Спутники мои были славные парни,

Не жаловались на усталость, жажду и стужу.

Были похожи они на деревья и волны,

Что встречают ветер и дождь, встречают солнце и ночь,

Не меняясь в окружающем их измененье…

На судне рейсом из Тулчи в протоку дельты Дуная под названием Сулинское гирло не протолкнуться из-за наплыва пассажиров и товаров. Повсюду нагромождены мешки с овсом для лошадей, используемых в степях у городка Сулина, подгузники для детей этого населенного пункта, ящики с греческими апельсинами, испанскими томатами, боливийскими бананами, но больше всего на судне людей. Женщины в цветастых платках с хозяйственными сумками на палубе, две узкобедрые девушки подросткового возраста, собравшиеся навестить своих прабабушек, парочка влюбленных среднего возраста в начале своего совместного пути, рассматривающая волны, идущие от носа судна. Все же больше всего на судне было мужчин с грубо вырубленными чертами лица, задумчиво собравшихся на корме в своих синих рабочих куртках и молча куривших сигареты.

Вдоль берега реки выстроились старые ивы, их узловатые, перекрученные корни спускались к самой воде за последним глотком. За ними теснились быстрорастущие канадские тополя, напоминавшие подростков, пытающихся проникнуть на гулянку взрослых родителей. В одном месте срубили и сровняли с землей целый лес таких деревьев. Дунай пахнет тем морем, рядом с которым вырос автор книги на юге Англии, но его вода выглядит зеленее, острее, она совсем не соленая. Тем не менее над нею реют чайки и бакланы. Черные с выгнутыми шеями, но прямыми, как у солдат, спинами, с желтыми носами, медлительные, с достоинством в движениях, как у военврачей, стоят они на плавниках у берега реки, ныряют в воду изящно, как стрелы. Поодиночке встречаются белые цапли (чепуры), журавли, аисты. Только утки и гуси летают стаями все вместе. Остальные птицы ловят рыбу сами по себе, кося внимательный глаз на других птиц рядом или людей, пытающихся вмешиваться в жизнь речных обитателей.

Паром от Тулчи до Сулины, расположенной в шестидесяти километрах от побережья Черного моря, идет четыре с половиной часа. Там совсем нет дорог, только лабиринт зарослей тростника и болот. В дельте Дуная находится одно из крупнейших в мире сосредоточение тростниковых отмелей. Черное море, в которое впадают желто-коричневые воды Дуная, представляет собой внутреннее море-озеро, отделенное от Атлантического океана протяженным, ленивым массивом Средиземного моря. Храбрым матросам, проходившим через проливы Гибралтар, Босфор и Дарданеллы, следовало задуматься над тем, придется ли снова увидеть Бискайский залив? В местах, где песчаные дюны и почва слежались достаточно давно, возникала возможность для появления поселков. Поселок Милеа-23 назвали по случаю прохождения здесь 23-й мили от устья Дуная. Местность К.А. Розетти на протоке Килийское гирло представляет собой объединение поселков, названное в честь этого румынского романиста XIX века, хотя само поселение на самом деле образовали пастухи, чьи овцы находили узкие полоски сухой почвы, которых едва хватало, чтобы дойти до манящего издали прибоя. К тому же Константин Розетти занимался политикой, причем поддержка им революции 1848–1848 годов едва не стоила ему жизни на виселице. Его выручила жена, англичанка Мари, чей брат служил британским консулом в Будапеште, и позже ее спасенному мужу поручили пост министра внутренних дел².

Теперь выйдем на палубу в серый день. Дунай выглядит серым, небо – серое, и даже леса по обеим сторонам реки покрыты каким-то серым налетом. Картина меняется только редкими всплесками цвета крестьянских домов и корпусами проходящих судов в пятнах морской ржавчины. Вверх по реке они везут бокситовую руду из России или Бразилии для алюминиевых заводов Тулчи. С высокой осадкой идут пустые суда за листовым железом с металлургического комбината Галаца: сухогрузы «Белфин» и «Бурхан-Дизман», зарегистрированные в Стамбуле, а также «Аяне» из Ла-Ва летты на Мальте³. Как редкие птицы, стоят одинокие матросы и смотрят вниз с палуб на переполненный пассажирами речной паром как на мир, где родственники и друзья все еще путешествуют вместе. Если бы с автором были дети, они бы помахали этим матросам руками. Автор же через бинокль осмотрел их палубы, пытаясь разглядеть человека у штурвала, стоявшего лицом в сторону заката.

У реки расположилось несколько деревень, раскинувшихся вдоль берегов с обеих сторон, и получалось так, будто река служила в них магистральной дорогой. Рядом с домами, крытыми тростником или жестью, высились аккуратные скирды срезанного камыша. Весельные лодки с черными просмоленными бортами были пришвартованы у деревянных сходней или перевернуты вверх дном на берегу, как морские ракушки у тропы. Избы собраны из бревен, их оконные рамы покрыты краской синего, белого или зеленого цвета. С берега кричат петухи. Важно проходят гуси в белом оперении, как врачи во время больничного обхода. Рыбаки, всегда работающие парой, расставляют сети из своих черных лодок. Один мужчина гребет веслами, а второй терпеливо перебирает пальцами уходящие поплавки сети.

В мире этой реки все жители ходят с покрытой головой. Мужчины носят казацкие шапки, плоские или бейсбольные кепи; женщины постарше предпочитают шали или вязаные шерстяные шапки. Даже птицы тоже носят уборы в виде торчащих перьев на голове. Река здесь широкая, глубиной от десяти до четырнадцати метров, так что места здесь хватает для всех держащихся на плаву средств. На дневном ветру развеваются желтые с красным флаги Румынии, синие с желтым Украины и голландский триколор.

Наш паром прибыл в Сулину точно вовремя к половине шестого вечера. На причале уже ждала толпа народа и лошадей с телегами. Вниз с грохотом спустили сходни, а на стойки намотали кольцами толстые канаты. Раздался смех обнимающихся родственников, пожилые пары чмокнули друг друга в щеки, а потом потянулись за своими сумками. Подавляющее большинство населения этого городка никого конкретно не встречало, а прогуливалось вдоль берега, глядя на вновь прибывших пассажиров. В жизни этих людей, отрезанных от остального мира водой и зарослями тростника, прибытие парома из Тулчи уже казалось большим событием.

Селимся в гостинице «Жан Бар», расположенной на берегу чуть дальше от паромного причала. Здесь царит атмосфера Дикого Запада – тяжелые деревянные панели в столовой, зимние герани на подоконнике спальни с высоким потолком и запахом черного перца. Снаружи эта гостиница раскрашена красными и белыми полосами, как малиновое мороженое. Мы торопились достичь Черного моря до наступления темноты.

У грунтовой дороги, идущей на восток к морю через Сулину, раскинулось городское кладбище. У самых ворот повстречалась молодая парочка, как раз покидавшая это печальное место. Глаза их совсем не были красными от слез, зато губы хранили свежесть недавних поцелуев. Здесь находится часовенка с деревянной башенкой и железным флюгером, а сразу за нею расположена британская часть кладбища. Надгробные плиты с английскими именами рядом с Дунаем выглядят особенно заброшенными, это же не Тайн и не Темза, не Мерси и не Медуэй.

