров чуть касается его лодыжки. На палубе парома были видны всего лишь три легковых автомобиля и грузовик с длинным кузовом. В спокойной воде отражались огни города и свет звезд. Когда длинный стальной корпус судна касается причала, матрос бросает длинную свернутую змею каната своему коллеге, барьер беззвучно сдвигают в сторону, и автомобили громыхают, съезжая на берег. Все улицы Галаца спускаются с холма к Дунаю. Рядом с портом в неразберихе улиц, перекопанных для укладки новых канализационных труб, находим дешевую гостиницу, потом отправляемся на поиски ресторана. Название «Марко Поло» служит для привлечения тех, кто путешествует на протяженные расстояния. Внутри его находится большая печь для пиццы, слегка старомодные официантки в одинаковых синих джинсах и красных теннисках, а также несколько парочек посетителей. Номера в самой гостинице поражают размерами комнат, и в них звучит эхо страстных выкриков мужчин, работающих на судах в бухте. В громадных комнатах становятся особенно заметными крохотные размеры телевизионных приемников. Щелкаем доступные каналы. Каждая программа выглядит карикатурой на саму себя: бразильские мыльные оперы с зеленоглазыми и красногубыми девушками; новостные каналы с предельно честными репортерами и запредельно утонченными дикторами; футбольные матчи с ужасными просчетами и пустыми стадионами. В этом порту чувствуешь себя Германом Мелвиллом в Нантакете на пути к китобоям.

На пограничный пункт в Джурджулешты надо было прийти к восьми часам утра. Желающих пересечь государственную границу ждал блок низких современных зданий, свежих заасфальтированных дорожек и сотрудники полиции с пружинящей походкой. Здесь находится один из самых современных переходов на границе с Молдавией, оборудованных при долевом финансировании Европейского союза. Здесь демонстрируют последней марки рентгеновское оборудование для обследования грузовиков и сияющий свежей краской предоставленный американцами сканер, предназначенный для обнаружения радиоактивных веществ. Он выглядит так, будто им никогда не пользовались.

Настоящую войну на этом пункте пересечения границы ведут с контрабандой табачных изделий. Сигареты издавна пользовались особой привлекательностью в Румынии. В советские времена пачки импортного «Кента» фактически служили альтернативной валютой. Один американский коллега в бухарестском ресторане как-то достал такую пачку и прикурил сигарету. Все посетители замолкли и в ужасе наблюдали за его действиями. Казалось, будто он достал несколько банкнотов и поджег их. Нестор Дорин проводит гостя от склада к складу, наполненному до крыши сигаретами. Здесь собраны сигареты всех знаменитых торговых марок наряду с относительно грубыми подделками – китайским «Кэмелом» с изображением козла на упаковке. Около половины сигарет, объясняет экскурсовод, можно считать настоящими, их выпустили на предприятиях крупных табачных компаний на Украине, в России и Молдавии, причем государству достался с них минимальный налог. После присоединения в 2007 году Румынии и Болгарии к ЕС новые принудительные налоги выросли вдвое, а цена сигарет – вчетверо. Мелким торговцам и крупным контрабандистам хватило примитивных математических способностей, чтобы определиться, за счет чего им делать деньги. По закону на территорию Румынии можно ввозить две пачки сигарет в день. Та же самая пачка «Мальборо» или «Кента» в Молдавии стоит восемьдесят евроцентов, а в Румынии – два с половиной евро. Одинокий безработный мужчина получает от государства пособие в размере жалких 25 евро. Если человек будет месяц каждый день пересекать границу и приносить положенные ему две пачки сигарет, а потом продавать их на черном рынке по два евро, он сможет выручить семьдесят два евро. Глупо не попытать счастья на таком поприще. Удачливый контрабандист, однако, провозящий в свою страну большие объемы товара – замаскированные в партиях угля для жаровни, под бензобаки или упаковки со стиральным порошком, – может купить прекрасную квартиру в городе, и еще останется на жизнь.

