В мечтах своих человек чувствует себя Богом, а вот когда задумывается – едва поднимается над убожеством нищего.

Рынок «Нашмаркт» в Вене представляет собой двойной ряд ларьков, внешне напоминающих поплавки рыболовной сети, но при этом сама сеть теряется в глубинах реки Вена, которая дала городу его имя, затем исчезла под его улицами. На углу улиц находится Театр ан-дер-Вин («Театр на Вене»), служащий напоминанием посетителям рынка «Наш» о том, что фактически они идут по воде. Рынок, как практически вся Вена, находится далеко от Дуная, который огибает город, как прогулочное судно ночной порой. Его назвали в память о емкостях из ясеня, в которых сюда на продажу когда-то привозили молоко. Рынок славится изящными рыбными рядами, хотя ни одна рыба из реки сюда фактически не поступает. Река Вена сохраняется как раз в бетонном тоннеле, по которому ее воды направляются в Дунайский канал.

Каждая рыба на витрине снабжается опрятной этикеткой страны или области происхождения – как участницы конкурса мисс мира. Здесь можно купить гольца – ручьевую форель – из Мариацелля, нарезанного для ухи карпа из Гут-Дорнау в Нижней Австрии, хехта – щуку из озера Нойзидлер-Зе на границе с Венгрией и форель из Зальцбурга. Весь остальной товар завозится из морей зарубежных государств: соленая треска, большие гребешки «Кокиль Сен-Жак» и мидии – из Северо-Восточной Атлантики; икра восьми видов рыб, в том числе осетровая икра из Каспийского моря, и даже свежезамороженный судак – настоящая рыба Дуная – из Казахстана.

В конце рыбных лавок, где товар подешевле, стоит молодой человек из города Неготина, что в Восточной Сербии, перед зеленой емкостью, в которой туда и сюда плавают шесть грязных и словно потерянных карпов. Он говорит, что привезены карпы из Чешской Республики – как будто такое происхождение объясняет их поведение. Неготин находится недалеко от Мироча, то есть места, до которого Марко Кралевич преследовал фею, убившую его друга Милоша. Этот молодой мужчина живет в Вене вот уже двадцать три года, то есть он вполне мог родиться здесь – его родители предусмотрительно покинули Сербию вскоре после того, как к власти в их стране пришел Слободан Милошевич.

Мужчина с интеллигентным лицом, голубыми глазами и небритым подбородком продает «Вундерброт» – пропитание Дика Уиттингтона – тонкие на вкус спрессованные сухофрукты, идеальные для долгих путешествий. Покупаю большой кусок «Вундерброта» в дорогу. «Я из Советского Союза», – объявляет мужчина свою родину, которая, по скромным вычислениям, уже не существует больше двадцати лет. На тактичное замечание в этом роде он признается, что на самом деле он происхождением из Узбекистана, «но никто здесь об этой республике никогда не слышал». Если бы кто-то другой приехал из легендарного города Самарканда, следует шутка, тот гордо объявлял бы на весь мир об этом при каждом удобном случае и тем самым привлекал новых покупателей в свой ларек.

Пожилой австриец торгует красным вином из Черногории и белым вином из боснийского Мостара, где глубокая бирюзовая, даже когда небо приобретает самый тусклый оттенок серого цвета, река Неретва протекает под единственной аркой восстановленного моста. Этот ларек принадлежит их семье с тех самых пор, как его отец в 1965 году купил данную торговую точку. И как обстоят дела? Он хмурится. «Евротьевро…» – звучит насмешливая ссылка на европейскую валюту, из-за которой все вокруг стало значительно дороже (teurig – нем.). Он ворчит по поводу приведения в порядок – облагораживания – территории рынка, повсеместного появления всевозможных кафешек. На полке как раз над его головой бросается в глаза chai tou vounou – греческий горный чай в традиционных полиэтиленовых пакетах, и не купить такой товар просто нельзя. Раньше его можно было приобретать охапкой на рынке в поселке Истиея на севере острова Эвбея, но кроме редких случаев, как этот, он остается одной из главных тайн Греции или практически нерекламируемым сокровищем.