«Посвящается памяти Томаса Резерфорда из Гудон-Панса, Англия, главного инженера парохода „Кеплер“ фирмы „Норд Шильдс“, покинувшего этот мир на 26-й день июля 1875 года в Сулине в возрасте 36 лет». Дальше следует цитата из псалма № 39: «Ты, Господи, Боже мой, чудес Твоих, и в замыслах Твоих никто не сравнится с Тобой!» Джеймс Мейсон из Сандерленда умер в Сулине 3 октября 1852 года в возрасте 20 лет. Уильям Симпсон умер в Сулине 28 июля 1870 года в возрасте 46 лет. Его надгробный камень установили за счет Европейской комиссии по Дунаю, «на которую служил мистер Симпсон 13 лет в качестве прораба». Интересно, принимал ли участие в похоронах Чарлз Хартли, обнажил ли он свою склоненную голову перед палящим августовским солнцем, когда Билла Симпсона опускали в могилу? На следующем камне выбито четыре имени моряков с корабля флота его величества «Рекрут»; все они утонули в Дунае между 1859 и 1861 годами. Каким же беспечным был экипаж этого корабля, чтобы потерять четырех моряков всего лишь за два года?! «И к тому же помянем Питера Грегора, кочегара, погибшего из-за неблагоприятного климата».

Останки судов, помеченные на штурманских картах на обеих сторонах устья Дуная, служат подтверждением того, что эта река совсем не всегда бывала мирной.

Наконец, на вершине камня с красиво высеченной оливковой ветвью читаем надпись: «С любовью в память об Изабелле Джейн Робинсон, старшей и дорогой дочери Е.А. и Е.Д.С. Робинсон из Саут-Шилдс, 28 лет от роду, утонувшей у берега Сулины 27 сентября 1896 года после погружения на дно в результате столкновения парохода „Килмур“».

Около входа на кладбище внимание привлекает самая свежая могила из всех остальных захоронений. Низкий могильный холмик из песчаника и букет цветов. На простом деревянном кресте надпись: Ион Валентин, родился в 2011 году, умер – в 2011 году.

Сулина считается городом, основанным пиратами, прославленным консулами, который выживает на нелегкой диете из рыбы и иностранных туристов. Первое упоминание о нем находим в длинном письме византийского императора Константина VII Багрянородного (Порфирородного) своему четырнадцатилетнему сыну в 950 году[11], в котором он вел речь о племенах, с которыми тому придется иметь дело после наследования престола. «Русские приходят по Днепру на Черное море каждый год на своих долбленых ладьях, – написал Константин, – проходят через устье Дуная к реке Селинас (Сулина), и их постоянно беспокоят печенеги, которые захватывают все суда, отбивающиеся от общего строя, на всем пути до побережья Константинополя»⁴.

Дальние ворота этого кладбища уже заперли на ночь, поэтому пришлось перелезть через забор и продолжать путь к морю, которого уже не было видно, зато слышно гораздо разборчивее из-за отражения его шума от новых домов, торчащих на песке, как крабы за кладбищем. Где-то рядом с зарослях свистящих камышей зовут птицы, вторжение человека помешало их подготовке ко сну. Тут песок под ногами неожиданно становится мягким, потом слышится тягостный хруст ракушек, и показываются белые линии волн на темном покрове моря. В этот момент Черное море выглядит на самом деле черным. В конце длинного мола просматривается белый пульсирующий луч маяка. Путь продолжается, долгий и одинокий путь вдоль берега.

На следующее утро над морем встает солнце. Выходим на железный балкон гостиницы «Жан Бар» и подставляем лицо первым солнечным лучам. То же самое проделывают чайки, сидящие по одной на каждом столбе освещения, а верхушки ивовых деревьев на берегу покрываются золотым отливом. Народ суетливо торопился на паром до Тулчи, отходящий в полседьмого утра; мальчишки толкали свои велосипеды, а женщины держали в руках по три-четыре хозяйственные сумки.

За утренним кофе в обшитом дубовыми панелями буфете владелец этой гостиницы Аурель Баенару поведал о своей судьбе. Он приехал сюда, когда ему было 20 лет, а сейчас ему 52 года. Тогда 15 тысяч человек здешнего населения занималось рыбоводством, работало на консервной фабрике, на судоремонтной верфи или во флотских экипажах. Теперь осталось всего лишь 4 тысячи жителей, а фабрики позакрывали. «Жизнь здесь мне когда-то нравилась, но с приходом демократии все поменялось, причем в безоговорочно худшую сторону», – посетовал он. Три его дочери выросли и покинули отца, и он бы тоже куда-нибудь уехал бы, будь ему лет на двадцать меньше. Он считает, что единственный шанс для его городка связан с развитием туризма, но все его попытки упираются в бюрократическую стену и неспособность горожан работать вместе.

На экране телевизора, висящего у него высоко над головой на деревянной панели, идет черно-белая кинокартина; мужчина и женщина в этот момент страстно обнимаются. Только что в сводке новостей сообщили о смерти актрисы Элизабет Тейлор⁵. До прошлого декабря, как бы там ни восходили и ни скатывались звезды серебряного экрана, одной семье для собственного потребления полагалось ловить три килограмма рыбы в неделю. Такую квоту отменили потому, что власти не могли контролировать ее соблюдение народом (при этом они считали, будто люди ее превышают). Чтобы приобрести рыбу для гостиничного ресторана, Аурель теперь должен на своей лодке раз в неделю отправляться в Тулчу на предприятие главной рыбной компании, которой местные рыбаки продают свой улов, и покупать ее там. Народу приходится вносить три отдельных налога: администрации города, начальству биосферного заповедника и государству. За воротами гостиницы трудно было сказать, какие улицы города находятся в стадии строительства, а какие разваливаются. Бульдозеры утюжат глухие улицы, превращая почву под раздробленным асфальтом в грязь. В четырехэтажных многоквартирных домах поновее, выросших вдоль берега в советское время, отсутствует центральное отопление. Такова уж анархия капиталистической Румынии: одна квартира отапливается дровами, вторая – газом, третья – электронагревателем. На городскую больницу катастрофически не хватает денег, и ее могут вот-вот закрыть.

Аурель с большем удовольствием рассказывает о былой славе Сулины. В конце Крымской войны в 1856 году здесь родилась мысль об объединенной Европе. С участием представителей великих держав: России, Великобритании, Австро-Венгрии[12], Турции[13], Пруссии, Франции и Италии[14] образовали Европейскую комиссию. Город Сулина превратился в живой центр общения разных народов, у которых общим языком стал греческий. В 1900 году в городке насчитывалось двадцать три национальности при полном численном превосходстве греков – 2,5 тысячи человек, за ними шли 803 румына, 444 армянина, 268 турок и 173 еврея⁶. Самые малочисленные представители других национальностей выглядят куда интереснее, чем многочисленные. Что делали в Сулине 5 эфиопов, 10 сенегальцев и 24 англичанина? За каким занятием они проводили долгие летние дни и коротали затяжные зимние ночи? Аурель рассказывает о местных Ромео и Джульетте – англичанине и красивой танцовщице кабаре, родители которой были из Греции и Африки. Родители юноши категорически запрещали их брак, и, когда девушка в жаркий момент драмы упала с судна за борт, он прыгнул в Дунай ее спасать и оба они утонули. Если верить легенде, тела их нашли сплетенными вместе, хотя предыдущим вечером их могилу автор почему-то не заметил.