Контрабандная торговля настолько отрицательно сказывается на норме прибыли крупных производителей, что руководство «Филип Моррис» собирается закрыть свой оборудованный по последнему слову техники табачный комбинат в Будапеште и покинуть эту страну. Власти Румынии отреагировали запретом на торговлю в магазинах беспошлинной торговли, откуда шло до трети контрабандных сигарет, табаком или алкоголем, а также введением более тщательного контроля на границе. Подозрительные автомобили прогоняют через гигантский сканер, смонтированный в Джурджулешты. Активизировалась разведывательная деятельность полиции. Руководитель румынской таможенной службы Дорел Фроня рассказывает, что в дополнение к существующим уже трем бригадам со специально натасканными собаками по всей стране формируется еще семь таких бригад. Развернули еще и кампанию среди потребителей, которых предупреждают об опасности курения того, что продается на улице, так как никто не знает состава такого товара. Трудно удержаться от улыбки в такой момент беседы; неужели опасно курить только потому, что не знаешь, что куришь? По результатам опросов населения, утверждает пан Фроня, видно, что пять человек на каждую сотню румын не станут курить сигарету, если будут знать о ее сомнительном происхождении. Но если взглянуть на эти результаты с другой стороны, получается свидетельство здорового или, возможно, нездорового отсутствия почтения населения к своему государству во всей его красе. Власти болезненно воспринимают утверждения владельцев табачных компаний о том, что каждую третью выкуренную в Румынии сигарету ввезли контрабандой. Чиновники полагают, что больше соответствует истине пропорция один к пяти. За 2009 год таможенники на границе конфисковали сто двадцать миллионов сигарет.

В районе Джурджулешты открыто три пункта пересечения границы: один – на шоссе, один – на железной дороге и третий – на реке. Шоссейный и железнодорожный мосты пересекают реку Прут, по которой проходит большая часть румынской границы с Молдавией[19]. Экипаж полицейского баркаса ждет пассажиров, чтобы доставить их до берега Прута у его слияния с Дунаем, потом вернуть по Дунаю в Галац. Этот гарпунный из стекловолокна баркас польской постройки, как плоский камень, скользит по гладкой поверхности воды, его корма остается в воде, а нос скачет храбро и не переводя дыхания. Рулевой по имени Марсель наклоняется вниз, чтобы сообщить нечто пассажиру на ухо, пересиливая рокот забортного мотора, при этом ворота оранжевых жилетов обоих трутся друг о друга. «Нам надо соблюдать осторожность, – кричит он, держась за штурвал одной рукой и посматривая через плечо пассажира, – потому что если мы врежемся в один из вон тех предметов, то потонем в считаные секунды!» Он кивнул в сторону целого ствола дерева, покачивающегося в серой воде всего лишь в метре от правого борта. Лодка у нас маленькая с каютой на два человека и местом еще для двух человек в кабине. Из Прута переходим в Дунай, открывшийся взору в виде просторной поверхности воды, разделенной наклоненными тонкими стволами деревьев, растущих на берегу. Волнение увеличилось. На просторах, образуемых слиянием этих двух рек, трудно отличить, где острова, а где окончание леса на береговом мысе. На Дунае половодье, преодолевавшее последний отрезок своей протяженной гонки. Но никакого соревнования не было заметно. Дунай выглядел королем рек, а все остальные речные потоки, вливавшиеся в него сейчас, напоминали всего лишь любителей или почитателей, толкавшихся на последнем отрезке перед завершением бега у финишной ленточки берега Черного моря.

