И учил их притчами много, и в учении Своем говорил им…¹

Ульм находится ближе всех других крупных городов к истоку Дуная[74]. Прибывшему вечером гостю здесь нигде не остановиться. Остается разве что блуждать очарованным странником по старинному городу рыбаков и корабелов. Внизу у уреза воды находится лабиринт домов, покосившихся к реке Блау. Спрашиваем места на постой в самом древнем, самом покосившемся, с большим числом подпорок доме, который только можно найти. Он похож на корму линейного корабля испанской Армады. Свободного места в нем не находится. Комнату в этом районе следовало бы заказывать заранее на много лет вперед. Зато Ульм настолько красив, что никто бы не возражал, если бы пришлось спать прямо на берегу этой реки. В немецких названиях городов Ильц и Ульм, состоящих из трех звуков, заключается какая-то сила, как у слов колдовских заклинаний. Свободную комнату получается отыскать в чистом месте посовременнее, в покосившемся трактире угощают судаком с местным пивом, а под музыку воды уставшему путнику сладко спать. Куда в Ульме ни пойдешь, везде доносится звук течения рек. И звон соборных колоколов.

На следующий день отправляемся посетить древний храм. Массивный том Библии на кафедре для проповеди открыт на фразе из Евангелия от Марка: «И опять начал учить при море; и собралось к Нему множество народа, так что Он вошел в лодку и сидел на море, а весь народ был на земле, у моря. И учил их притчами много, и в учении Своем говорил им…»

Вдоль хоров из дуба, покрасневших от возраста, изображены головы женщин на одной стороне и мужчин напротив них. Их вырезал Йорг Сирлин где-то между 1469 и 1474 годами, женщин в виде знахарок, а мужчин как философов и оракулов греческих и римских времен. Все выглядит величаво, но шляпка у Кумской сивиллы лучше, она представляет своего рода рогатое сооружение с диадемой посередине, украшающее ее голову. Боковая часовня снабжена витражами 1430-х годов, и их краски сохранили ту же яркость, какую они обрели в день создания. Больше всего понравился Ной, взбирающийся наверх по какой-то большой белой дымовой трубе на его ковчеге, чтобы встретить возвращающегося белого на темно-синем небе голубя. Сам бородатый и патриархальный Ной одет в пурпурную жакетку, которой позавидовал бы Мик Джаггер, а на затылке у него нечто похожее на небесно-синюю ермолку. Его дымовая труба высовывается из дома с выглядящей совсем по-средневековому черепичной крышей, а из окон пониже виднеются лица его пристально наблюдающих за происходящим сыновей. Этот дом находится посередине золотистого цвета Ноева ковчега, имеющего носовую часть с безупречными обводами. В целом же он напоминает кафедру проповедника в бурном синем море.

У входа в собор продает сувенирные открытки молодая женщина, покрупневшая фигурой из-за вынашиваемого ею ребенка, и с ангельским лицом, способным вдохновить на творчество современного Йорга Сирлина. Со стороны кажется, что она светится, как фигура с витража, в оцепенении от изумления своим драгоценным бременем. Этот кафедральный собор самый высокий в мире – 161,53 метра. Сооружение этого собора начали в 1392 году (заложили в 1377 г., тогда как собор Святого Вита в Праге начал строиться в 1344 г.), а закончилось его возведение в 1890 году (собор Святого Вита закончен в 1929 г.), или через 513 лет после того, как тогдашний градоначальник Лутц Крафт положил в его основание первый камень². Он возвышается над базаром, заставленным лавками с товарами из Баварии, Баден-Вюртемберга и остальных земель, что подальше. Город Ульм точно так же, как Пассау, разбогател за счет положения речного торгового поселения на Дунае. Внешне у него сохранилось это ощущение процветания, хотя сегодня он выглядит «тихим болотом» по сравнению с городами, которые когда-то считались более скромными урбанистическими образованиями. На богатейшем базаре города в лавке только одного торговца можно насчитать четырнадцать различных сортов картофеля. А как тут не купить сыров и салата для пикника у реки!