Здания в Сулине построены в самых разных причудливых архитектурных стилях. Гостиница «Жан Бар» до войны принадлежала мальтийцу, который после революции 1989 года получил ее по реституции и продал Аурелю. Жан Бар – это писательский псевдоним Эуджена Ботеза, действие романа которого под названием «Европолис» (1958 г.) происходит в Сулине⁷. Теперь из оживленных месяцев в Сулине остались только июль и август. Чаще всего в гостинице Ауреля останавливаются французы и немцы, иногда заглядывают итальянцы, приезжающие в эти места на охоту. Долгое время в этом городе никак не решалась серьезная проблема водоснабжения, но с нею все-таки справился щед рый гость. Когда ее августейшее высочество королева Голландии Эмма в 1897 году сошла с трапа своего судна, потерла бровь и попросила стакан воды, всеми присутствующими на причале овладел ужас. Прошло несколько минут, пока кто-то все-таки выполнил ее просьбу. Расстроенная смущением, которое вызвала ее безобидная просьба, королева дала денег на строительство в Сулине водонапорной башни⁸. Эта башня стоит на своем месте до сих пор, служа мощным напоминанием о западном подходе к данному городу. Однако главной достопримечательностью Сулины считается местный маяк. От этого маяка начинается любое путешествие вверх по Дунаю: он – отправная миля, «нулевой километр». Исчисление расстояния на Дунае начинается вверх по течению от этого маяка, а не вниз по течению от истока, как на остальных реках мира. Так что измерение пройденного расстояния вверх по реке труда совсем не составит. Три километра от маяка до моря в официальной длине Дуная не учитываются – они остаются своего рода ничейной территорией, увертюрой к устью этой реки. Из-за упомянутых выше трех километров возникает общая неразбериха, когда заходит речь о практической длине Дуная. Кое-кто из авторов в одной и той же главе указывает две разные длины. Но поскольку нам предстоит начать путь от маяка и завершить его в садах дворца Фюрстенберг города Донауэшинген, такого недоразумения возникнуть не должно.

Поднимаемся по винтовой лестнице на вершину коренастой белой башни маяка с остановками, чтобы перевести дух и посмотреть наружу через три круглых иллюминатора, издалека напоминающие черные пуговицы на белом смокинге. Через низкую железную дверь выходим на ненадежный с виду балкон. Закрыв глаза, можно себе представить весь путь в 2860 километров вверх по реке до Германии. Внизу в весенних солнечных лучах раскинулась Сулина: в болотах ржавеют брошенные суда, в стороны расходятся улицы одноэтажных домов, хаотично разбросаны строения вдоль заросших тростником берегов, в центре города сосредоточены увенчанные луковками звонницы храмов. Украинская церковь в бинокль смотрится самой хрупкой и красивой, голубыми деревянными панелями окаймлена ее икона, можно предположить, Святого Димитрия. Маяк снабжен посередине относительно причудливым стеклянным оптическим прибором с черепичной крышей и флюгером наверху. Какие-либо электролампы здесь отсутствуют, зато на месте сохранился изначальный французский кристалл, когда-то посылавший луч света далеко в море, с кольцами вокруг монтажных гнезд, напоминающими крылья дракона. Внизу у входа на лестницу сохранилась медная пластинка с надписью на французском языке, из которой узнаем, что строительство данного маяка было санкционировано Парижским договором от 30 марта 1856 года, когда в Париже образовали Европейскую комиссию, с целью облегчения судоходства в устье Дуная. Возведение маяка завершили в ноябре 1870 года, и такое сооружение могло бы украсить берега пролива Ла-Манш.

Смотрителем этого маяка служит Мария Синеску. Она родилась и выросла в Сулине, уезжала из этого города на несколько лет, но потом вернулась, чтобы присматривать за престарелыми родителями. Уровень Черного моря повышается из-за глобального потепления. Громадные песчаные пляжи Румынии и Болгарии стремительно исчезают. Если не отыщется способ их защиты, они совсем исчезнут в ближайшие пятьдесят лет. «Может ли вернуться былая важность вашего маяка, в настоящее время оказавшегося настолько далеко в глубине материка?» – спрашиваем Марию. «Конечно же нет, – уверенно говорит она, – в устье реки по-прежнему будет накапливаться наносной песок, а между кладбищем и морем строят все больше домов». На самом деле происходит совсем наоборот – маяк перемещается все глубже в центр города.

А может Сулину снова ждать процветание?

«Гарантировать этого нельзя, можно только надеяться. История всегда повторяется циклично».

Тем вечером в ресторане на берегу реки заказываем запеченного осетра белокурой официантке, снующей между столиками, как золотая рыбка. Совсем без злого умысла спрашиваем, откуда взяли рыбу, при этом не упоминая о том, что лов осетровых в водах Румынии запрещен с 2006 года. Она пожала своими ладными плечиками, но рассказала, где можно отыскать бабушку ее мужа тетушку Николину, которая о рыбе знает все, что только можно знать. Ужин подали, порция оказалась относительно маленькой, зато само блюдо обладало тонким вкусом, как у дикого лосося. Белое вино из винограда с низких гор Мэчин казалось сухим, как гранит.

На следующее утро Николины дома не оказалось, и гостя встретил ее муж Семен. Найти нужный дом труда не составило, тем более что только перед ним стояла привязанная снаружи впряженная в телегу лошадь. Семену идет семьдесят третий год, глаза у него едва открываются на лице с кожей, дубленной дунайскими зимами и иссушенной сулинским летом. Поверх рубашки он натянул два серых джемпера, а на голове у него нахлобучена казацкая папаха такого вида, будто он никогда ее не снимает. Разговор происходит на улице, пока старик готовит свою повозку с лошадью к поездке на огород. Держать лошадь в этом городе – удовольствие дорогое, но стоящее, так как на ней можно пахать свой участок земли и возить урожай домой. Зима в этом году затянулась, и заготовленное прошлым летом сено закончилось. Старик как раз купил овес (разгрузку которого с парома, на котором прибыл сюда гость, все видели), чтобы кормить свою лошадь, пока не вырастет молодая трава. Лошади нужно пять килограммов овса в день. Зимний запас дров в доме тоже истощился, а ночи все еще стояли холодные. С самого начала Семен переехал сюда из Тулчи, чтобы работать на ирригационных сооружениях, строившихся во времена Чаушеску, и встретил свою будущую жену на свадьбе одного из приятелей. Он пригласил ее на танец, и судьба его тут же решилась. Ему пришлись по душе мир и покой Сулины, а также то, что здесь совсем нет воровства – никто даже не помышляет запирать свои дома. Во время беседы вниз по дороге спускается цыган с «материка», продающий одежду. Семен возделывает на краю своего города клочок земли, где выращивает картофель, томаты и кочанную капусту. Почва там бедная из-за близости соленого моря, но ее плодородие можно повысить обильным внесением навоза, который дают его коровы. Однако о рыболовстве он всего рассказать не может. «Я не выношу вкуса рыбы, никогда не мог его выносить», – признается старик. Семен питается в основном сыром и молоком, поэтому держит пять коров, за счет которых и живет. Для его жены, наоборот, «день без рыбы – на самом деле пропащий день!».

В доме тринадцатилетний внук Семена не поднимает головы от компьютерного дисплея. Его мать уже три года работает в Испании, поэтому детей оставила дома на попечение деда с бабкой. Хотя бы этот младший в семье любит и читает книги. Но книги не помогают ему ухаживать за скотиной. В скором времени в дельте совсем не останется домашнего скота, говорит он, потому что молодежь не питает к нему никакого интереса, а его поколение скоро вымрет.

Адриана Опризана отличают короткие рыжеватые светлые волосе, крепкое рукопожатие, и он владеет суденышком из зеленого стеклопластика. Он живет с женой и ребенком прямо на Дунае в поселке Кришан на полпути между Сулиной и Тулчей. В дельте Адриан арендует у Дунайского биосферного управления камышовый остров. Камыш, срезанный в январе и феврале, почти готов, и во время первого нашего путешествия вверх по реке он берет нас посмотреть собранный им урожай.

