Где-то внутри меня, дражайшая, Вы остались навсегда – тихая, неподвижная, немая, как ангел, ошеломленный до безмолвия смертью или жуком, поселившимся в сердцевине гниющего дерева.

Добраться до бывшего концентрационного лагеря Маутхаузен следовало, прежде чем в пять часов музей закроют. И поскольку дорога от Дуная идет вверх мимо гранитных карьеров, приходит понимание того, что успеть к этому времени не получится. Смириться с таким парадоксом нелегко; приходиться мчаться изо всех сил, чтобы как-то вовремя добраться до места, за возможность выбраться из которого 200 тысяч человек отдали бы все, что у них было. Хочется увидеть Маутхаузен в Австрии, прежде чем въехать на территорию Германии.

Копание в прошлом или настоящем любых людей похоже на просеивание почвы в саду дома небольшого провинциального города. Тут попадаются зазубренные осколки стекла и бетон, обломки костей, следы поломанных жизней и утраченной любви. В каждой из газет, купленных во время путешествия по разным странам, полно рассказов о взрослых извращенцах и детях, подвергавшихся жестокому обращению, продажных политиках и ужасных дорожных происшествиях, человеческой глупости и жестокости. Тем не менее после красот долины Вахау, после увиденных набухших перед цветением почек абрикоса и прекрасных прошлогодних фруктов, после торжественного достоинства военных мемориалов, посвященных австрийским и немецким солдатам, трудно осознать чудовищность Маутхаузена².

В Будапеште случилось познакомиться с венгерскими евреями, пережившими принудительную отправку в Маутхаузен в последние месяцы Второй мировой войны. Венгерский поэт Миклош Радноти принимал участие в марше смерти от концентрационного лагеря в Боре на территории Сербии, где находятся месторождения медных руд, давшие рождение культуре Винча, до Маутхаузена. Несколько его самых грустных стихотворений обнаружили в кармане его пропитанного потом пиджака после того, как самого сломленного физически Миклоша расстреляли в ноябре 1944 года. Он сочинил на немецком языке незабываемые строки венгерской поэзии, вошедшие в сборник «Der springt noch auf» – «Тому, кто проснется снова», – одну из строк поэт продекламировал немецкому конвоиру, когда лежал едва живым от истощения в придорожной канаве на территории Венгрии после трех месяцев пути.

Все потом обернулось так, что он на самом деле поднялся, но совсем ненадолго. Три дня спустя поэт погиб, убитый выстрелом в голову у селения Абда, рядом с Дьёром. Ему и еще двадцати одному узнику, погибшему в той же самой канаве около речки Рабии, поставили небольшой памятник.

Уже поздно, чтобы идти бродить по лагерю, но дружелюбная девушка пускает гостя в книжный магазин, а также предоставляет ему время купить карту и брошюру. Все-таки возникает даже чувство облегчения, что не надо посещать газовые камеры, крематорий или рассматривать фотографии «газвагена»[69], курсировавшего между Маутхаузеном и самым крупным отделением этого комбината смерти в Гузене и убивавшего людей во время движения. К тому же не придется спрашивать, что происходило с заключенными женщинами в лагерном борделе или какими карточными играми караульщики-эсэсовцы развлекались в своих уютных караульных помещениях. Достаточно будет слушать ветер, свистящий в живой изгороди, выросшей на месте, куда сваливали пепел из крематориев. Требуются крепкие нервы, чтобы рассматривать две сохранившиеся печи, в которых не глиняные фигурки обжигали, а сжигали людей. Мартовские сумерки кажутся подходящим временем, чтобы посетить место, где остановилось само время. Что там на часах? Кажется, будто одна только секундная стрелка наматывает свои нескончаемые круги.

Маутхаузен как концентрационный лагерь открылся в августе 1938 года, или всего спустя пять месяцев после аншлюса Австрии – вхождения ее в состав Германии. Во время прогулки над гранитными карьерами рассудок находит убежище в воспоминаниях о порожих холмах Добруджи, находящихся в двух тысячах километров вниз по течению. Никакую железную дорогу сюда не удосужились проложить. На такой крутой подъем над Дунаем ее подвести невозможно. Виды железнодорожных путей и вагонов для скота, по крышу набитых людьми, так тесно связаны с Освенцимом и его специальной машиной смерти, что Маутхаузен кажется ужасным как-то совсем по-другому. Потому что заключенных здесь гнали сюда пешком в колоннах под пристальным присмотром вооруженных конвоиров. Или привозили на грузовиках, и шофер каждого из них знал, какая судьба уготована всем этим заключенным. Черствостью человеческое сердце того, кто допустил само существование Маутхаузена, кажется тверже любой древней скалы, от которой человеческими руками отрывались куски породы. Возможно, отсюда везли гранит на объекты Мюнхенских олимпийских игр 1972 года. Но гранит из Добруджи, добытый по указанию другой, хотя все еще активной тогда, диктатуры (Чаушеску), был надежнее.

С полок на посетителей книжного магазина концентрационного лагеря смотрит скучающий, с интеллигентным выражением на лице Адольф Эйхман в своих громоздких очках. Эту фотографию сняли во время суда над ним в Иеру салиме в 1961 году и позаимствовали с экспозиции, выставленной в окружном суде Линца. Составитель этой брошюры обвел черно-белый портрет А. Эйхмана красной рамкой. Человек-дуб. За семилетний период в Маутхаузен направили 195 тысяч человек. 105 тысяч из них погибли, замученные до смерти непосильным трудом в карьерах, на оружейных заводах или в отделениях данного лагеря смерти, открытых по всей территории Верхней Австрии[70]. Половина этих жертв погибла в последние месяцы войны, замученная на этапе агонии немецкой машины войны. Еще сотни умерли после освобождения узников американскими солдатами 5 мая 1945 года, то есть за три дня до гибели последних немецких солдат и мирных жителей, сопротивлявшихся Красной армии на подступах к городу Штайну.

«O Deutschland, bleiche Mutter» – звучит заключительная строфа стихотворения Бертольда Брехта, выгравированная на стене памяти за пределами концентрационного лагеря:

Стихотворение написано в 1933 году, когда Адольф Гитлер пришел к власти.