Слева по ходу баркаса видны краны Джурджулешты, круглые емкости нефтяного терминала и крупный корпус крупного судна, пришвартованного бортом. За ним еще дальше молдавская граница переходит в границу украинскую и ведет к городу Килия. Минуем одиноких угрюмых удильщиков, опасающихся полиции, сотрудники которой могут конфисковать их улов и даже их сети. В этих местах глубина Дуная достигает 50 или 16 метров, часто встречаются водовороты, прокручивающие коричневую и зеленую воду. На встречных курсах проходят баржи, груженные гравием или рудой, а также морские суда, следующие курсом на Галац и Брэилу, где находятся последние глубоководные порты с достаточно просторными гаванями, позволяющие принимать под погрузку и разгрузку морские транспортные суда. Солнце встает как раз когда наш баркас влетает в Галац. На траве под главной вышкой управления судоходством в бухте, с трех сторон окруженной жилыми усадьбами и рекой с четвертой, полиция выставила на обозрение транспортные средства, конфискованные у контрабандистов табака. Рядами здесь стоят грузовики, автобусы, автомобили, жилые полуприцепы и моторные лодки. Поправкой к румынскому закону разрешается конфисковать транспорт, использовавшийся контрабандистами, а потом продавать его с аукциона. Конфискованные сигареты раньше тоже продавали, однако соблазн у чиновников прикарманить пачку-другую был настолько велик, что теперь все такие сигареты предают огню. По пути на склад конфискованного товара, открытый в брошенной школе из красного кирпича, в первой комнате мы увидели сети, отобранные у рыбаков в сезон нереста или по той причине, что ячейка у них меньше предусмотренной законом. Во внутренней комнате до потолка сложены упаковки с конфискованными сигаретами. Наряду с коробками, украшенными наименованиями «Вайсрой», «ЛМ», «Пэлл-Мэлл», «Винстон» и «Регал», хранятся сигареты с религиозным звучанием – «Сент-Джордж». Воздух в этой комнате пропитан крепким, изысканным запахом запретного табака.

Капитан Вергилий Чобан смотрит из окна своего кабинета на порт Галац. Как заместитель директора портовой администрации он отвечает за обеспечение в акватории большого Дуная беспрепятственной навигации – за состояние бакенов, маяков и радиосвязи на реке. То есть в его обязанности входит поддержание в исправном состоянии главного фарватера длиной 170 километров от города Брэила до Черного моря глубиной 7 метров, по которому должны беспрепятственно курсировать морские суда. Но, жалуется он, движение по реке становится все меньше и меньше. В начале 1990-х годов здесь одновременно проходило сорок судов, а две сотни бортов стояли в ожидании. Как раз тогда велась активная вырубка на экспорт лесов Румынии, особенно росших на склонах Карпат на севере близ границы с Украиной. «Миллионы стволов деревьев прошли вниз по Дунаю с предназначением для Британии, Франции, Скандинавских стран и даже Северной Африки», – вспоминает он. Теперь в год здесь проходит от силы две с половиной или три тысячи судов. Из них около двухсот останавливают на верфях Галаца для ремонта. Вверх по течению поставляются такие грузы, как железная руда, бокситы, кокс и уголь, а везут их в основном из России и с Украины. Остальную часть товаров составляют нефтепродукты, металлопрокат и зерно.

К нашему приезду в Историческом музее Галаца как раз открыли выставку, посвященную крупной греческой общине города. Свое покровительство предлагает Родика Замфирополь. Нынешняя выставка в основном состоит из книг и фотографий. На территории Добруджи, любят напоминать греки, они жили больше 2700 лет, то есть почти на две тысячи лет дольше, чем турки. Однако в советские времена им пришлось туго. Сегодня в Галаце живет семьсот греков и наблюдается кое-какое их возрождение. Среди шедевров выставки заслуживают упоминания четыре тома Николь де Николя под названием Orientation et Navigation Orientale, отпечатанные в Лионе в 1568 году. Однофамилец автора сражался с австрийцами в битве под Перпиньяном в 1542 году[20], потом служил трем французским королям в качестве солдата, дипломата и географа. Эта книга представляет собой описание его путешествия, предпринятого в 1551 году вместе с послом Генриха II Габриелем д’Арамоном с целью проведения переговоров с Сулейманом Великолепным[21] в Константинополе, и в нее включены «изображения одеяний мужчин, а также женщин» стран, которые ему пришлось посетить. В другом зале музея в серии карикатур высмеивается спор между великими державами по поводу контроля над Нижним Дунаем в XIX веке. На одной из них изображен моложавый британский инженер Чарлз Хартли, занимавшийся регулированием протоки Сулинское гирло, стоящий на обоих берегах протоки Святого Георгия Победоносца (Георгиевское гирло) со значительно перевешивающим его французом за спиной. Оба размахивают кривыми турецкими ятаганами. На просторах моря виднеется ветряная мельница с флагами Великобритании, Франции, России и Австрии, прикрепленными к ее крыльям. «Дон Кихот (Чарлз Хартли), – читаем сопроводительную надпись, – главный инженер, ведущий поединок с ветряными мельницами на Нижнем Дунае». Рядом с правой ступней англичанина нарисован маяк в Сулине, а крупные парусные суда входят в Дунай между его ногами.