Вода Дуная под корпусом его лодки выглядит молочно-зеленой. Перед тем как покинуть Сулину, запасаемся топливом с плавучей заправочной станции, потом отправляемся вверх по течению. Суда, как и автомобили, оставленные без применения, стремительно теряют свой лоск. На правом берегу потихоньку догнивает судно на подводных крыльях S.F. «Мария», приписанное к порту Констанца. Слева у покосившегося бетонного причала, прямо как пришельцы из кинокартины ужасов, притулились два огромных серых корпуса понтона. В воображении представляются летучие мыши, снующие у окон капитанского мостика. Сулина остается далеко позади. На берегу мирно пасутся гнедые лошади, при нашем приближении в небо поднимаются стаи уток, а волна от лодки поднимает автомобильные покрышки, привязанные к временным причалам для швартовки судов. Кажется, только лишь одно судно все еще находится в эксплуатации: «Англия» под флагом с мальтийским крестом, приписанное к порту Батуми, находящемуся в дальнем конце Черного моря на берегу Грузии. Оно тяжело движется против течения. Адриан направляет свою лодку в боковую протоку на юг от основного русла, и мы входим в совсем другой мир, в настоящую дельту. Со всех сторон подступают камыши; ивовые ветви свисают так низко к воде, что под них приходится нырять, чтобы не повредить голову, а с деревьев повыше наблюдают птицы всех видов и молча взирают хищники. В тростнике прячется масса уток, гусей, цапель, а птахи помельче цепляются за отдельные стебли и балансируют на них. Протока становится поуже. Адриан глушит мотор и управляет лодкой с помощью единственного весла. Твердая земля на поверку оказывается плавучей, и он отталкивает такие острова в сторону. Воинов армий захватчиков когда-то заманивали в эти лабиринты, и охотники местных племен, прекрасно ориентирующиеся в них, уничтожали их по одному стрелами из луков. Большая масса тростника растет на плавучих островах. Такие острова возникают и исчезают в силу приливных течений или паводковых вод. Если занимаешься заготовкой тростника весь день, дерево, кажущееся высоким в лучах утреннего солнца, к обеду съеживается до куста. Так получается, что плавучий остров, на котором ведется заготовка тростника, поднимается приливным течением, как лифт. Далеко на горизонте стелются столбы серо-черного дыма. Когда тростник срезают, фермеры сжигают солому, чтобы создать противопожарные полосы. Если где-то пламя все-таки прорывается, вероятность того, что оно охватит всю дельту, представляется меньшей. Площадь дельты почти 6 тысяч квадратных километров, большая ее часть покрыта тростником. Тянущиеся постепенно по ветру над золотыми стеблями, эти столбы дыма создают впечатление горящих домов во время войны.

Через тростник скачет темно-коричневый пес по кличке Цезарь, и при приближении Адриана он прыгает от радости. Трое мужчин пропускают связки срезанного тростника через агрегат, напоминающий по виду швейную машину. С его помощью получаются стебли одинаковой длины для кровли или плетня, а после связки их в тугие пучки последние составляют в виде своего рода вигвамов. Пустые бутылки из-под прохладительных напитков сложили в отверстие их острова, чтобы рабочие в него не провалились, ведь глубина здесь достигает четырех метров.

Адриан говорит, что наступивший год обещает быть благоприятным для заготовки тростника. Зиму ждут достаточно холодной, но не чересчур, продолжительной, но не слишком влажной. За все четыре месяца зимы ему на сбор тростника требуется 30–40 погожих дней. Когда слишком холодно или на тростник ложится слишком влажный и тяжелый снег, резать его нельзя. Влажный тростник приобретает темно-коричневый оттенок. Он сравнивает тростник с золотом, только вот большого дохода с него не получишь, так как заготовка оборачивается большими затратами. В этом году Адриан рассчитывает заготовить пятнадцать тысяч пучков тростника, рассортированных по качеству и длине. Бриз шевелит цветки на концах камыша, вызывая свистящий звук, отличающийся от шелеста ветра в листве деревьев.

По пути в Кришан холодный ветер нагоняет рябь на поверхность воды, она морщится, как от дрожи. Серая цапля, при вечернем освещении пурпурная, совсем без усилий поднимается с берега и удаляется в сторону. За домом в Кришане Адриан показывает свой уборочный комбайн, специально собранный для тростника с четырьмя массивными резиновыми шинами, позволяющими агрегату держаться на воде, и кузовом сзади, где складывается срезанный тростник – до тонны весом. Этот комбайн смотрится как луноход или игрушка из конструктора «Лего» под названием «Звездные войны».

«По-своему красивая машина», – было сказано Адриану, но он пропустил такое высказывание мимо ушей: «Это – рабочая лошадка. И какая-то красота тут ни при чем!» Одна автошина производства ФРГ стоит полторы тысячи долларов и служит пять лет. Похоже шины можно дешевле купить в Будапеште, но существует риск того, что они порвутся уже на второй сезон.

Тем же вечером после ужина с угощением прекрасным сомом произошло знакомство с дедом и бабкой его жены. Михай Теклициану раньше служил учителем истории в Бухаресте. Его жена Елена – украинка из городка Караорман, расположенного в получасе пути на юг через тростниковые заросли. Первый раз Михай оказался в дельте Дуная в советские времена в качестве школьного проверяющего инспектора. Моторные лодки в те дни считались редкостью, и подавляющее большинство рыбаков ходили на веслах или под парусом. Михай как раз прибыл в это район для проверки школ, а тут один рыбак попросил у него взять его на буксир последние несколько километров путешествия. «Шел снег, хотя ноябрь только-только наступил, и этот мужчина с заснеженной бородой в высоких сапогах произвел на меня сильное впечатление, – вспоминает Михай. – Мне показалось, что я приплыл к земле эскимосов!» Он нашел местных жителей настолько близкими ему по духу, что решил провести здесь остаток своей жизни.

Елена родилась в 1947 году, отмеченном послевоенным голодом. Караорман числится по большому счету украинским поселком, однако в самые строгие советские годы местным жителям не разрешали общаться на родном языке. Такая мера оказалась большой неожиданностью для народа, радовавшегося приходу русских солдат в ходе войны – братьев-славян. Но коммунизм, говорит Елена, принес к тому же свои добрые черты. «Тогда народ был честнее… не так, как сейчас, он гонялся за деньгами». Она гордо поведала, что украинка она только лишь на три четверти, так как ее прадед по материнской линии был румынским пастухом и он со своими овцами пришел с Карпатских гор из района Сибиу. Отгонное животноводство, то есть традиция перегона овец вниз с гор на зиму на большие расстояния отарами в поисках пастбищ, все еще живо в Румынии⁹. В горном районе Пояна Сибиу, откуда пришли предки Елены, находящемся в 650 километрах от Караормана, до сих пор изготавливают соленый овечий сыр под названием брынза, напоминающий греческий сыр фета. В предыдущий приезд сюда много лет назад автор познакомился с пастухом, перегонявшим свою отару каждую осень аж в Сату-Маре на северо-востоке Румынии, а потом обратно на Пасху, когда родственники отмечают возвращение мужчин. В это время их жены и дети идут с пастухами и отарами на высокогорные пастбища. Такой сыр до сих пор готовят в деревянных бочках, невзирая на усилия санитарных ревизоров, требующих переместить овчарни ближе к дороге и смешивать овечье молоко в квашнях из нержавеющего железа. В горах пастухи говорят: «Так сыр приобретает совсем другой вкус».

Во времена Османской империи румынские пастухи гоняли свои отары до самого Крыма, и они могли не возвращаться домой по несколько лет. Они пользовались деревянными паспортами, признаваемыми властями Габсбургской, Османской и Российской империи, с описанием их отар, вырезанных на них. Должно быть, во время одного такого перегона прадед Елены влюбился в свою будущую жену и уже больше не вернулся в горы.

Михай прекращает беседу, чтобы пойти загнать своих коров на дойку перед наступлением темноты. Они свободно пасутся вдоль поросшей травой дамбы, но бегут прочь при виде незнакомого человека. Приходится прятаться за доильным помещением, где внутри своих коров уговаривает Михай. Вернувшись в свою кухню, Елена откручивает крышку на высокой пластиковой бутылке с терпким вином, которое становится все вкуснее с каждым стаканом, и напевает украинскую песню.