Тогда вдоль аллеи Франца Легара направляемся в кафе «Шперл»². Сам призрак Франца (Ференца) Легара сидит за столом около входа в заведение и добавляет последние штрихи к партитуре «Веселой вдовы», которой, к несчастью ее композитора, предназначено было стать одной из любимых оперетт А. Гитлера. О чем думал этот немецкий диктатор, сидя в темноте концертного зала и слушая ее? Что представлял он с закрытыми глазами? Ф. Легар (1870–1948) родился на северном берегу Дуная в городке, теперь в Словакии называемом Комарно. В 1902 году его назначили дирижером Венского театра, и «Шперл» служило Францу ближайшим местом, где можно было уединиться с бокалом вина и создать очередной музыкальный шедевр. Его еврейского происхождения жена София приняла католическую веру, но все равно это не уберегло ее от враждебного отношения со стороны нацистов. А. Гитлер, как говорят, лично вмешался, чтобы покончить с поползновениями тех, кто хотел отправить ее в концлагерь. До такой степени ему нравилась музыка ее мужа. За столиками «Шперла» притягивает взгляд еще один призрак – коллега Ф. Легара венгр Эммерих (Имре) Кальман (1882–1953). Как талантливый пианист и композитор, он работал в тесном сотрудничестве с Ф. Легаром, а в 1938 году он спасался от нацистов сначала в Париже, а потом в Соединенных Штатах Америки. Из Венгрии в Западную Европу поступило столько выдающихся изгнанников!

Венгерский журналист Миклош Гимеш, приходящийся сыном революционеру 1956 года, которого также звали Миклошем Гимешем, когда-то рассказывал, как он в ноябре 1956 года бежал из Будапешта еще ребенком семи лет со своей матерью, оставив отца, во время ввода советских войск в ответ на венгерский мятеж. И как его мать привела его в уютное венское кафе, похожее на это, как она потратила последнюю монету (из выданных им австрийским Красным Крестом на границе денег) на пирожки. Когда они сидели там в своих длинных, давно вышедших из моды пальто, держась за все свое имущество, поместившееся в единственном чемодане, представители венского среднего класса изучали их как существа с другой планеты и к их столику один за другим подходили венцы и давали им деньги.

Обстановка в «Шперл», с его старыми деревянными столиками, с довольно бесцеремонными и красивыми официантками, определенно настраивает на творчество. Между кусками пирога мы обменивались с приятелями свежесочиненными лимериками:

Военный музей находится в крепкой из красного кирпича крепости через пять остановок на метро от рынка «Наш»³. Первый этаж заставлен экспонатами, относящимися к двум османским осадам Вены в 1529 и 1683 годах, а также к последовавшим ответным операциям: захват городов Паркань (ныне Истурово) и Буда. В центре стеклянной витрины над фигурой турка в тюрбане, стоящего на коленях в тяжелых цепях с тремя собаками, хватающими его за пятки, хранится стрела, вонзившаяся в подмышку графу Гвидобальду фон Штарембергу (1657–1737) во время осады Буды. Там же помещен сопроводительный текст в стихах: «Ein Pfeil, so zwan-zig Jahr in Fleisch und Bein gesteckt, und tausend-fachen Schmerz dem Helden Leib erweckt, wird durch des Künstlers hand von seinem Sitzb gebogen, und nach gemachten Schnitt noch glücklich ausgezogen». («Эта стрела находилась в плоти и кости героя на протяжении двадцати лет. Из-за нее он подвергался нечеловеческим мукам, но виртуозно владевший своим ремеслом лекарь избавил героя от страданий, когда извлек стрелу»). Гвидо (будущий фельдмаршал) приходился кузеном начальнику гарнизона Вены Эрнсту фон Штарембергу и отличился своей храбростью при проведении вылазок за стены города на осадивших его турок. Он получил тяжелое ранение в ходе отчаянной попытки остановить штурмовавших турок, ринувшихся в пробитую брешь в городской стене. Когда всего три года спустя при осаде Буды его снова поразила стрела, то он, должно быть, подумал, что наступил его последний час.