В той же бухте у пирса стоит пришвартованный колесный пароход «Тудор Владимиреску». 1854 года постройки, он числится старейшим колесным пароходом на нашей великой реке. Первый такого типа пароход под самым подходящим именем «Арго» пригнали в этот город на двадцать лет раньше постройки «Тудора Владимиреску», то есть в 1834 году. В XIX столетии главенство в организации судоходства на Дунае принадлежало австрийцам, а потом оно перешло к венграм. «Тудор Владимиреску» изначально имел имя «Хорватия», а построили его на верфи «Ганз Данубиус» в городе Будапеште. Это судно длиной 60 метров и шириной 15 метров венгры передали румынам в счет репарации после Первой мировой войны, а румыны присвоили ему имя румынского революционера, казненного в 1821 году[22]. После Второй мировой войны, когда на территорию потерпевшей поражение союзницы Гитлера Румынии вступили части Красной армии, многие румынские торговые суда достались русским. Судно, известное в то время как «Сармизегетуза» (название столицы Дакии при царях Буребисте и Децебале), никто реквизировать не стал, так как его сочли слишком старым. Его использовали для пассажирских перевозок между Железными Воротами и Тулчей, а потом в 2003 году восстановили в былом великолепии: на темно-зеленых дымовых трубах нанесли буквы NR (Navrom – название румынской государственной судоходной компании «Навром», которой принадлежит это судно), а на баке повесили массивный медный колокол. Пока гости вели беседу на палубе, вниз по трапу спустился пожилой человек, предложивший пассажирам купить у него оранжевые конусы-ветроуказатели кустарного изготовления. В Румынии такие указатели известны как «Капитанский курс». В это время рядом по Дунаю вниз по течению мимо медленно проходило украинское судно «Петрозаводск». Во время заказных прогулочных рейсов по Дунаю на «Тудоре Владимиреску» можно с шиком разместить сотню пассажиров. Такого рода поездки – дело не дешевое; только завести двигатели и гонять их сутки до достижения эксплуатационного давления масла стоит 500 евро. Спускаемся в моторное отделение, где масло изначально смешали с овечьим салом, чтобы добиться нужной его вязкости. Подлинные деревянные лопасти гребного колеса теперь заменили на стальные, так как прежние ломались практически в каждом рейсе.

Когда я покидал Галац во время обеденного перерыва по дороге на Брэилу вдоль самого берега Дуная, голова трещала от красного вина, выпитого на греческом приеме. Справа на горизонте вытянулся огромный металлургический комбинат, на котором когда-то работало 50 тысяч мужчин и женщин. Насчитав двадцать дымовых труб, сбиваюсь со счета. Теперь он принадлежит корпорации «Миттал-Стил», и на нем сегодня работает меньше 9 тысяч человек. Этот завод построили на берегу реки Сирет, что по-венгерски значит «любовь». Сирет течет почти параллельно Пруту и несет воды от таяния снегов с восточных склонов Карпатских гор, а исток находится в 700 километрах отсюда на территории Северной Буковины.

Ни малейшего признака торной дороги видно не было, поэтому пришлось остановиться, чтобы выспросить путь у мужчины с ручной пилой, пересекавшего реку. Он предложил ехать прямо через реку по переправе. Предложили его подвезти. Но ему оставалось всего-то несколько сот метров пешком до леса у слияния Сирета с Дунаем, где он собирался вырезать для себя подходящую новую рукоятку для грабель.