Очень рано следующим утром все едят на завтрак яичницу и брынзу с кофе. Елена, повернувшись спиной к дровяной печке, с одобрением взирала на едоков, выражая полнейшее удовлетворение женщины, посвятившей всю свою жизнь приготовлению еды для мужчин и до сих пор радующейся виду поглощающих ее стряпню. Потом все пустились по тропинке вдоль канала по щиколотку в птичьих перьях и мусоре, приплывшем по реке, к лодке Адриана.

Когда прибыли к Караорману, подгоняемые ветром, дующим во время плавания по протокам дельты, жители этого городка отмечали церковный праздник. Широкие, ничем не украшенные улицы выглядели практически безлюдными. Надо всеми трубами поднимался дымок; домочадцы собрались у своих теплых дровяных печек и праздновали. Адриан поспрашивал вокруг, кто бы согласился проводить гостя в лес, представлявший собой странное образование из дубов и ясеней, выросших на песчаной дюне; из-за этого леса пелок и назвали Караорманом. Дунай течет от Шварцвальда (Черного леса) в Германии до Черного моря. Но и Караорман по-турецки означает Черный лес. И река стекает от одного черного леса к другому.

Подходим к деревянной звоннице сельской церковной башни, рассматриваем тонкий узор медного колокола, и тут внизу появляется мужчина на телеге с лошадью. На колоколе ясно читается дата «84», однако никак не удается понять, то ли это 1884, то ли 1784. Через засиженное мухами стекло изучаем выкрашенную в зеленый цвет телегу с красными колесами, которая сменит лодку Адриана на следующий отрезок нашего путешествия. Богдан выглядит широкоплечим краснолицым малым в клетчатой куртке и черной вязаной шапке. Он ведет ожесточенный спор по поводу поездки на пару часов в лес и обратно, но противоречить ему не хочется, так как Богдана оторвали от его семьи. Его лошадь по кличке Марсель тоже находится в настроении животного, несколько минут назад рассчитывавшего на заслуженный отдых. Взбираемся с Богданом на деревянную скамейку и отправляемся по пропитанным водой и разъезженным колеям из деревни. Над головами нависают гнезда аистов, а на горизонте виднеется лес, больше темно-коричневый, чем черный, на фоне просторов коротко скошенной желтой травы. Орланы-белохвосты и серые вороны гнездятся на высоких деревьях, и под ними растут редкие цветы и лишайники. Доносится крепкий запах лошадиного и коровьего навоза, а сопровождает путников крик петухов и лай собак из деревни.

Въезжаем в лес, и сразу же слышатся совсем другие звуки. Копыта лошади и колеса телеги шуршат по опавшей листве, потом беззвучно вязнут в толстом слое песка и производят громкий всплеск на глубокой воде, когда лошадь пытается найти колею в грязи. Постоянно кричит какая-то птица. Богдан не может назвать эту птицу по-румынски или по-украински, зато безупречно повторяет ее посвист. Коленопреклоненный дуб, ради которого затеяно наше путешествие, величественно поднимается на краю полянки. Две громадные ветви опираются своими коленями (или локтями) о траву, а потом поднимаются с земли как раз напротив его ствола. Перед нами первое крупное дерево за все нынешнее путешествие, и его толщина напоминает маяк в городе Сулина. Название «Коленопреклоненный дуб» прекрасно бы выглядело на вывеске какого-нибудь трактира в Англии. Прошлым вечером в Кришане Михай Териклеану поведал притчу о происхождении имени данного дуба. Во времена османского владычества, если верить легенде, на свадьбу к молодому пастуху грубо ворвались турецкие солдаты, въехавшие на лошадях в самый разгар праздника, схватили невесту и ускакали прочь. Возмущенные парни деревни во главе с пришедшим в ярость женихом пустились в погоню и, лучше турок зная местность, обогнали их. Они выручили девушку и перебили ее похитителей. Этот дуб вырос как раз на том месте и услужливо преклонил колени на могиле лихих турок – чтобы удерживать их под землей, объяснил учитель, «и не давать им вылезти снова наружу, а то ведь они могут принести нам новые беды!». С тех пор этот дуб считается местной достопримечательностью. Богдан приходил сюда отмечать свой восемнадцатый день рождения и провел ночь под его ветвями «с пивом в изобилии и девочками тоже». В 1989 году рядом с дубом вырыли колодец. «Люди добрые, – читаем на дощечке с воззванием, – мы узнали, что около Коленопреклоненного дуба в этом далеком лесу отсутствует источник воды. Поэтому было принято решение вырыть данный колодец». На дощечке указаны четыре имени: Пауль Стама, Ион Фотеску, Илие Фотеску и Марин Султан – «поклонники животных, людей и природы».

На обратном пути конь Марсель часто останавливался, чтобы утолить жажду. «На самом деле пить ему не хочется, просто он устал и притворяется, будто пьет и тем самым оправдывает свои остановки», – смеется Богдан. Он затягивает грустную песню, мелодия которой колышется вверх и вниз, повторяя наш путь из леса, и в ней говорится о нищей девушке, сопротивляющейся домогательствам со стороны богача. «Разве ты не хочешь разбогатеть, как я?» – звучит припев. В конце концов она сдается и выходит за богача замуж. «И она была совсем несчастной?» – спрашиваем певца. Конечно же нет, поет Богдан, после свадьбы они зажили счастливыми людьми.

В деревне пожилая чета приглашает нас на свой двор поговорить о старине. Мы сидим у них на увитом виноградом крыльце, старики отобрали и выпотрошили целую корзину свежевыловленного карпа, предназначенного их внуку Александру, который должен на него прожить неделю в Тулче, где он учится в университете. Дед переехал из Одессы, расположенной на изгибе побережья Черного моря, еще дальше. Когда он сюда прибыл, здесь едва насчитывалось с десяток домов. Всю свою жизнь, за исключением двух лет военной службы в Трансильвании, где он научился читать, писать и разговаривать по-румынски, дед провел здесь. Дома они всегда говорят по-украински. Пойти в школу у него не нашлось времени; все свое детство он присматривал за овцами, которых у его отца было несколько сотен голов. В те дни в их деревне функционировали три мельницы: для помола кукурузы, пшеницы и овса, а во всех лавках можно было купить сахар, уксус и рис. Он помнит приход к ним русских солдат в конце прошлой войны. «Сначала мы им очень образовались, мы обнимали их, как братьев, по которым очень соскучились, мы говорили практически на одном языке. Они пришли к нам домой, потому что кто-то рассказал им, будто мы богачи – так как моему отцу принадлежали овцы. Но когда они увидели, что он спит на жесткой земле, подстелив соломенный тюфяк, они рассмеялись и оставили нас в покое. «У нас в России таких, как он, богачей – тысячи!» – сказали русские. Он к тому же с горечью вспоминает национализацию имущества в конце 1940-х годов и как крестьяне тщетно просили оставить им землю. В детстве он любил отводить овец к Коленопреклоненному дубу. «Овцам нравилось чесать свои спины под одним из его колен, но второе в те дни находилось слишком высоко для этого – только мой осел был повыше их и мог себе позволить такое удовольствие!»

Красное домашнее вино кажется весьма крепким, и Александр слишком часто подливает его гостю в стакан. «Виноград не совсем созрел, поэтому мы добавили немного сахара…» После таких слов пьем вино с большей осторожностью. «При советской власти жить было лучше, – говорит он. – Все держали скотину и ходили на работу. Тогда у нас в деревне насчитывалось три тысячи голов овец, а теперь осталось меньше пятидесяти голов. И детей при Советах народ заводил больше – от пяти до десяти душ на семью». Он с женой проводит быстрый подсчет того, сколько детей сегодня приходится на десять домов, стоящих между их собственной хатой и храмом. Получается, всего лишь три ребенка.