Великий визирь Кёпрюлю Кара-Мустафа-паша – Черный Мустафа – со своим войском (свыше 100 тысяч, 300 орудий) дошел до Вены 14 июля 1683 года. На отправленный им ультиматум с требованием безоговорочной капитуляции гарнизона города, обращением его жителей в мусульманство или их отъезда с обещанием безопасного пути ответа от Эрнста фон Штаремберга не поступило. В городе под его командованием находилось всего лишь 12 тысяч защитников. Королю Яну III Собескому с его польско-немецким войском[58] до Вены оставалось еще много дней форсированного марша. Как полководец Кара-Мустафа по всем показателям уступал своим проницательным и закаленным сражениями предшественникам в османской военной среде. Пожилой паша Буды Ибрагим советовал ему повременить со своим наступлением на Вену и сначала обеспечить покой на границе. «В поддержку своего аргумента паша напомнил притчу про царя, который положил по центру ковра груду золота, а потом предложил любому человеку взять это золото, но не ступая на ковер. Победителем стал тот, кто начал сворачивать ковер с одного края и сворачивал его до тех пор, пока не подобрался к золоту, и так ему достался главный приз» – так этот случай описан Патриком Кинроссом⁴. Однако совет Ибрагима грубо отвергли, и Черный Мустафа отправился в поход прямо на Вену. Без тяжелой артиллерии, находившейся до сих пор далеко от его базового лагеря, ему приходилось полагаться на подводку пороховых зарядов под стены города[59]. Для этого дела военнопленные вырыли траншеи прямо до самых городских стен. Через две с лишним недели осады[60], то есть 4 сентября, в стенах удалось проделать самую большую за все время брешь, через которую турецкие войска ворвались в город в первый и единственный раз. Но после нескольких часов ожесточенного боя туркам пришлось отступить. А вскоре наступил поворотный момент в осаде австрийской столицы. В тот же самый день поступили известия о том, что Ян III Собеский переправился через Дунай по понтонному мосту в Тульне и соединился с отрядами из Лотарингии, Баварии и Саксонии. Эти три войска шли вместе в течение трех дней и достигли района горы Каленберг (483 м) в горном хребте Винервальд (Венский Лес), находящиеся к северо-западу от Вены. А с этой стороны высокомерный Мустафа не позаботился о прикрытии своего войска. Турки при всем их численном превосходстве над христианскими войсками теперь оказались зажаты между городскими стенами и подошедшими на помощь гарнизону Вены союзниками, наблюдавшими за ними с окружающих высот. В воскресенье 12 сентября 1683 года, ясным и солнечным после лившего несколько дней дождя утром Ян III Собеский лично возглавил атаку на турок. Его воины показались туркам «лавиной черного вара, лившейся с горы и поглощавшей все на своем пути». К шести часам вечера Кара-Мустафа с остатками своего войска позорно бежал с поля боя. В тот день победителям досталось двадцать пять тысяч турецких палаток с их богатым содержимым, но выставленная в музее палатка взята во время осады Петроварадина в 1716 году. Она богато украшена коврами, а также, как-то не совсем к месту, картинами маслом с подвигами героев сражения с австрийской стороны. Перед нею стоит массивная пушка «Морзер», использовавшаяся во время осады Белграда в августе 1717 года. Единственное пушечное ядро принесло гибель 3000 турок, когда оно ударило в их склад боеприпасов высоко на Калемегдане – то есть послужило предтечей взрыва в Смедерево в июле 1941 года.