Паром через Дунай называется «Ракета», однако ходит он тихо как мышка. Другой паром под названием «Кондор» встретился с нами на полпути. На фоне ржаво-коричневой воды реки выделялись белые чайки. Престарелая чета попросила подвести до города Мэчин, расположенного на той же дороге. Мужчина как раз забрал из больницы свою жену, автобусы ходят редко, а ехать далеко. В Мэчине он когда-то добывал гранит на карьере. Его работа заключалась в бурении отверстий в плоскости породы забоя для закладки динамитных патронов, но, когда он проработал двадцать четыре года, у него развился силикоз и ему пришлось уйти на пенсию. Местные жители гордятся тем, что гранит с их карьера использовался на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене, хотя никто, как кажется, не знает точно, для каких целей. Его жена занималась изготовлением винных пробок для бутылок из Никулицела. Видно, как огромная стая птиц преследует красный трактор, пашущий поля у подножия низких (до 467 м) гор Мэчин. «Где-то там, – сказала женщина с заднего сиденья, показывая направление рукой, – находится святой источник и монастырь». По ее уважительному тону можно было предположить, что она с мужем еще жива благодаря именно целебным водам из того источника, а не усилиям врачей больницы, которую они только что посетили.

Не успели они попрощаться, как пара людей помоложе просигналила остановиться. «Ветер с Востока служит созреванию урожая, но при этом также все высушивает», – говорит мужчина. Рыбу в Дунае он не промышляет, а ловит ее в нагульных прудах, но, жалуется он, даже их отдали в частные руки. В ноябре 1987 года, когда начался мятеж по свержению диктатуры Чаушеску, он учился ремеслу на тракторном заводе «Красный флаг» в Брашове. После удавшегося переворота он отправился работать в Италию. Они с женой воспитали троих сыновей, двое из которых работают в Турине и один – в Тулче. В Румынии никакой работы не осталось. Сам он в скором времени собирается вернуться в Италию.

Холмы Западной Добруджи катятся, как волны, в сторону моря. Сворачиваем с главной дороги направо к крупной русской деревне Гиндэрешти, где в сельском клубе автора ждут Нику Артион и Давид Кондрат. Лицо Нику украшает совершенная серебряная борода, типичная для русских мужчин в Добрудже. «На самом деле нам больше не требуется носить бороду, – признается он. – Однажды я ее сбрил… но потом она отросла снова… Мы живем здесь уже 360 лет». Он говорит так, будто помнит каждый год из 360 лично и имеет отношение к основанию его общины, как когда-то патриарх-реформатор Никон приказал православным верующим в России креститься по-новому. Никон ставил перед собой целью приспособление русского православия к более древнему, по его разумению, греческому православию с его обрядом и чином церковной службы, то есть возвращение к «корням» православной церкви. На самом же деле греческий чин церковной службы претерпел постепенные преобразования, и русский обряд оставался ближе к древнему писанию, хотя в то время бесспорности этого никто не заметил. Никон получил мощную поддержку со стороны царя Алексея Михайловича, которому понравилось предложение о том, чтобы русские освободили православных христиан от мусульманского гнета. Староверы, которых оставалось несколько сотен тысяч человек, упорно придерживались традиций, и многие предпочли отправиться в изгнание, но не согласиться на новый обряд. В Османской империи их приняли с распростертыми объятиями в лучших традициях мусульманской терпимости к чужой вере и предоставили землю для ведения хозяйства. В Добрудже до сих пор проживает сорок тысяч потомков русских староверов. К тому времени, когда царь Николай II подписал Закон о свободе верований в 1905 году, было уже поздно соблазнять их вернуться на родину⁸.

Единственная их проблема в этой конкретной деревне состояла в ее названии – Гиздарь – на румынском наречии, созвучном с названием самой интимной части женской анатомии. Когда деревню покинули последние остававшиеся в ней турки, ее переименовали в Гиндэрешти. Сегодня практически все шесть тысяч обитателей Гиндэрешти числятся русскими. Стены сельского клуба увешаны черно-белыми фотографиями выдающихся русских жителей этой деревни: гонщик на каноэ в классе спринт Митрика Прокоп, выигравший золотую медаль на Сиднейской Олимпиаде 2000 года; Мирон Игнат, представляющий русское меньшинство в будапештском парламенте, и гордость деревни – безымянные рыбаки, героически выбирающие свои сети. На одной из фотографий изображены трое мужчин в схватке с белугой, борт лодки опасно накренился в воду, квадратные подбородки рыбаков выступают разительным контрастом на фоне длинной морды рыбы. Мужчины из этой деревни пользуются огромным спросом в строительной отрасли, говорят их представители, «по всему свету». За способность к кропотливой, сложной работе их называют «бородатыми экскаваторами». На заработки за границу отправляются по большей части в Испанию, Португалию и Италию. Те, кто остается в деревне, преданы только лишь одному ремеслу – рыбной ловле. Двадцать или тридцать черных лодок стоят в линию по берегу Дуная, готовые к отплытию. Во время прогулки вниз по реке мимо только что отремонтированной, побеленной с медной и золоченой маковкой церкви видим дым, поднимающийся от костра, горящего ниже на противоположном берегу, и фигуры мужчин, покрывающих корпус своей лодки свежим варом.