«А сейчас так ничего и не улучшилось?» – был задан вопрос. Дед некоторое время качал головой, а потом воодушевился. «Только в одном деле, – произносит он. – При советской власти иногда в деревню приезжала полиция, и ее сотрудники били нас. Больше они такого себе не позволяют. Они демократизировались!» Он произнес это слово с глубоким сарказмом.

В области дельты Дуная проживает так же много русских и украинцев, как когда-то турок и греков. Как и сербы, они отмечают Рождество на две недели позже румын в соответствии со своим старинным обрядом. Зато Пасху празднуют все вместе верующие румынской православной и католической церкви. Как-то раз они встретили Пасху позже, а тут ужасный град побил их всходы, и сельчане восприняли тот катаклизм как указание на то, что им следует оставить Пасху там, где она была. При всем их внешнем и культурном сходстве между украинцами и русскими идет непримиримое соревнование. «Они тоже придерживаются своих традиций и выращивают скот совсем не как мы».

«Из Вилково на Украине приезжают рыбаки добывать осетров, и мы узнаем у них кое-какие новые песни», – рассказывает его жена. Она помнит одну такую песню еще со школьных времен и исполняет ее для нас, прежде стряхнув рыбью чешую со своих рук. Даже петухи замолкают, чтобы послушать эту женщину. Старые рыболовные сети сушатся на проволочном заборе, готовые к предстоящему промыслу. «В песне говорится о девушке, собирающей урожай в полях, – объясняет она. – Мимо скачет молодой мужчина и предлагает ей свою помощь. „Нет, – отвечает девушка, – потому что, если ты мне поможешь, парни со всей деревни сбегутся мне помогать“».

От Караормана до Махмудии на моторной лодке несколько часов хода, и путники настолько задержались, что удобнее перехватить паром, проходящий из Тулчи до Сфынту-Георге. Адриан гонит мотором лодку по узким протокам, пролегающим через обширные пространства плавней дельты. Минуем первых в этом году туристов, запекающих на берегу рыбу, и молчаливых удильщиков, похожих на больших бакланов, погруженных в свои размышления. Молодая парочка проходит мимо на веслах в байдарке с навесом и рюкзаками – морозостойкие исследователи в условиях холода конца марта. Глубина здесь небольшая – местами только лишь метра полтора. Ветер поднимает волны, и лодка скачет по ним, как плоский камень. В Махмудию прибываем всего лишь за пять минут до появления дневного катамарана около поворотной полосы реки. Судно «Дельта-экспресс» представляет собой катамаран с единым мостиком в виде «глаза Циклопа» посередине, с которого команда управляет этим судном. Адриан отправляется снова на север прямо домой в Кришан, стоя в ракушке своей лодки, скачущей на волнах. Начинается путешествие в Сфынту-Георге, откуда путь предстоит вверх по Дунаю, но на этот раз с самой южной оконечности дельты (у впадения в Черное море Георгиевского гирла).

В отличие от Сулины селение Сфынту-Георге совсем не похоже на город. Это рыбацкое село расположено в медвежьем углу, тылом обращено на сушу, а лицом на море, боком опирается на реку. Складывается такое ощущение, что этот поселок принадлежит песчаным дюнам, птицам и морским конькам гораздо больше, чем внутренней части континента. Летом здесь проводится популярный кинофестиваль, и на страницах Интернета появляются изображения молодых людей, расставивших свои палатки и позирующих на фоне закатного солнца¹⁰. Остальное время на протяжении всего года главные развлечения здесь связаны с ветром, водой и дарами моря.

Высоко на внешней стене церкви, выходящей на запад, где ветры не могли нанести ущерба, находятся изображения Христа в виде «ловца человеков» на Галилейском море. В нише у ворот находится икона юного святого Георгия Победоносца, еще молодого, чтобы служить небесным покровителем, пронзающего копьем чудовище. Перед его образом мерцала лампада. Ниша служит тому, чтобы пламя этой лампады не погасил ветер, какой бы силы он ни дул с моря или реки. Внутри церкви полукругом перед священником на коленях стояли прихожане, с крепко зажмуренными глазами они исполняли с пастырем поминальный молебен – в честь всех усопших, а не только недавно почивших. В православных церквах народ обычно принимает службу стоя; мало кто сидит или встает на колени. В еще одной православной стране – Греции – можно наблюдать престарелых дам, с большим трудом взбирающихся на крутые склоны холмов или бредущих далеко от своих деревень с последними лучами солнца, чтобы зажечь свечу либо лампадку перед алтарем. В Восточной Европе от Финляндии до Греции все еще сохраняется безотчетная слепая вера в Бога, которую поборники капитализма и коммунизма не смогли уничтожить в народе материалистическими догмами. Существует упорное стремление православных верующих к познанию загадки собственного бытия и смысла его завершения. Боснийский поэт Махмедалия (Мак) Диздар выразил это так: «И в глубочайших глубинах смерти прояснятся тогда все краски бытия…»¹¹

Берег в марте выглядит как огромная дуга песка, покрытая миллионами ракушек, на который вынесло громадные пни деревьев, отмытые как головы, некоторые из которых увенчаны замысловатыми рогатыми шлемами. Это южное устье Дуная смотрится естественнее, проще, чем устье в Сулине, оно не застроено причалами или маяками. Мористее пресные воды Дуная живо сливаются с солеными водами Черного моря наподобие того, как регбисты в начале игры сходятся в схватке с соперником посильнее и прорывают строй его команды своей энергией, а потом замедляются до полной остановки, когда противник упирается, разворачивает плечи и переходит в контрнаступление. Самые зрелищные наводнения на протяжении столетий вызывались ветром и приливом, которые совместными усилиями останавливали течение Дуная, и тогда его воды выходили из берегов, затопляя прибрежные деревни.

Как раз наступило время «голосить» перед самой Пасхой. Начало это действа напоминает настройку оркестра: подтягивание струн, появление булькающих звуков, криков и томления, переплетающихся вместе. Местные жители говорят, что это – сельдь, призывающая рыбаков следовать за нею все дальше в море, чтобы потом никогда не вернуться. Над морем занимается совместным ловом рыбы стая бакланов с одиноким пеликаном. Длинный, смешной клюв пеликана придает этой птице вид наслаждающейся жизнью особи, из-за чего движения бакланов выглядят даже суетливыми. Над южной оконечностью дельты, где горит тростник, поднимается одинокий столб черного дыма. Пройдя босиком какое-то время по морской воде, поворачиваем на сушу и продолжаем путь вверх по реке.

Согласно греческой легенде Ясон с аргонавтами на своем корабле «Арго» ушли вверх по Дунаю, чтобы спастись от гнева царя Колхиды Ээта, правившего далеко в восточной части Черного моря там, где сейчас находится Грузия. Эти аргонавты похитили золотое руно, и в этом деле им помогла дочь царя по имени Медея¹². «Существует два пути возвращения в Грецию, – сказал им сын Фрикса Китисор. – Первым путем вы как раз сюда приплыли. Другой путь пролегает по Дунаю, по этой мощной широкой реке можно плыть вверх по течению и выйти в другое море, по которому нам следует дойти до Эгейского моря, плещущегося на западе». При всей географической сомнительности такого предположения[15] путешествие аргонавтов увенчалось успехом, и «Арго» должен был проходить как раз через эту косу.