Один из переулков, уходящих от соборной площади, ведет вниз к местному музею хлеба. По пути попадается небольшая мастерская портного, и в ней, наверное, можно договориться о срочных мерах по закреплению ставшей ненадежной пуговицы, на которой держатся брюки путешественника, грозящей вот-вот оторваться. Турок-портной любезно предлагает пришить ее как следует немедленно и тут же затевает увлекательную беседу то с одним клиентом, то с другим. Тем временем ваш путешественник сидит за ширмой без штанов и чувствует себя весьма в стесненных обстоятельствах. Колокола бьют полдень, пора напомнить о себе, высунув голову из-за ширмы. «Вы все еще там? Тысяча извинений!» Тургут приехал сюда из Эрзерума, находящегося далеко на востоке Турции, где его отец держал кофейню. Сначала он переехал в Анкару, а затем в 1964 году в возрасте 26 лет – в Германию. Тургут приехал за выгодной работой и заработками побольше, чем он мог рассчитывать на родине. Он весьма прилично владел немецким языком и сразу же получил место переводчика в городке Ханауаль-Майн под Франкфуртом-на-Майне. Потом один приятель рассказал ему о мастерской в Ульме, которую можно было взять в аренду. Здесь он с тех пор провел сорок четыре года своей жизни. От тоски по родине его отвлекает Дунай. «Меня радует то, я что живу совсем рядом с рекой, впадающей в Черное море». Турция, напоминает он своему собеседнику, лежит между Черным и Средиземным морем. Потом преподает урок турецкого языка и обучает нескольким фразам черноморского диалекта. В повседневном турецком языке фраза «Я иду» звучит как бен гидиорум, если путь лежит к берегу Черного моря, тогда говорят бен зидеирум. Он вырастил двух сыновей и двух дочерей. Когда сыновья поженились, они остались в Германии и прижили по трехлетнему ребенку, а вот обе дочери вернулись в Турцию. Одна из них преподает в Анкаре немецкий язык, то есть вдохновляет новое поколение Тургутов на переезд к Дунаю на Запад в поисках своего счастья. Его мастерская выглядит щеголеватой, но все-таки переполненной инструментами и готовыми изделиями его ремесла. На столах у него в мастерской гость видит швейные машинки фирмы «Пфафф», на вешалках по всей комнате готовая одежда, а также желтые и оранжевые портняжные метры, напоминающие пучки макарон. Тургут одет в серый костюм, черный жакет и светло-оранжевую рубашку. На одном подоконнике стоит полная свежих роз и гвоздик цветочная ваза. В самом окне – большая вывеска: «У нас можно подогнать и отремонтировать любые предметы одежды!»

Улица ульмского швейника упирается в музей хлеба, напоминающий музей паприки в венгерском городке Калоча, но без тамошнего острого ощущения жжения в глазах³. «Особой задачей основателей музея ставилось предоставление документальных свидетельств случаев страшного голода в истории, а также нынешней нехватки продовольствия в мире, – читаем вывеску у входа. – Единственный отсутствующий у нас экспонат – это хлеб, потому что хлеб в музеях не выставляют, так как он считается предметом повседневного питания человека». Немного нравоучительное начало, как думается, но и не очень-то поспоришь. Здесь воспроизведена пекарня Ульма 1910 года с огромными чанами теста и фигурами пекарей, голыми руками лепящих караваи. На стенах развешаны полотна маслом с изображением хлеборобов, возвращающихся с полей после продолжительного дня, занятого сбором урожая. Здесь же стоит макет жерновов 4000 года до Р. Х. и вывеска, когда-то украшавшая вход в лавку местного пекаря, с изображением двух вздыбленных волков, поддерживающих огромный золотой крендель с солью. Венчает композицию Ульмский кафедральный собор с датой – 1657 год.

На берегу Дуная стоит еще памятник дунайским швабам, кто здесь в XVII–XVIII веках грузился на свои суда, чтобы двигаться вверх по течению на веслах или сплавляться вниз по реке в поисках лучшей жизни на Востоке⁴. Австрийская императрица Мария Терезия Габсбург предложила им тяжелую работу и щедрое вознаграждение за то, чтобы они заменили венгерское население, сократившееся из-за войны и эпидемии. Между 1740 и 1790 годами на территорию венгерской части империи Габсбургов переселилось сто тысяч немцев, и больше всего из них отправилось туда с пристани в Ульме. Они поселились в пяти главных областях в юге и западе исторической Венгрии, а также в Трансильвании. Проявив свое великое усердие в осушении болот около Дуная и его притоков, швабы радикально преобразовали сам пейзаж и положили начало сельскохозяйственному процветанию многих районов. Только вот их молодое поколение за каких-то восемь кратких лет середины XX века было лишено возможности обладать своим наследием. Обвиненных в сотрудничестве с нацистами, их насильно выслали с земель предков и, по крайней мере в Югославии, после Второй мировой войны на протяжении многих лет морили голодом. Две девушки и юноша сидят на ступеньках пьедестала монумента, наблюдая, как мимо них течет река. Терезе и Джеральдине по восемнадцать лет, они родились в Ульме и теперь подумывают о переезде куда-нибудь. Джеральдина на лето нашла работу в кафе при бассейне, Тереза в данный момент нигде не работает, но объяснять почему не хочет. Она мечтает о переезде «куда-нибудь вверх по реке… возможно, в Штутгарт», чтобы там начать новую жизнь. По сравнению с этими бледными юными немками у Эрдема смуглый турецкий цвет лица. На голове у него черно-белая вязаная шапочка из Гватемалы, и он тоже говорит об отъезде. Если ему представится шанс, то он готов отправиться дальше на север в Гамбург. Беседа проходит рядом с небольшим островом Шваль, расположенным на Дунае через затон от берега. От здешней пристани начиная с 1570 года плоскодонными баржами, известными как «Зилле» или «ульмские коробки», вниз по Дунаю перевозили людей, животных и товары до самого Черного моря. Как раз этими плоскодонными «Зилле» на рынок доставлялись знаменитые глиняные ульмские курительные трубки, а табак для них поступал снизу по течению из районов с теплым климатом на юге. Последняя грузовая баржа отчалила отсюда в 1897 году в рейс до Вены.