Уже на темно-зеленой воде покачиваются семидесятилетний Никита Иван и его напарник Митя Алексей шестидесяти восьми лет. Никита распускает сеть цвета его развевающейся белой бороды и при этом не произносит ни слова. Между внешними краями пролегает тонкая синяя веревка. Лицо Мити обгорело на солнце до коричневого цвета, а его глаза, когда он улыбается, становятся такими узкими, как будто он приехал с русского Дальнего Востока. На обоих мужчинах казацкие фуражки. Никто в этой деревне не использует на своей лодке мотор. Вверх по течению они ходят на веслах, иногда даже по самой Чернаводэ, потом опускают свои сети, снабженные свинцовыми грузилами, и тралят ими рыбу. «Каким был самый большой осетр, добытый вами за все время?» – «Сто пятьдесят килограммов! Когда мы вытаскивали его в лодку, он ударил своим хвостом и сбил моего напарника прямо в воду! Я даже не знал, кого из них бросаться спасать!» – хохочет он. Даже Никита позволил себе посмеяться над этим рассказом, что делал он редко. В конечном итоге он втянул в лодку и рыбу, и своего напарника, «а потом мы шли на веслах назад в деревню, весь путь распевая песню!» – «А не споете ли вы ту песню для своего гостя прямо сейчас?» Оба рыбака посмотрели на просителя как на умалишенного человека: «Как, во время Великого поста?!» Приглашают вернуться к ним в деревню после Пасхи и тогда обещают столько песен, сколько вынесут уши и душа слушателя, а также столько рыбы и бренди, сколько переварит желудок и выдержит рассудок. «Принес ли вам этот осетр богатство?» – спрашиваем их. Митя криво усмехнулся: «Мы продали его в кооперативе… за гроши. В моем хозяйстве деньги, как наш Дунай… – И он поднимает руки вверх, чтобы показать нагляднее: – Они… протекают сквозь пальцы!»

На обнаженной породе, выступающей в виде обрыва над деревней, на черной мраморной плите внушительно выглядит белый русский православный крест с тремя перекладинами. На черном фоне золотыми буквами выбита надпись: «Кресту твоему поклоняемся, Владыка, и Святое Воскресение твое славим»⁹. На другой стороне постамента изображен стилизованный герб деревни в виде восходящего солнца, лодки и птицы над рекой, а также слова: «Во славу и уважение наших предков русских староверов, поселившихся на этих землях ради сохранения своей православной веры». На третьей стороне: «Вечная память русским-липованам, павшим в войнах по защите родины своих предков».

Вдали над рекой стелется белый дым от костров смоловаров. Черные лошади пасутся среди черных лодок на берегу. На длинном острове посередине потока тополя и ивы все еще не сменили свой унылый зимний наряд. Из деревни появляется, шатаясь, крепко пьяный мужичок и выступает перед нами с речью на смеси русского и румынского языков. Наши спутники ничуть не смущаются такой демонстрацией новой грани сельской жизни, в настоящий момент подходящей к завершению зимы. Они спокойно терпят полного дурачка, только что беспокоятся, как бы он не столкнул гостя в реку с такой вот верхотуры.

Перед отъездом фотографируем трех смеющихся девушек на скамейке рядом с домом. Наряду с их прекрасными юными лицами в объектив попадают такие яркие предметы, как картина волнистых, искусно изготовленных железных рам забора, окон и дверей, напоминающих бесформенные рисунки самой реки.