А отчего вдруг поднялось смятение в народе,

и озабоченно у всех враз вытянулись лица,

и улицы и площади стремительно пустеют,

и по домам все разошлись в унынии глубоком?

Уже стемнело – а не видно варваров.

Зато пришли с границы донесения,

что более не существует варваров.

И как теперь нам дальше жить без варваров?

Ведь варвары каким-то были выходом.

Следующее утро автор встречает в гостинице «Тетушка Линде». Выхожу на солнечный свет и покупаю местную газету, чтобы прочитать ее с тостом в черно-белой комнате для завтрака. В заголовке «Известий Штутгарта» сообщается о столетии со дня кончины Карла Мая в возрасте семидесяти лет 30 марта 1912 года². Немецкий писатель К. Май воспевал американский Дикий Запад, которого лично никогда не видел[75]. Он учился писать романы во время пребывания в тюрьме за мелкое воровство и придумал двух любимых персонажей немецкой беллетристики: немецкого эмигранта в Америке Олда (Старину) Шаттенхенда и вождя индейцев племени апачей Виннету, с которым он подружился³. Когда американские войска в конце Второй мировой войны оккупировали запад Германии, их удивили романтические представления о Соединенных Штатах, сложившиеся у немцев под влиянием романов К. Мая. Дети в Центральной и Восточной Европе во время своих игр по сей день, в основном благодаря Карлу Маю, предпочитают изображать индейцев, а вот их сверстники в Западной Европе в своем большинстве хотят выступать в роли ковбоев. Хулителям этого писателя нравится напоминать читателям о том, что его романы любил Адольф Гитлер, в то время как его апологеты указывают на то, что любил их и Альберт Эйнштейн. Книги К. Мая в английском переводе на самом деле никогда не пользовались большой популярностью. К. Май запутал читателей своих произведений, да и самого себя, вполне возможно, к старости, слившись со своим героем Стариной Шаттерхендом до такой степени, что стал с ним неразделимым. «И таким образом, я оказался в новой и странной жизни, – пишет Олд Шаттерхенд, – и началась она с нового имени, которое стало настолько знакомым и дорогим мне, как мое собственное».

«Пути, которые мы действительно выбрали, пересекаются с путями, которые мы не выбирали, – написала восточногерманская романистка Криста Вольф. – До меня уже доносятся слова, которые мы никогда не произносили»⁴. В представлении западных европейцев Восточная Европа видится своего рода зеркальным отображением Дикого Запада США: на Диком Востоке священники распинают монахинь ради изгнания из них дьявола, фабрики дымят как паровозы, и оттуда, с Востока, появляются смуглые цыгане, режущие лебедей в парках Лондона или Вены. Таков вариант, тиражируемый бульварной прессой, но существует к тому же более просвещенный вариант с упоминанием враждебных народов, находящихся в таком безысходном состоянии на протяжении веков. Но Дунай течет для всех этих народов, служит им напоминанием о других землях, откуда прибывают гости – чтобы торговать, отдыхать или оставаться жить. Дунайские волны предлагают утешение и проповедуют терпимость. А в странах, расположенных далеко от морского побережья, эта река напоминает людям о силе природы.

Точно так же, как не удалось встретить варваров на Востоке, не нашлось никого из них на Западе тоже. Восточные европейцы приезжают на Запад, чтобы работать, а не воровать, причем чаще всего им достается низкооплачиваемая работа. Забота, с которой к защите окружающей среды Дуная в ее укрощенном или диким виде относятся в Австрии и Германии, служит примером цивилизованного поведения. И из него могли бы извлечь урок многие на Востоке.

Путешественник ступает на эту землю, чтобы не говорить, а послушать природу. Случайно я оставил свой магнитофон у истока Дуная, когда делал запись журчания вод Брега и Бригаха, текущих вместе. Когда несколько часов спустя возвратился, то нашел его все в том же месте, в темноте записывающим каждый голос, шепот и шелест.