В Маутхаузене возведены мемориалы сорока стран, граждане которых были замучены в этом лагере. Лица статуй из Восточной Европы, сооруженных в 1950-х годах, выражают страдания. А вот статуя, установленная здесь немцами, отличается поразительной душевностью – изображение «Бледной матери Германии» Бертольда Брехта, исполненное в бронзе скульптором Фрицем Кремером. Перед нами изваяние сидящей женщины больше натуральной величины, ее грудь едва угадывается под складками шали, у нее короткие волосы, голову женщина держит прямо, правая рука лежит на колене, а левая свисает вдоль тела, повернутого на скамье. Между пальцами ее большой правой руки кто-то вложил маленькую красную гвоздику. Она сидит с приподнятым подбородком. В такой позе может сидеть мать за кухонным столом, когда в дверном проеме вдруг появляется один из ее взрослых сыновей. Существует две копии этой статуи: одна установлена на газоне перед Берлинским кафедральным собором, другая – на кладбище в Восточной Германии в Магдебурге на месте захоронения большого количества жертв фашизма. Дальше по дороге и на некотором расстоянии от названных мемориалов растет высокая плакучая ива, под которой толстым слоем лежит прах русских узников лагеря смерти[71]. В красках конца марта, плавно переходящих от серого до зеленого оттенка, это дерево производит величественное впечатление. Его побеги поглощают последний свет дня. Оно должно было стоять здесь, когда Маутхаузен служил лагерем для военнопленных.

Едем в сгущающейся темноте вниз через долину, назад к нашей реке утешения. Венгерские евреи на марше к концлагерю здесь, должно быть, задавались вопросом, как та же самая река могла течь под прекрасными мостами Будапешта, мимо их домов, и настолько приближать их к гибели? Неужели старый продавец рыбы г-н Вейсс, который каждый день отправлялся в путь вверх и вниз по берегу Дуная на своей телеге и скупал рыбу, добытую семьей Землович, чтобы продать ее на базаре Братиславы, здесь же и сгинул?

На фотографиях города Пассау, снятых с борта самолета, река Ильц на пути к Дунаю и впадающая в Дунай с противоположной стороны река Инн выглядят черными лентами. В Пассау эти три реки встречаются, и их потоки создают толчею в теснине берегов. Русло Дуная в этом месте выглядит немного уже русла реки Инн, но Дунай, как всегда, берет верх. Однако другие потоки в процессе слияния ничуть не теряют своей силы и первенства. Все происходит так, будто они продолжают свой путь отдельно и самостоятельно, как предметы одежды под тяжелым пальто Дуная.

Подбираем комнату в небольшой гостинице с видом на Ильц. Пожилые приличного вида мужчины с супругами из «Камерадумбаунда» – общества бывших солдат – пьют пиво внизу в ресторане и закусывают его большими порциями мяса, солеными огурцами и картошкой. Присоединяемся к ним, сидящим за длинным столом. Хильда рассказывает, как она вышла замуж за американского солдата из подразделения оккупационных войск, оставленных в Германии после вой ны, как она отправилась в США и прожила с ним тридцать лет. Хильда в совершенстве владеет американским вариантом английского языка. Когда муж умер, она вернулась к своему родному народу. Хильда передает по кругу маленькие черно-белые фотографии себя, еще юной, и своего мужа. Ее приняли в компанию как жену солдата, поэтому она чувствует себя в ней как среди своих людей. Линии, разделявшие враждовавшие армии, победителей и побежденных, оккупантов и оккупированных, на берегу Черного Ильца спустя столько лет после Второй мировой войны исчезают.

Необузданный рыжий волк Пассау на гербе города выпускает свои когти⁵.

На протяжении всего Средневековья Пассау служил крупнейшим центром по изготовлению мечей, и символическое изображение волка наносилось гравировщиками на каждый клинок, чтобы храбрость и непобедимость этого зверя передавалась воинам, владевшим ими. В музеях Белграда и Нови-Сада, Будапешта и Вены изучаются мечи Пассау, выставленные в стеклянных витринах, где их истомившиеся клинки жаждут снова испытать вкус крови. Кузнецы немецкого Золингена, в Средние века соревновавшиеся с мастерами меча Пассау, начали наносить изображения волков на клинки своего собственного изготовления, когда осознали, насколько большой популярностью они пользовались у воинов.

В 1803 году Пассау практически утратил свою хваленую независимость, так как этот город подчинил правитель Баварии. В 1847 году в Баварии убили последнего немецкого волка. Вероятно, случилось это в лесах около истока Ильца на границе с Богемией (Чехией)⁶. Об оставшихся в Австрии волках никто ничего не знает, в Венгрии их насчитывается меньше пятидесяти, триста – четыреста особей числится в Словакии, где-то тысяча на территории республик Югославии, а на территории Румынии – на подковообразном Карпатском хребте – обитает две с половиной тысячи волков. Такие данные собраны участниками исследования, проведенного по инициативе Совета Европы. «Дикими зверями восхищались в той степени, в какой они признавали верховенство человека в природе, а тех, кто человеку не подчинялся, например тигра или волка, часто объявляли одержимыми бесом. Это служило предлогом для нравственного крестового похода по истреблению волков и других крупных хищников…» – написал исследователь Викторианской эпохи Боря Сакс. Но уже готовилось оправдание их повадок⁷. «Нацисты постоянно приводили собак и волков в качестве образца для рода людского с точки зрения черт характера, которые они хотели бы воспитывать в своем народе: преданность, соблюдение иерархии, неукротимость, храбрость, повиновение и иногда даже жестокость. Позывным для Гитлера выбрали слово «Волк». Ему нравилось объяснять окружающим происхождение своего имени от древних грозных немецких слов: адаль, означающего «благородный», и вольф (волк). Младенец Адольф родился в апреле 1889 года на постоялом дворе «У померанца» (Gasthof zum Pommer) в деревне Рансхофен около города Браунау-ам-Инн, что чуть выше по течению от Пассау. В возрасте трех лет он с родителями переехал в Пассау, а затем в пять лет – в Линц. Таким образом, годы формирования личности Адольфа прошли рядом с Дунаем. Не приходится сомневаться в том, что символический волк Пассау оставил глубокий след в воображении этого маленького мальчика. «Ведь культ волка явно обещал нацистам насаждение дисциплины, подчас связываемой с „цивилизацией“ без сопровождающего ее конечного упадка. Речь шла об упорядоченной естественной среде. Образ зверя, внутри Германии истребленного, на протяжении практически века все же жил в образных выражениях, народных сказках и иконографии, и этот образ волка послужил своего рода образчиком утраченной, казалось бы, первозданной живучести»⁸.