К тому же существует румынская народная сказка, будто бы Гелий-Солнце захотел жениться, но никак не мог найти невесту, сравнимую по красоте или желанности с его собственной сестрой Иляной Косынзяной¹³. На протяжении девяти лет он колесил по свету на своем экипаже, запряженном девятью лошадьми, в поисках невесты, потом вернулся домой и приказал своей сестре готовиться к венчанию, поскольку свою задачу ему выполнить не удалось и теперь он собрался жениться на ней. Он обнаружил сестру на тенистой лужайке за ткацким станком, установленном в аргеа, то есть в избе, используемой женщинами для работы и деторождения, наполовину ушедшей в землю. Робкая девушка возразила в том смысле, что брачный союз между братом и сестрой представлялся делом немыслимым, однако все было напрасно, и она в конечном счете уступила. Но взяла с Солнца обещание, что они поженятся в восковой церкви, венчать их будет восковой священник на дальнем конце воскового моста. Никаких трудностей Солнце ни в чем не знало, и в скором времени все было готово к свадьбе. Однако когда жених с невестой шли к белой церкви, мост под их ногами расплавился и они попадали в воду. Бог пожалел их и спас из воды. Потом он поместил Солнце на одном краю небосклона, а Луну – на противоположном, так чтобы они видели друг друга, но встретиться не могли. Одним из имен Иляны было Диана, вторым – Луна, а третьим – Селина или Сулина. Упомянутая в легенде зеленая тенистая лужайка находилась где-то в дельте Дуная, а островом, на который они шли венчаться, мог быть остров Сакалину, расположенный недалеко от берега Черного моря. Эту легенду воспроизвел ученый-этнолог XIX века Николае Денсушяну в своем грандиозном труде «Доисторическая Дакия»¹⁴. Одним из наиболее примечательных открытий считается утверждение Н. Денсушяну о том, что Древний Рим основали даки, а латынь – это фактически диалект дакского языка.

Схема местности вокруг набережной в Сфынту-Георге, с которой пришлось познакомиться перед походом на морское побережье, тоже носит на себе печать вполне легендарного свойства. Если пройти пешком вдоль реки, то обнаруживаешь, что здесь отсутствуют малейшие признаки тропы, четко обозначенной на схеме. Поэтому приходится идти вдоль самого берега, огибая низко свешивающиеся ветви и заходя по колено в воду. Вода в реке холодная, лодки нигде не видно, только рев прибоя за спиной, а также крики морских и речных птиц в ушах. Дым от горящего тростника в удалении растворяется и практически исчезает в сером небе. Внезапно слышится чей-то свист, потом еще один. Сердце замирает в ожидании разбойников, готовых вот-вот выскочить из прибрежных зарослей и взяться за путника. Тут обнаруживается источник этого свиста: одинокий сухой стебель, и проходящий через него ветер производит колебание воздуха, воспринимаемого как разбойный посвист. Тропу перегораживают заросли тростника, слишком густые и топкие для пешехода, а вода в основной протоке оказывается слишком глубокой, чтобы обойти такое препятствие. Приходится пробиваться на сушу через густые колючие кусты. Появляется тропинка, ведущая к заброшенному дому. Когда-то здесь должен был проходить просторный путь для тех, кто обитал в этом месте, до самой деревни, но, если он даже существовал, теперь от него ничего не осталось, кроме топи и низкого квадратного бетонного поросшего лишайником остова дота, построенного немцами в годы Второй мировой войны. Понятно, что практичные немцы тоже должны были пользоваться приличной дорогой. Но даже чтобы добраться до их фортификаций, автору пришлось бы переплыть через глубокую, узкую протоку. Совсем не хотелось возвращаться по своим же следам назад к устью реки, поэтому пришлось позвонить рыбаку, с которым предстояла встреча, – Тюдору Аврамову. Спустя двадцать минут его лодчонка уже урчала мотором у мыса, пора было идти к ней вброд. В этом уголке мира водный транспорт все еще считается главным по сравнению с наземными путями.

По возвращении в деревню мы зашли посидеть в кафе, хотя Тюдор отказался от выпивки. Он торопился; на Дунае как раз шел массовый вылов сельди, и ему хотелось вернуться к своим сетям, расставленным рядом с его избушкой, находившейся в дальнем районе реки. Раду Суцуи в Тулче назвал имя Тюдора как бывшего добытчика осетров, привлеченного к реализации норвежско-румынского предприятия по восстановлению популяции этой рыбы. Однажды они вместе летали в Норвегию. Самое большое впечатление на Тюдора произвела разумная организация норвежских рыбаков. «У нас здесь тоже существует общественная организация рыбаков, только вот не хватает толкового профессионального союза», – говорит он. Владельцы единственной в дельте Дуная рыболовной компании используют ее монопольное положение для того, чтобы платить рыбакам как можно меньше. Причем самих рыбаков обязали законом продавать этой компании весь свой улов. Почему же он сам не берется организовать профессиональный союз? «Как-то в 2005 году я попытался приобрести для нас право на ловлю рыбы на нескольких озерах дельты. И они меня просто вышвырнули. Не хочу, чтобы на меня смотрели как на возмутителя спокойствия».

Вся жизнь Тюдора прошла в этих местах. Первые его детские воспоминания связаны с тем, как он ребенком без спроса увел лодку отца и попытался выйти на веслах в море. Отцу пришлось его спасать. Тюдор не питает романтической тоски по Румынии его детства. «Теперь все проще, чем было тогда. В то время все ходили на веслах. До революции 1989 года ни у кого не было лодочных моторов. А ведь без них было очень трудно жить». Он сожалеет по поводу запрета на промысел осетровых, но говорит, что его следует выполнять. Он с полным осуждением относится к тем своим коллегам, что использует незаконные методы рыбной ловли, такие как электроды, присоединенные к автомобильным аккумуляторным батареям. «Их бы самих ударить электротоком!» – предлагает он, и при этом совсем не шутит. Из всех рыб осетров всегда было труднее всего ловить. «Сначала надо было навострить крючки. Потом понять точно, где их устанавливать». Самая крупная белуга, которую когда-то выловил Тюдор, весила 208 килограммов, и принесла она ему сорок килограммов икры. «Где ты ее продал?» – «На первом же сборном пункте. У нас не было никакого выбора…» Он торопился назад к своей рыбе, но нам удалось его уговорить рассказать последнюю на сегодня историю. «Мы в устье Дуная больше всего боимся тумана, какая бы ни наступила погода. Он ложится внезапно прямо из ниоткуда. Когда такое однажды случилось, нас на реке было много и все мы ловили рыбу. Туман был такой плотный, что не было видно собственной руки, не говоря уже о носе и корме лодки. Женщины и дети вышли на берег, когда поняли, что мы потерялись, и начали все вместе стучать в кастрюли со сковородками, чтобы вывести нас обратно к деревне. Но их усилия оказались напрасными. Звуки, как казалось, поступали со всех сторон. Чтобы отыскать путь к берегу, мне потребовалось несколько часов».

Жена Тюдора Мария выращивает лук в маленьком саду напротив ее дома. Разговор состоялся у нее на кухне. «Жизнь здесь легче, чем в других уголках Румынии, потому что у нас водится рыба. Даже если мой муж не наловит ее достаточно на продажу, он всегда приносит кое-что на пропитание». Ей нравится вся рыба. «Мы готовим ее точно так же, как и мясо: жарим, запекаем, варим, в панировке или в виде рыбных фрикаделек». Она делится рецептом приготовления рыбных фрикаделек. «Сначала удалите хребет, потом пропустите всю рыбину через мясорубку. Добавьте лук, чеснок, два куриных яйца, хлебный мякиш, натертый сырой картофель, покройте тонким слоем муки и жарьте до готовности. Употреблять такие фрикадельки следует с томатным соусом или в виде бутерброда – они полезнее салями!» Живя здесь в устье вырождающегося Дуная, Мария наблюдает за изменением климата и переживает, как этот процесс отразится на их рискованном существовании между мелеющей рекой и поднимающимся морем. Через несколько суток наступает ее день рождения – 29 марта. «Каждый год моя мама ходила искать под снегом первые несколько цветков подснежников, чтобы сорвать и принести их домой. Посмотрите-ка на градусник! В конце марта уже двадцать градусов!» Здесь бывали годы, когда 15 марта Дунай все еще оставался под прочным панцирем льда. Больше всего Мария скучает по весне и осени. «В наши дни мы переходим сразу от холода к жаре».