Эрдем, Джеральдина и Тереза согласились позировать для фотографии. Эрдем обнимает девушек за плечи. Позади них несет свои струи Дунай, колышет какой-то светящейся листвой плакучая ива на берегу, да еще чайки ныряют в темные воды. На конских каштанах как раз распускаются почки. Трое детей, только начинающих жизнь. Таким представляется вид гармоничной, современной Германии.

Продолжаю путь вверх по течению Дуная – он по-прежнему выглядит гораздо больше, чем просто водный поток. Здесь наблюдаются выходы известняковых утесов, увенчанных замками герцогов Вюртембергских. Скалистые кряжи покрыты щетинистыми соснами – предшественниками Шварцвальда («Черного леса»). Последний музей на Дунае, посвященный римлянам, находится в Менгене.

На карте с изображением расположения римских войск впервые приходит осознание отношения Дуная к Рейну. Рейн огибает горы Шварцвальд, из которых вилкой выходят два водных потока – реки Брег и Бригах, сливающиеся возле города Донауэшинген и дающие начало Дунаю. Немного на север также в Шварцвальде начинает свой путь река Неккар, текущая на север и впадающая в Рейн. Еще на одной карте показан винный маршрут, по которому переправляли бочки с этой ценной жидкостью из Южной Франции, Италии и Испании от морского побережья под Марселем на север в Южную Германию. Совсем неудивительно, что на плодородных почвах Южной Германии высажено столько виноградных лоз ради предотвращения всех этих расходов. Заключительным экспонатом музея служит барельеф на могильной плите около 200 года с изображением двух волов, тянущих телегу, груженную винными бочками, на которых восседает голодного вида собака с торчащими сквозь шкуру ребрами. Возница обряжен в куртку с капюшоном из Галлии.

Герхард Обштле помнит, когда луга около Дуная выглядели синими от полевых цветов, на швабском наречии называющимися бауэр-бюбхен (сельский мальчуган). Ему есть чем гордиться, ведь он два года назад выиграл приз за цветы, выращенные на его собственной земле. Герхард располагает участком в девяносто пять гектаров около Дуная у городка Шер, который немного больше размера средней фермы в Вюртемберге, но немного меньше, чем в среднем по Германии. Половину он определяет под пашню, половину – под пастбище. После аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году Герхард занялся земледелием с применением исключительно органических удобрений и ни разу об этом не пожалел. Фермеры, занятые традиционным земледелием, говорит он, вынуждены постоянно решать дилемму: «wachsen oder weichen» – расширить хозяйство или исчезнуть. Ради увеличения урожая они вносят все больше химикатов в почву на своих полях. От участия в такой опасной гонке Герхард решил отказаться. Поскольку после аварии на АЭС «Фукусима-1» немецкое правительство от ядерной энергетики отвернулось, многие фермеры в ФРГ начали выращивать кукурузу на сырье для биотоплива. Но Герхард и здесь удержался от соблазна. Ничего „органического“ в этом процессе не происходит – просто создаются условия для сбраживания зеленой массы, когда она начинает выделять горючий газ. Не лежит у меня душа к кукурузе, ведь это растение не терпит сорняков, из-за которых ее рост замедляется. Она требует большой заботы, и ее сложно растить без химикатов. Но в Рейнланде (Рейнской области), где почва поплодороднее, многие фермеры занимаются земледелием с применением исключительно органических удобрений, и у них «это очень прилично получается». Никакого смысла во вспашке просторных участков земли близ реки Герхард не видит ввиду угрозы подтопления из-за дунайских паводков. Изменение климата он считает свершившимся фактом. Во времена его детства температура плюс 32 градуса по Цельсию в июле считалась редкой жарой. В наши дни температура в июле часто достигает 35 градусов. Герхард с женой приглашают выпить прохладного домашнего свободного от химии яблочного сока под присмотром их мирно пасущегося вола. Стены сарая покрасила их дочь, изобразившая на одной стене огромную картину с коричнево-белыми коровами, а на другой – маленькую девочку, дующую на созревший одуванчик, семена которого разлетаются по лугу. Герхард затягивает песню «Гусар Бланкенштайна»:

Сами гусары относились к легкой венгерской кавалерии австрийской, позже австро-венгерской армии, а прославились они своими мужеством и отвагой. Молодые люди из Центральной и Западной Европы собирались под их знамена, чтобы в рядах гусар сражаться с французами в начале 1800-х годов.