В 1934 году Германию объявили первой в новейшей истории Европы страной, где волка взяли под защиту государства. По сути, речь шла о символическом жесте, запоздалом реверансе в сторону изничтоженного зверя, ведь защищать нацистам фактически было некого. Зато остались собаки. Король Румынии (до 1947 г.) Михай I, давший интервью по случаю своего девяностолетия в октябре 2011 года, рассказал, как он подростком играл со своей любимой собакой и обнаружил, что ее бывшие нацистские владельцы сделали ей в ухе татуировку в виде значка «SS»⁹. При всем своем восхищении волком Гитлер не решился разделить волчью диету и остался последовательным вегетарианцем. Мемориальную доску, установленную в 1989 году на здании в Рансхофене, в котором он родился, неспроста изготовили из темного гранита Маутхаузена.

Помимо своих мечей и волка Пассау приобрел известность еще одним товаром – поваренной солью. Эту соль добывали в австрийских Альпах в Зальцбурге, а также в Бад-Гаштайне, Гальштате (Халльштатт), Бад-Райхенхале, Бад-Ишле и Альтаусзее¹⁰. Кельтским словом для соли служило «халль», и его можно выделить во многих названиях населенных пунктов, где население занималось солевым промыслом. Как люди культуры Винча и родственные народы, обитавшие на берегах Нижнего и Среднего Дунай пять тысяч лет назад, немцы разбогатели как раз на добыче и сбыте соли. Кельтское название населенного пункта Батава со сменой поколений поменялось на Пассаве, а потом на Пассау. Соль доставляли вниз по реке Инн в Пассау, где ее согласно закону хранили на складах в течение по крайней мере трех дней. Потом соль либо грузили на баржи, чтобы отправить вниз или вверх по Дунаю (вверх – на конной тяге), либо на телеги и вьючных животных для отправки вдоль реки Ильц в Богемию и даже до Праги. Этот маршрут получил название «Золотой тракт» (Goldene Steig), так как по нему через восточные баварские леса шли большие объемы товаров. Это «белое золото» соли, добытой из недр земли, меняли на желто-оранжевое золото пшеницы, которая выросла на земной поверхности. На их пути в северном направлении от Пассау первым крупным городом в Богемии (Чехии), к которому подходили погонщики караванов вьючных животных (Säumer), был Прахатиц (теперь Прахатице в Чешской Республике). В противоположном направлении двигались многочисленные богемские товары, прежде всего зерно, выращенное в холмистой местности Южной Богемии (Чехии), доставлявшиеся на склады Пассау для последующей отправки дальше.

Над местом слияния этих трех рек на холме возвышается крепость Весте Оберхаус. Ее построили в 1219 году, и практически на протяжении всего времени своего существования она служила резиденцией епископа Пассау, владевшего всеми окрестными землями и управлявшего торговлей. На литографии 1830 года изображены берега реки Ильц рядом с нашим постоялым двором. На переднем плане видны судостроительная мастерская и два готовых к плаванию типовых речных транспортных судна (плоскодонка – зилле). Берега реки Ильц до места слияния с рекой Инн и Дунаем считались для тогдашних судостроителей просто идеальными. В конце XVI века в устье Ильца числилось пятнадцать официально зарегистрированных мастерских. В рейсах суда, естественно изнашивались, поэтому каждое судно рассчитывалось на тридцать челночных рейсов до Халлайна (у Зальцбурга) и обратно. Там в музее выставлена богатая коллекция инструментов корабелов, их отборки (рубанки) и долота, а также сундуки, использовавшиеся для транспортировки и хранения соли. На одном куске потемневшего дерева над волком Пассау, который горделиво бежит в одном на правлении с рабочим, согнувшимся под весом мешка соли на его плече, стоит дата: 1540 год. Рабочий несет свой груз к складу, где мешки с солью аккуратно складывают плотно друг к другу. За многие века торговля солью в Пассау пережила несколько катастроф. В 1594 году эрцгерцог Максимилиан ввел монополию на торговлю солью в Халлайне, а потом перенаправил этот товар вниз по течению в Линц. Правители мощных герцогств Бавария и Австрия взяли товарные потоки на себя, а Пассау остался от таких больших дел в стороне. Соль и обмененные на нее товары все еще в больших объемах проходили транзитом через Пассау, но богатство, которое шло с этими товарами, просыпалось сквозь пальцы горожан, как та же соль. Былое процветание Пассау так больше никогда не вернулось, и его прежний столичный статус упал до уровня заштатного провинциального города. На рисунке тушью конца XVIII века изображен караван груженных солью судов, которые тянут лошади вверх по реке из Пассау в Регенсбурга. Судя по сопроводительному тексту, караван состоял из тридцати девяти лошадей с погонщиками, шести барж большого водоизмещения и восьми барж меньшего возмещения, двадцати восьми рулевых, восьми слуг и двадцати одного матроса экипажей судов. Одной из задач шкиперов тогда было регулярное измерение глубины реки специальной палкой.

В следующем зале музея выставлен эскиз настенной росписи, приуроченной к свадьбе императора Леопольда I с его третьей женой Элеонорой Магдаленой фон Пфальц-Нойбург в декабре 1676 года. Его предыдущая жена Клавдия Фелицитата умерла в апреле того же самого года, и выглядело как-то неуместным проведение торжественного мероприятия его нового бракосочетания опять в Вене. По случаю этого венчания в Линце поставили оперу под названием «Бессмертный Геркулес». С этой постановкой связывали надежду на то, что Создатель наконец-то благословит дом Габсбургов потомками для продолжения династии, уже три столетия удерживавшей власть. Опера свое предназначение оправдала, и представители династии Габсбургов владели престолом на протяжении еще более 240 лет.

В старой части города Пассау чувствуешь себя как на острове, и такое впечатление возникает у слияния реки Инн с Дунаем. В самом конце небольшого парка, оснащенного лабиринтом, детской площадкой и большим якорем, прикрепленным к скале с надписью: «Посвящается жертвам Дуная». То есть всем тем, погиб в его темных водах по неосторожности или преднамеренно. Этот якорь поставили «Друзья всех рек и всех морей» в 1971 году. На железной лапе якоря кто-то оставил рукописный ключ к разгадке тайны места нахождения сокровищ: «Вам все еще далеко до цели. Вам дальше следует идти к маленькой картинной галерее и выполнить задание. Подсказка: эта галерея находится около греческого ресторана».