Совсем другое отношение Тюдора Аврамова заслужил Сорин. Знакомство с ним состоялось в бухте рядом с лодкой китайского производства под названием «Король хлама». Название «Хлам» выглядело причудливым переводом слова «джонка», и присвоили его по случаю дальневосточного происхождения судна. Своей разговорчивостью Сорин компенсирует молчаливость Тюдора. Он моментально стрижет собеседника на несколько банкнот в леях, приглашает отобедать рыбным столом у себя дома и уговаривает после трапезы отправиться на ночную рыбалку. Он буквально фонтанирует рассказами, в том числе выдумками, о своих годах службы в армии и байками о рыбалке. Он говорит, что служил в Сомали, Ираке и Афганистане, но потом вернулся домой, так как не мог представить себе жизни без Дуная. У него высокий лоб, круглое лицо, синие глаза – то горящие яростью, то влажные от слез, крупные бицепсы и татуировка якоря на предплечье. В день демобилизации из армии он позвонил отцу, чтобы тот приготовил его весельную лодку. Сойдя с парома, прибывшего из Тулчи, он ни слова не сказал родственникам, а сразу же сел в свою лодку и отчалил в знакомые с детства лабиринты дельты Дуная. На протяжении трех дней и ночей он рыбачил и спал, спал и рыбачил, освобождая душу от напластований войны и жизни по армейскому регламенту. Во флигеле, где Сорин чистит и жарит мелкого золотого карпа, его юная подружка остается практически безмолвной. Свои интереснейшие рассказы он посвящает своему деду. Его дед, родившийся в 1907 году, воевал на стороне обоих участников Второй мировой войны, но предпочитал немцев, потому что к своим солдатам они относились лучше. «Я попробовал и бренди, и шоколад», – рассказал он внуку. Русские обращались с ним как военнопленным, даже хуже, чем со своими собственными солдатами. После пленения на Восточном фронте в 1943 году он девять лет провел в сибирском лагере для военнопленных. После освобождения в 1952 году он доехал до Измаила. С набережной этого города на той стороне реки наблюдал мерцающие огни Румынии, растянутые в цепочку, как бусы. Он спросил насчет лодки, чтобы перебраться на тот берег, но ему сказали, что лодок у них не существует вообще. Когда он заявил о своем намерении преодолеть Дунай вплавь, его пообещали пристрелить. Однажды ночью он отправился вниз по течению к Вилково, где Дунай еще шире, зато меньше пограничников, и проплыл несколько миль до румынского берега. В наши дни украинцы ценят Вилково за раннее созревание здесь земляники, которую можно купить на базаре в Одессе.

Сорин очень гордится своим дедом. «У него было одиннадцать братьев, и он занялся рыбной ловлей в возрасте девяти лет, и с того времени начал помогать кормить свою семью, ведь жили они рыбалкой». До сих пор, говорит он, к Сорину на улице подходят люди и рассказывают ему, как его дед спас их, когда они перевернулись на лодках. Его предки были донскими казаками, которым Екатерина II Великая предложила землю в Крыму. Однако крымские татары оттеснили их в степи до самого Дуная. В 1990-х годах Сорин наведывался в Измаил, чтобы купить там продовольствие и алкоголь на продажу в Румынии. «Все там стоило очень дешево – можно было купить цельную головку сыра величиной с колесо за символическую плату!» Теперь он зарабатывает на жизнь обслуживанием туристов летом и рыбной ловлей. Всем ветрам в дельте присвоены свои имена. Южный ветер называется мориана, и рыбаки говорят, что, когда он дует, можно просто опустить свои сети в воду, и рыба сама наполнит их до краев. Северный ветер, говорит он, под названием кривац, приходит с территории России, и он румынам ничего не дает. Кривац обладает такой силой, что вызывает образование течений в воде и рвет сети толщиной с большой палец. Ради большей убедительности Сорин поднял вверх свой большой палец, все еще испачканный кишками рыбы, которую он разделывал для ужина. «Причем этот ветер отличается большим непостоянством, и он может в любой момент поменять направление и напасть с противоположной стороны». На память пришли могилы британцев в Сулине, а также все жертвы от столкновений судов и утопленники. Пожаренные Сорином карпы очень хороши на вкус, и их в достатке, только вот костей в них все-таки многовато. Они бы больше подошли для приготовления рыбных фрикаделек Марией Аврамовой. Уровень вина в двухлитровой пластиковой бутылке, которую Сорин прихватил в ветхом буфете на деньги гостя, тревожно быстро движется вниз. После ужина на время расстаемся, и он обещает зайти через час в гостиницу, чтобы захватить на совмещенную с рыбалкой прогулку. Проходят часы, и к моменту его появления вдрызг пьяным после полуночи все планы пришлось отложить.

На утро следующего дня, чтобы никого не обидеть с обеих сторон, и предвосхитить угрозу того, что отзовут аванс, Сорин увез автора на лодке к складу сбора улова. Там находилась плавучая платформа с металлическим ангаром на корме, где хранилась рыба в пластиковых корзинах до потолка. Конторщик был занят разговором по сотовому телефону. Для начала он проявил некоторую подозрительность. До туристического сезона было еще ох как далеко, и рассказ о книге, посвященной Дунаю, правдоподобностью не блистал. На вопросы мужчина отвечал неохотно. Сельдь приходит в дельту Дуная из моря, когда температура воды поднимается до 6 или 7 градусов по Цельсию. Ее ход на нерест наблюдается раз в пять лет. Вверх по реке сельдь идет полтора месяца, доходит до плотины Железные Ворота, которая ее останавливает. Там сельдь мечет икру, а потом плывет вниз по течению к морю, на что рыбе требуется только лишь две недели. Конторщик платит от 5 до 6 лей (меньше двух долларов США) за килограмм рыбы и продает ее оптом предприятиям розничной торговли. На рынки Констанцы и Будапешта эта рыба поступает по цене в четыре раза выше местной.

Возвращаться в город с Сорином не хочется, и путь мы продолжили пешком по улице из крестьянских домов с деревянными панелями в пастельных тонах синей и зеленой краски. Черные весельные лодки, которые никогда снова не пройдутся по морю, элегантные, как музыкальные инструменты в местах своего последнего пристанища, были сложены в садах и дворах позади домов. Где-то копошились куры, где-то играли дети.

Илие Сидуренко и его жена в саду перед своим домом сажали виноград. «Так вы собираетесь отправиться вверх по реке, как осетр! – радостно воскликнул он, когда услышал о цели путешествия. – Осетр – умная рыба, если он учует сети, вы его ни за что не поймаете… Удачное для промысла время наступает, когда дно реки или моря покрывается тиной и осетр теряет ориентировку. Мы обычно разворачивали канаты с крючками на три, пять, семь километров в открытом море. Только рыбаки постарше знают секрет лова, а сейчас передать его некому, и о нем забудут». Не прерывая работы, он методично подвязывал лозу и вел беседу. Самый крупный осетр, которого ему удалось однажды выловить, был самцом весом 400 килограммов, «по длине не очень, зато какой жирный!». Тогда в декабре 2004 года, как раз перед Рождеством, Илие вышел на Дунай в одиночку – редкий случай, так как рыбаки всегда занимаются промыслом парами. Он привез на берег самку весом 209 килограммов с 35 килограммами икры. «Я продал осетра в деревне в конторе по заготовке рыбы, – говорит Илие совершенно спокойно. – Мне все равно, что они с ним сделали».