Замок в Зигмарингене вырастает прямо из Дуная и отражается в его спокойных водах, пересекаемых лебедями, смотрящимися величественно-белыми на фоне сочных, темно-красных побегов молодых кустарников, поднимающихся вдоль берегов. На ночь мне предоставили мансардное помещение старого постоялого двора, а угостили вином с низкого (до 557 м – гора Тотенкопф) нагорья Кайзерштуль, лежащего между Фрайбургом (Фрайбургим-Брайсгау) в Германии и Кольмаром в Эльзасе, откуда император правил своими вассалами. Студенты университета Фрайбурга проезжают через эту гору, когда отправляются автостопом во Францию в поисках бестолковщины и веселья, чтобы отдохнуть от приевшегося немецкого порядка. Из поздно собранного на Кайзерштуле винограда получается самое восхитительное вино оранжевого цвета.

Уже в сумерках въезжаю в Донауэшинген, оставляю сумки на постоялом дворе и спешу вниз с холма в поисках истока реки, пока еще совсем не стемнело. А ведь прошел год с того момента, как я отправился на поиски ее устья в Сулине. В первую очередь нахожу парк Фюрстенберг, через который течет Бригах. Ожидая в любой момент выйти к месту, где Брег впадает в Бригах с юга, иду пешком, но прогулка почему-то все больше затягивается. В какой-то момент на противоположном берегу появляется «Дунайский храм», стоящий как раз в том месте, где начинается родник, считающийся многими настоящим истоком Дуная, а не его два притока, текущие вниз и впадающие в Бригах. Этот храм построили в 1910 году по распоряжению кайзера Вильгельма II, который постоянно навещал дворец Фюрстенберг. Минуем коновязь, собачью конуру, детскую площадку и спортивный клуб. Непосредственно перед бетонным мостом, ведущим транспорт к кольцевой дороге, выходим к месту впадения речки Брег, узкой, но бурной, в Бригах. Здесь наше путешествие заканчивается.

Существует мраморная статуя строгой на вид матери с ребенком: Мать Баар (Baar) – так называют этот район Южного Шварцвальда – держит на коленях своего ребенка, юного Дуная. В отличие от своей матери этот ребенок радостно улыбается и со всем детским усердием выливает первые струи воды реки из маленького ведерка. Под статуей читаем надпись: «Нашему любимому родному городу Донауэшингену от Иргоны и Макса Эгонов в ознаменование нашей золотой свадьбы, 19 июня 1939 года». Для молодых влюбленных парочек здесь стоит простая скамья, чтобы можно было присесть, посажено несколько тонких серебряных березок. Выступающий край облака закрывает солнце, и появляется лицо юного мужчины с высоким лбом – Дунай собственной персоной.

Трудно удержаться от того, чтобы снять носки с обувью и погрузить ноги в исток великой реки. Всю дорогу не отступал страх того, что посещение Донауэшингена может принести разочарование, он окажется сонным городком после достопримечательностей захватывающего путешествия. Но все получилось далеко не так. Вода восхитительно холодит тело. Строй буков вдоль берега реки Брег придает окрестностям уместное благородство. Аристократизма Дунаю добавляют свежескошенная трава, изваяние матери с ребенком, фигурки туристов с собственным отношением к этой великой реке. Даже простота бетонного моста, идущий по нему транспорт и опоры линии электропередачи ничуть не могут лишить исток Дуная его величия. Знак предлагает выбор пути в 2840 километров, 2845 километров или даже 2779 километров до устья. До Сулины отсюда далековато.

Медленно бредем назад к садам дворца Фюрстенберг, в голове царит полный туман и ощущение абсолютного счастья. В свете уходящего дня река становится черной, желтой и синей. Ступени ведут мимо храма Святого Иоанна к круглому пруду. Теперь уже почти стемнело. Звонницы-близнецы храма отражаются в темной, иссиня-черной воде этого пруда. За прудом присматривает изваяние другой матери, прижимающей к груди дочь. Ее левая рука находится подозрительно близко от молодой груди девочки, из-за чего возникают предположения об особом интересе скульптора. Правой рукой мать указывает путь девочке в восточном направлении. Дочь-Дунай целомудренно смотрит вниз на раковину, которую держит в правой руке. У основания статуи маленький ангелочек трубит в раковину. Волосы девочки и ее матери украшены гирляндами цветов.

Бросаем венгерскую монету в двадцать форинтов в пруд и наблюдаем ее спиральное движение на дно, где собрались тысячи других таких монеток. Из истока Дуная поднимаются воздушные пузырьки. Потом наступает полный покой.