Юные девушки гоняются друг за дружкой по лабиринту. Отцы неловко толкают своих маленьких сыновей на качелях туда-сюда. Рядом на стене церкви находится мемориальная доска с текстом, выгравированным в камне на венгерском языке: «В стенах этого храма нашла приют блаженная Гизела, герцогиня Баварии, жена святого Иштвана (Стефана), первая венгерская королева и аббатиса женской обители Нидернберга». Король Иштван (Стефан) I обратил венгров в христианство в 1000 году, и за его старания на этом поприще воздалось ему короной из Рима от папы римского Сильвестра. Эту корону многократно теряли и обретали вновь, в конце Второй мировой войны ее прихватили американские солдаты¹¹, а президент США Джимми Картер вернул ее в Венгрию в 1978 году. После первого переезда в Венгрию в 1986 году пришлось много раз видеть ее в Национальном музее. Власть и право на имущество в Венгрии принадлежит не монарху, а как раз этой короне. Исторически так сложилось, что Венгрия известна как «земли короны святого Иштвана». 1 января 2000 года правительство Фидес (Венгерского гражданского союза) перевезло эту корону, обставив это дело пышной церемонией, из музея в здание парламента, где она выставлена с тех пор в витрине прямо под главным куполом. Искусно украшенная изображениями королей и святых и византийского императора, эта корона снабжена особенным – скошенным – крестом. Для многих венгров она служит символом упорной борьбы их страны за выживание, несмотря ни на что, на протяжении веков. Для других – это всего лишь музейный экспонат. Как высказался один либеральный философ, не более чем «швейцарская кепка».

Блаженная Гизела вышла замуж за своего будущего короля в возрасте одиннадцати лет в 996 году, и в это время в Европе прочно обосновалось Венгерское государство. До того момента эта страна считалась западными европейцами осиным гнездом коварных азиатских кочевников[72]. Процесс государственного становления Венгрии завершился в 1000–1001 годах коронацией Иштвана (Стефана) как монарха. Спустя пять с половиной веков после смерти Аттилы (в 453 г.) гунны (личное мнение автора. – Ред.) предстали союзниками Запада, то есть Священной Римской империи; старший брат Гизелы Генрих II стал императором этой Священной Римской империи. Как монарх, отличившийся обращением венгров в христианство, Иштван (Стефан) с женой совершил объезд своих владений, где основал новые храмы. Когда он умер в 1038 году, Гизела поссорилась с его двором и нашла себе пристанище в качестве аббатисы в Нидернберге, где в 1045 году она закончила свой земной путь. Ее могила в тихом храме обернута полотнищем трех символических цветов Венгрии. Здесь можно посмотреть выставку фотографий, на которых две монахини тщательно чистят череп Гизелы после извлечения его из склепа. В небольшой боковой часовне храма, посвященной ей, можно посмотреть могилу этой аббатисы. Внутри ее ясно виден череп с водруженной на него золотой короной, а ее останки обернуты дорогостоящими шелками и украшены жемчугом. Молитвы и просьбы, обращенные к блаженной Гизеле на венгерском и немецком языке, тщательно регистрируются в книге посетителя:

«Дорогая Гизела, дай нашей семье силу держаться вместе, позаботься о наших двух дочерях, проведи их по дорогам их жизней сильными верой и подготовь нас к миру, который грядет».

«Милый Боже, верни здоровье моей бабушке. Твоя Виктория».

«Моя дорогая Гизела, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне найти счастье еще раз в моей жизни. И снова обрести здоровье. Я люблю тебя. Ангела».

«Дорогая Гизела, я снова здесь. Я прошу тебя, услышь меня. Пожалуйста, помогите моему сыну справиться с его большими бедами. Мария».

У берега Дуная пришвартованы большие пассажирские суда с предупредительными надписями по-английски на их сходнях: «Осторожно! Лестница скользкая из-за выпавшего инея». Против течения поднимается баржа «Килян» под немецким флагом. У силуэта на фоне яркого солнечного света, падающего на стену позади него, можно различить короткую бородку и очки неподвижного рулевого на мостике.

Волкер Энзелер проделал большой путь от атомной электростанции в Библисе (в Гессене, на берегу Рейна), работе на которой он отдал сорок лет своей жизни. С ним пришлось встретиться на берегу Дуная в Хофкирхене на совсем не живописном участке, где гидротехники бульдозерами совершенствуют защиту от наводнения. Его размашистая, легкая походка и маленький рюкзак за спиной выдают его как такого же путешественника на протяженные расстояния, выбравшего, как обычно, встречный нам путь вниз по Дунаю. Перед нами высокий мужчина с загорелым лицом, отмеченным решимостью послевоенного поколения Германии. Несмотря на теплый день, на нем ярко-красный плащ и в тон ему бейсболка, желтый шарф на шее. Волкера отличает добродушный смех, смягчающий его предельно строгое, корректное поведение. Еще до выхода на пенсию, объясняет он, около его дома во Фленсбурге у северной границы Германии ему попался на глаза указатель: «До Генуи 2700 км». Он решил пройти это расстояние и где-то за шесть лет прошел его, поделив на десять участков. Он проходит около тридцати километров в день, а ведь как раз приближается его семидесятый день рождения. Сколько весит его рюкзак? «Шесть целых и девять десятых килограмма. – И такая точность его ответа вызывает общий смех. – Но этим утром я купил два мандарина и выпил свои пол-литра воды. Таким образом, скорее всего, чуть не хватает до семи килограммов!» Он совершает пешие переходы ради развлечения и сопутствующего им ощущения свободы. Однажды он собирался совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостелу, причем повторить путь святого Иакова. Потом он услышал, что каждый год по этому пути проходит миллион человек, и предпочел нынешний маршрут – «где иду только я да встречается несколько стариков с собаками». Он всегда просит разрешения погладить их. Иногда ему это разрешают, а бывает, что и отказывают. Когда он добрался до Генуи, то купил бутылку красного вина, сел на главной площади и подписал сорок пять почтовых открыток. После этого пошел к железнодорожной станции и отправился поездом домой во Фленсбург. В этот поход он отправился из монастыря Вельтенбург, стоящего около Кельхайма (юго-западнее Регенсбурга), и на текущий момент Волкер находится в пути семь дней. Ему нравятся скромные цены по сравнению с местами в Северной Германии, которые он прошел, особенно в Нижнем Рейне.

Его рассказ о Рейне напоминает о скором завершении нашего собственного похода. При подходе к истоку Дуная Рейн оказывается ближе, и эти две реки соревнуются за обладание каждым словом, а также каждым притоком. «Я был довольно-таки ленивым человеком, – говорит Волкер Энзелер, – и никогда в моей жизни не менял места работы, которая обеспечила мне весьма приличную пенсию». Он подсчитал, что на путешествие ему в день нужно около ста евро для оплаты ночлега, пропитания и вина. Сорок – шестьдесят евро уходит на комнату для ночлега, двадцать – тридцать евро на плотный ужин, а остальные деньги тратятся на обед, входные билеты в музеи – «или второй стакан вина либо пива вечером – после обливания потом весь день!». Его работа на атомной электростанции заключалась в обеспечении безопасности – безопасности рабочих, безопасности завода, ядерной безопасности – «обеспечение того, чтобы вся эта штука не взлетала на воздух!». Исходя из того, что она все еще твердо стоит на земле, Волкер считает свою работу выполненной добросовестно. При набранном темпе хода он рассчитывает добраться до Будапешта года за четыре, от силы за пять лет. Обмениваемся адресами. Через несколько дней от него по электронной почте приходит изящное с юморком послание: приходится прекратить свое путешествие. Его начали мучить боли в ногах. Но волноваться не стоит; Волкер намеревается все-таки продолжить поход вниз по течению Дуная.

Русло Дуная вьется вверх к истоку через равнины Баварии, или местность просто такой кажется после многочисленных гор, оставшихся за спиной. Пейзаж перенасыщен зданиями, дорогами, свидетельствами технического прогресса. Перед нами провинциальная Германия. В Нидеральтайхе предстоит остановка. Здесь планируется отыскать девушек в коротких юбках. Судя по путеводителю для велосипедистов, церковная комиссия по расследованию причин рождения здесь такого большого количества внебрачных детей от одного года до шести лет, пришла к заключению, что заключается она в том, что местные женщины носили слишком короткие юбки; а мужчины не смогли удержаться от соблазна¹². На глаза попадается только некоторых турецких девочек в приличных длинных платьях и красивых косынках. Несомненно, от их вида священнослужители вздохнули бы с большим облегчением.

В Богене, стоящем на левом берегу Дуная – по правую руку от нас, – наконец-то находим гору Богенберг и двигаемся к странноприимной церкви Вознесения Пресвятой Девы Марии. Немецкое слово Himmelfahrt (вознесение) здесь все-таки подходит лучше английского Ascension. Оно напоминает о «ночном путешествии» пророка Магомета (Муххамеда) из Мекки в Иерусалим и из Иерусалима на Небеса верхом на его знаменитом внеземном разумном существе ал-Бураке («блеск», «молния» – белая лошадь с человеческим ликом и лучистыми крыльями). Что, в свою очередь, навевает воспоминания о поездке Марко Кралевича на его знаменитом коне по кличке Сарацин («конь в яблоках»). К этой странноприимной церкви пристроена живописная восьмиугольная башня, но внутри храма возникает мрачное подавленное чувство. Скоро находим то, что искали: статую самой Марии. В 1104 году статую Марии обнаружили на берегу Дуная у подножия холма (горы Богенберг), куда эта каменная статуя, по преданию, приплыла против течения. Местные сельские жители восприняли все это как знак благодати, а когда местный феодал (граф фон Боген) распорядился установить статую в часовне своего замка, посмотреть на чудесную Мадонну хлынул неослабевающий поток паломников. В 1679 году отец Балтазар Реглер (Balthasar Reg-ler) приказал эту статую раздеть «в научных целях» и обнаружил, что она изображает беременную Деву Марию. С тех пор в Богенберг стекаются женщины, надеящиеся забеременеть или молящие о благополучном разрешении беременности¹³. Во времена Тридцатилетней войны, когда шведская армия шла, сметая все на своем пути, через Баварию, шведы в своем протестантском религиозном порыве уничтожили все «католические» предметы поклонения, и несчастную беременную Деву Марию сбросили с крутого холма в воды текущего внизу Дуная. Здесь легенды расходятся. Согласно одной версии, статуя попала в ветви деревьев – совершенно логичное заключение даже для светловолосых, тяжеловооруженных шведов – и позже вернулась в свой храм. Однако если верить путеводителю, статуя, стоящая сразу за дверным проемом справа, не является оригиналом. Верующие католики сделали все, чтобы именно такой она выглядела. Весьма полнолицая грустная Дева Мария в замысловатой короне держит руки на выпирающем животе, снабженном «окном», в котором изображен еще не родившийся Иисус. Если это не изначальная статуя, то где находится оригинал сейчас?

Оставляем статуи в покое и переходим в глубину здания к небольшой деревянной музыкальной шкатулке в виде деревенской церкви: «Beim Kirchlein wirf ein Zehnerl ein, dann wird’s Dir Aug’ und Ohr erfreun» («Бросьте десять пфеннигов в эту часовенку и получите усладу для своих ушей и восхищение для глаз…»). Монета номиналом пятьдесят пфеннигов, продолжается текст, принесет вам такое же самое удовольствие, а те, кто «готов на более весомые пожертвования», приглашаются вставить целую немецкую марку (кто-то любезно изменил это на евро) – «ведь вам предстоит испытать восхищение сладкоголосьем исполнителей песен и роскошью света!». От такого приглашения трудно отказаться. Через несколько секунд, заполненных лязгом и треском, звучит примитивная мелодия, зато настежь распахиваются двери храма. Появляется маленького росточка священник, улыбается, озирается и возвращается внутрь.

Солнце заходит, скрываясь в водах Дуная на горизонте, точно в десять минут восьмого. Остается еще час езды по дороге, чтобы в темноте добраться до Регенсбурга. Регенсбург (римский Регина Кастра) – самый северный населенный пункт на Дунае, выгибающемся дугой на всем протяжении от Пассау, потом идущем снова вниз через Ульм к Донауэшингену и своему таинственному истоку. Выбранная гостиница оказывается весьма паршивым заведением. Постой там заплаченных денег не стоит, а простыни воняют табачным дымом – по-видимому, из прачечной, где их сушили на веревках. Зато в старом городе находится прекрасный итальянский ресторан, а величественный каменный мост, построенный между 1135 и 1146 годами герцогом Генрихом Гордым, считается самым старым мостом на всем протяжении Дуная. Его возвели из прямоугольных блоков желтого песчаника, каждая опора стоит на острове (быке) в форме корпуса судна, весь мост состоит из двенадцати арок, плавно поднимающихся к середине. Выглядит этот каменный мост просто и строго, как шлем крестоносца, без каких-либо барочных излишеств, которыми позже заразились архитекторы Германии и Австрии.

Целью побега из гостиничного номера рано утром была встреча восхода солнца над рекой. Кафедральный собор был закрыт, но удалось отыскать лаугенбретхен (булочки, которые перед выпечкой погружают в содовый раствор и посыпают солью грубого помола), названные так из-за их своеобразной оранжево-белой глазури, и взять их на завтрак к мосту. Под арками и в высоких башнях раздавалось громкое воркование голубей, а на булыжной мостовой уже встречались люди, едущие на велосипедах на работу или идущие пешком в школу. Мост, читаем текст на мемориальной доске, взорвали 25 апреля 1945 года, но впоследствии восстановили. Знаменитый астроном Иоганн Кеплер – происхождением из Регенсбурга[73]. Представляю его пересекающим этот мост туда и обратно, запрокинув голову на звезды. Часовая башни в южном конце моста снабжена флюгером редкой красоты в виде четверти луны, прикрепленной к серебряному солнцу, выглядывающему из листвы, и это солнце выглядит как голова с хохолком. Дунай здесь выглядит темно-зеленым, как нефрит, и мост отбрасывает запутанные, филигранные отражения на его воде. Рядом на набережной Марка Аврелия пришвартован дизельный буксир «Фройденау». Его построили во время Второй мировой войны, вывели из состава флота в 1993 году после пятидесяти одного года эксплуатации на Дунае, а совсем он износился на проводке барж в порту Линца. Рядом с ним на вечный прикол поставлено еще одно музейное судно – «Рутхоф» / «Эршекчанад», построенное в Регенсбурге в 1922 году. Спущенное на воду под именем «Рутхоф», это судно в 1944 году потопили английские летчики в Южной Венгрии около городка Эршекчанад. В 1956 году, когда венгры подняли мятеж, его подняли со дна силами венгерской судоходной компании «Махарт», отремонтировали и вернули снова в строй. В 1979 году венгры продали судно городу, где она получила свое новое рождение, и с 1983 года его поместили экспонатом в местный судовой музей. Дальше города Кельхайм суда по Дунаю не поднимаются. Отсюда по реке Альтмюль проходит заключительный отрезок канал Дунай – Майн, соединяющий водный путь Дуная с Рейном и Северным морем. Его сооружение закончили в 1993 году, и он позволяет пересечь Европу с севера на юг по воде без выхода на берег. Проект тревожил экологов, зато в пользу канала активно выступали представители транспортных предприятий, называвшие его предварительным условием для мощного скачка в развитии речного транспорта, обеспечивающего прорыв в политике превращения Дуная в водную магистраль Европы. Всему задуманному не суждено было случиться в силу удара, нанесенного судоходству со стороны НАТО в 1999 году, с одной стороны, и по причине снижения уровня воды в Дунае из-за изменения климата.

Возвышающаяся стрелка между Дунаем и впадающим в него Альтмюлем у Кельхайма было местом важного оппидума (городского поселения) кельтов. Местный археологический музей располагает богатой коллекцией находок кельтского и римского происхождения¹⁴. Он все еще закрыт на зиму, но сотрудники уже готовились к первой выставке нового сезона, и они пустили гостя полюбоваться свежей экспозицией. В то время как печи, обнаруженные в Винче и повсюду на протяжении Нижнего и Среднего Дуная, предназначались для выплавки меди и, возможно, бронзы, печи кельтов позволяли получать из руды железо. Крепостные валы Кельхайма известны археологам, изучающим кельтский мир, как земляные валы вокруг крепостных холмов с торчащими деревянными столбами защитных стен, которые тоже возводили из толстых стволов деревьев. В Кельхайме обнаружен действительно огромный оппидум с крепостными валами, простирающимися на протяжении реки Альтмюль в западном направлении на восемь километров, а затем между Альтмюлем и Дунаем. На дунайской стороне этого треугольника никаких крепостных валов не требовалось, так как превосходную защиту от врага обеспечивали высокие известняковые утесы левого берега на южном отрезке периметра городища. Внутри крепостных валов к тому же добывали железную руду. Ее выработки теперь выглядят как впадины на плотно заросшем деревьями плато. В местах выплавки железа археологи обнаружили двадцать одну печь и кучи шлака. Кельхайм (Алкмеон по-кельтски) считался центром оружейного производства. В могилу одного воина было положено все его боевое снаряжение: копье, дротики, щит, лук и стрелы. Драгоценности, найденные в женских захоронениях, – ожерелья из полированного стекляруса красного, синего, зеленого и желтого цвета, бусины янтаря, фритты и миллефиори – отличаются какой-то особенной красотой.

Ущелье Дуная между Кельхаймом и Вельтенбургом со скалистыми известняковыми утесами высотой 80 метров, напоминающее детский вариант Железных Ворот между Сербией и Румынией, простирается на 6 километров. Известняк представлял для кельтов ценность в процессе выплавки железа. Утесам на протяжении веков присваивали разные прозвища в зависимости от тех каменных лиц, которые являлись путешественникам на речных судах, причем фантазия у них особенно разыгрывалась, если с собой у них были бутылка или две темного пива Вельтенбургского аббатства. Считается, что там находилась самая старая пивоварня, упоминаемая в 1050 году. Вниз на нас пристально смотрят «Три брата», «Каменная девственница» и «Целующаяся парочка». Автомобиль оставляем как можно ближе к аббатству, и путешествие продолжается по берегу Дуная. На речном берегу стоит памятник трем американским военнослужащим, «отдавшим свою жизнь в этом месте на Дунае 16 сентября 1975 года, – гласит надпись на белом каменном постаменте, – они приняли смерть на действительной военной службе, сражаясь ради нашей свободы». Согласно данным из American War Memorials Overseas Inc., здесь из-за нарушения правил проведения во время военных учений утонули Лаки Дж. Кордл, Роберт С. Адамс и Денис М. Рейхан. «Во время маневров они с двенадцатью другими солдатами попытались на резиновой штатной лодке переправиться через Дунай вручную с помощью переброшенного каната. Течением лодку бросило на этот канат, и она перевернулась». Инцидент, в результате которого они погибли, причисляется к холодной войне.

Город Ингольштадт посвящен своему автомобилю. Если ехать по шоссе, проезжаешь мимо площадки для готовой продукции завода, заставленной новыми «опелями», – здесь для них отведены огромные поля: для автомобилей всех возможных цветов. Во всех крупнейших городах Германии выдают свои собственные регистрационные знаки транспортных средств, поэтому определить их территориальную принадлежность ни малейшего труда не составляет. В октябре 2006 года правительство социалистов Венгрии пригласило глав государств со всего мира принимать участие в торжествах, посвященных пятидесятилетию венгерского антисоветского мятежа 1956 года. Достаточно изящных автомобилей для гостей министры в Венгрии найти не смогли (или по какой-то другой причине), поэтому они заказали пятьдесят внешне одинаковых «опелей» из Ингольштадта, несколько из них бронированных. В город из аэропорта въехала колонна автомобилей с номерными знаками одной и той же серии ING. В назначенный день – 23 октября – представление сорвал один-единственный венгерский бунтарь, угнавший музейный экспонат – советский танк T-54 – и бесстрашно двинувший его на кордоны полиции, сотрудники которой обстреливали толпу демонстрантов резиновыми пулями¹⁵.

Зигфрид Гайсслер ждет нас у входа в охотничий замок Грюнау, расположенный между Нойбургом-ан-дер-Донау и Ингольштадтом. Этот замок окружен густым лесом. Его построили в 1530 году как свадебный подарок пфальцграфа Оттхайнриха его жене Сюзанне. Защитники окружающей среды взяли его в аренду для проведения своих выставок. Словосочетания «охотничий замок» (Jagdschlösser) и «загородный дворец» (Lustschlösser) в Германии часто считаются взаимозаменяемыми. Когда угроза войны миновала, аристократия покинула свои укрепленные замки и начала наслаждаться жизнью на воле. Замок Грюнау выделяется белыми, скругленными стенами и крутой скошенной крышей, покрытой красной черепицей. Наши шаги по булыжникам, когда мы входим во внутренний двор, отзываются эхом. Внутри одной из комнат на длинном столе выложен макет местности на протяжении всей реки Дунай. Весь пройденный путь можно на этом макете провести своей рукой¹⁶. Этот замок стоит один в лесах рядом с идущей издалека велосипедной дорожкой. По песчаной дороге едем вниз к заболоченной местности в сторону Дуная. Здесь находится единственный в Германии национальный парк, в котором ведутся работы в рамках проекта восстановления лесов заболоченных территорий вдоль русла Дуная. Ханнес Зеехофер в Гримзинге дал номер телефона Зигфрида. Он поддерживает тесный контакт с Георгом Франком в Орте (Австрия), Яромиром Шиблем в Братиславе, а также экологами в Венгрии, Хорватии и на всем протяжении реки до устья – защитниками последних пойм, теми, кто восстанавливает излучины реки, спрямлению которых посвятили себя прежние поколения дунайцев. В этих лесах в основном растут дубы, ясени и клены, где-то встречаются молодые вязы, пережившие голландскую болезнь вязов. Но вязы редко выживают дольше двадцати лет, а ясеням тоже угрожает болезнь. Вся местная природа затаилась в ожидании весны. На земле и высоко на ветвях деревьев расставлены ловушки для сбора жуков и других вредных насекомых. Они служат доказательством активной работы, проделанной для того, чтобы вернуть лес чуть ближе к его естественному состоянию.

Зигфрид отрастил густую бороду, а волосы его поседели от затянувшихся переговоров с землевладельцами, отказывающимися понять необходимость возвращения русла Дуная на их земли. Если активистам экологических организаций удается выбить достаточную сумму денег, они покупают леса у этих феодалов XXI века. А если не удается, они попытаются взять их в аренду ради своей реки. Эти переговоры идут туго, и их результаты его часто удручают. «Многие владельцы в своих лесах видят исключительно источник дохода с древесины, который следует выдоить до последней капли». Мы стоим на песчаном берегу среди голых мартовских деревьев, изучая пенящийся синий мраморный поток, протискивающийся между высокими берегами. При более пристальном взгляде обнаруживается, что эта река фактически перетекает через приток по специально построенному мосту. Такую своеобразную водную эстакаду приходится видеть впервые. «Два года назад никакой реки здесь вообще не было, через поймы совсем не текло никакой воды. Один только Дунай в рукотворных берегах совсем без связи с окружающей местностью. Таким образом, мы стали создателями новой реки! Первый участок в четыре километра мы отрезали от берега Дуная, поэтому получился новый отрезок. Потом мы снова соединили его со старыми протоками». Впервые за последние сто лет вода залила территорию этой области. Тогда случилась кульминация предприятия, на подготовку которого Зигфрид с коллегами потратил десять лет, на выполнение – пять лет, зато пейзаж здесь изменится на несколько веков. Когда открыты водоводы, поток мощностью 600 кубических метров в секунду вливается в новое боковое русло, способное затопить 250 гектаров леса. Удалось спасти старые дубы, которые собирались срубить. Гидроэлектростанция у Бергхайма, стоящая чуть выше по течению от того места, где мы спустились к Дунаю, забирает в свое водохранилище целую реку. Дно водохранилища покрыто толстым слоем ила, тогда как большинству видов рыбы для нереста нужна проточная вода и гравий. Как раз такие условия создаются в новой системе водосброса.

Так как в отличие от обычной реки уровень воды в этом рукотворном озере постоянный, руководителям предприятия приходится заменять в этом деле природу и периодически открывать ворота шлюзов, создавая лесные паводки. Исследования, выполненные учеными из Мюнхенского университета, уже служат доказательством превосходных результатов: сорок два вида рыбы, размножающейся в затопленном лесу, из сорока семи видов, раньше находившихся здесь перед возведением плотины в 1970-х годах и использованием новой системы водных путей, предназначенных для миграции вверх по течению. Зигфрид видит эту область в ее здоровом состоянии в виде карточной игры, по условиям которой взятки распределяются рационально между обитателями реки и местными жителями. Последний крупный естественный паводок здесь отмечался в 1999 году, и он надеется на скорый приход следующего. «Через пару лет люди забывают о наводнениях, а также связанных с ними проблемах, и ищут способы использования земель в промышленных целях или под застройку жилыми домами. До недавнего времени Дунай здесь считался альпийской рекой с гравийным дном, с тремя или четырьмя притоками, шириной пять или шесть километров, с динамично изменяющимся все время руслом. Сто лет назад здесь должно было находиться замечательное место!»

Всю электроэнергию, вырабатываемую на четырех гидроэлектростанциях на Дунае – в Бертольдсхайме, Нойбурге, Бергхайме и Ингольштадте, поглощает немецкая железнодорожная сеть – Бундесбан. «Разве это не лучше, что электроэнергия на железную дорогу поступает с ГЭС, а не с АЭС или угольных ТЭС?» – задаем ему вопрос. Он говорит, очень рад, что власти Германии только что решили постепенно избавляться от предприятий ядерной энергетики, прислушавшись к аргументам «зеленых», добивавшихся такого шага на протяжении 30 лет. Беда только в том, что дополнительная нагрузка теперь ложится на гидроэнергетику. Он убежден, однако, что мощная «тягловая кобыла» немецкой промышленности сможет довольствоваться электроэнергией из одних только возобновляемых источников – с предприятий более эффективной, менее экологически вредной гидроэнергетики, предприятий, работающих на биомассе лесов, энергии ветра и солнечной энергии. «Мы должны с радикально большей отдачей использовать леса, а не переводить их на сырье для изготовления туалетной бумаги в Канаде! Если мы сможем обеспечить Германию как мощную индустриальную страну электроэнергией из разных возобновляемых источников, тогда это сможет сделать кто угодно – мы могли бы показать пример для всего человечества! Мы говорим о возвращении первозданного Дуная – но дел нам еще предстоит гораздо больше».

Какое-то время стоим молча, только вдыхая аромат реки. Разительное отличие смрада мертвого ила водохранилища от запаха живого гравия на мелководье свободных от гидротехнических сооружений или восстановленных берегов реки сопровождает все наше путешествие. Вдалеке около берега видны сосны, и в памяти они хранятся с предыдущего лета, увиденные между городами Рам и Голубац в Сербии.

Зигфрид улыбается. «Река приносит течением сосновые шишки из Шварцвальда (Черного леса)». Природа приходит в себя. Несколько лет здешнюю дикую местность снова стали заселять бобрами. Теперь их здесь столько развелось, что их отлавливают и вывозят в леса во все страны Европы, где в них возникает нужда. «Бобры сохранились в укромных уголках Польши, в восточной области Германии на Эльбе, но большая часть бобров для переселения в Европу поступает из этих мест».

Поездка по магистральным дорогам с постоянно напряженным движением утомляет, и тогда можно свернуть снова к реке. Рядом с Лауингеном на берегу около обочины дороги появляются странные деревянные изваяния. В открытое окно автомобиля поступает сильный запах дикого чеснока. Он растет повсюду вдоль обочины дороги, и вокруг изваяний тоже. Останавливаемся, чтобы позвонить в колокольчик дома с садом, уставленным повсюду резным деревом. К двери подходит женщина с живыми горящими глазами. Юта радостно приглашает гостя в свой дом: «Проходите, входите!» При виде пристального взгляда глаз деревянного изваяния внезапно возникает оторопь. В глубине сознания всплывают воспоминания о сказках детства, в голову лезут страхи по поводу ведьм на ветвях деревьев. Но в тоне ее голоса звучат ободряющие нотки, а в приглашении – радушие. Поэтому следуем за нею в дом. Обивка стен комнат напоминает какое-то мягкое органическое вещество – материал, из которого сделаны осиные гнезда, с гордостью произносит она. Они напоминают нечто среднее между пчелиными сотами и пушистыми снежинками. На противоположной стене висят изогнутые затвердевшие кожи змей. «Они охраняют меня мной от непрошеных гостей из леса, – говорит Юта, – а потом показывают путь туда, где они весной оставили сброшенную старую кожу». Одна кожа когда-то явно принадлежала огромной змее, практически гигантской кобре. Юта заливается смехом юной девушки: «Ну, эту-то я подобрала в зоопарке!» В гостиной она разворачивает для гостя свое последнее из приобретенного, самое большое сокровище – человеческий череп из хрусталя. Его она использует для обряда пророчества. Во время осмотра своих произведений искусства Юта рассказывает кое-что о своей жизни. Когда-то она числилась толковым дрессировщиком скаковых лошадей, но бросила все это дело, чтобы переехать сюда, чтобы здесь жить и работать. От отца ей по наследству досталась земля, а работает она с таким деревом, как мореный дуб или дуб, пролежавший в торфянике и выкопанный из ее собственной земли. Перед прощанием спрашиваем у художницы разрешения написать о ней в книге путевых заметок. Она справляется об этом у веретена, которое достает из кармана и подвешивает на нитке. Этот тонкий деревянный предмет, как волчок, начинает вращаться по часовой стрелке. «Да!» – радостно сообщает Юта. Она подает мне свою визитную карточку ручной работы, увенчанную четырехлистным клевером.

Недалеко от дома Юты находятся огромные луга с черными солнечными коллекторами, склоняющимися за солнцем, как подсолнечники. Вполне можно себе представить, как они поворачиваются весь день вслед за солнцем, но даже немцы еще серьезно не думают об этом. Или, возможно, они уже что-то придумали, но здесь на поле эти приспособления выглядят какими-то неподвижными. И за этими лугами виднеется заклятый враг солнечных батарей – атомная электростанция. Впервые в поле зрения попадают два таких объекта электроэнергетики. Градирни АЭС отражаются в озере или обводненных полях между подстриженными ивами. Громадные вогнутые бетонные башни в неподвижных водах, окаймленных деревьями, выглядят практически красивыми, все четыре, а не две. Просто я еще не избавился от колдовских чар Юты.