Музей кажется практически необитаемым, пока глаза не натыкаются на женщину в косынке, идущую под руку с усатым мужчиной, а рядом идет юноша, внешне – точно их сын. Он показывает своим родителям экспозицию. Сулейман учится на юридическом факультете в Венском университете, и он прожил в этом городе уже одиннадцать лет. Он третий раз приходит в этот музей, говорит Сулейман, а устроил эту экскурсию, «чтобы показать родителям экспонаты, связанные с османами». Договариваемся о встрече снова, но позже, чтобы обсудить его впечатления о пребывании турка в Вене. «Эмоционально моего отца все это тронуло гораздо глубже, чем меня», – говорит юноша на встрече в кафе «Штейн». Его родители приехали из Стамбула, чтобы помочь ему и его жене по уходу за новорожденным ребенком, которого назвали Карим. «Турок в Австрии живет много, но они представления не имеют, что существует этот музей». «Как вы относитесь к тому, что турок выставляют вечными врагами… стоящими на коленях в цепях перед правителями Габсбургов?» – задаем ему такой вопрос. «Перед тем как я приехал в Австрию, мой дядя по материнской линии рассказал мне о статуе христианского священника на площади Святого Стефана, стоящей на теле турка. Итак, скажу, как только я сюда прибыл, то сразу пошел взглянуть на упомянутый выше монумент. О той осаде здесь можно найти совсем немного материала. Большую часть того, что он захватил, Ян III Собеский взял с собой в Краков, служивший тогда польской столицей[61], и все трофеи выставлены в тамошнем музее⁵. Я так думаю, что многочисленные изображения турок изготовили люди, никогда на самом деле не встречавшиеся с ними. Между империями османов и Габсбургов в то время постоянно шли войны, поэтому турок полагалось изображать в виде каких-то чудовищ. Но существовало же общение между народами по другим каналам, в конце-то концов, мы всегда оставались соседями. Все иностранные послы и путешественники, прожившие в Стамбуле какое-то время, рисуют совсем другую картину. Я так думаю, что австрийцы использовали общение с османами, с турками с большей для себя пользой, чем испанцы. Испанцы просто выгнали мусульман из своей страны прочь. У себя же австрийцы научились от них многим полезным вещам. Например, пить кофе и посещать бани!»

Сулейману нравится жить в Австрии, и он говорит, что люди в целом относятся к нему по-доброму, хотя подавляющее большинство друзей он завел среди таких же, как сам, иностранцев: турок, албанцев, боснийцев, арабов. «Я не знаю, почему случилось именно так. Возможно, потому, что мы здесь все чужие, и такой статус влечет нас друг другу. К тому же к нам относятся с предубеждением, но австрийские друзья у меня появились тоже». Сам Сулейман происхождением из Константинополя (Стамбула), а его жена – из города Йозгат, что в Центральной Анатолии. Когда оба закончат свои докторантуры, они планируют вернуться в Турцию, чтобы работать на родине. Он рассчитывает на академическую карьеру. С дипломом европейского университета его перспективы трудоустройства в собственной стране представляются весьма надежными. Он регулярно посещает турецкую мечеть рядом со своей квартирой и иногда ходит в другие мечети и молельные залы (meschid) города, если путь его лежит мимо них. Мусульмане, говорит Сулейман, тяготеют к своим собственным национальным группам: турки к туркам, саудовцы к саудовцам. Но когда они совершают совместную молитву в мечети, принадлежащей исламскому культурному центру на берегу Дуная, он всегда опасается оскорбить своих единоверцев из арабских стран тем, что сделает что-то для них практически недопустимое. Он приводит в пример одну особую обрядовую молитву – хезбат (hesbat), которую турецкие мусульмане произносят вслух хором, зато к которой арабы обращаются молча и в одиночку. На общем молебне он делает это в их манере из уважения к их чувствам.

«Что, если бы Кара-Мустафа взял Вену?» – задаем вопрос, прежде чем покинуть кафе. Улица вокруг нас полна шума и гвалта любой столицы западного государства, из кафе доносится женский смех, где-то с воем сирены проносятся полицейские патрульные машины, звенят церковные колокола. «Наши султаны к тому времени в XVII веке уже подрастеряли свою власть. Насколько мне известно, Кара-Мустафа вынашивал планы образования в Центральной Европе своего собственного государства. Возможно, он сам, в конечном счете, ввязался бы в войну с султанами. В любом случае государство становится сильным, если в нем все решается по справедливости. В той Османской империи справедливости было меньше, а продажности вельмож – больше. По моему мнению, именно из-за мздоимства она развалилась. Сегодня Европа сильна системой соблюдения права. В том была Божья воля, что турки не взяли Вену. Выглядела бы по-другому, если бы они это сделали? Наверняка… улицы не были бы такими прямыми!»

Вниз по лестнице на выходе из музея выставлен на всеобщее обозрение автомобиль, в котором ехали эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена София, когда их около реки Милячка в Сараево в июне 1914 года застрелил Гаврило Принцип из военно-патриотической организации «Черная рука». Этот автомобиль окрашен в темно-зеленый цвет, а его капот украшен надписью «Граф и Штифт» (Graf & Stift). Сине-зеленый мундир эрцгерцога залит кровью, и с одной стороны он разрезан под прямым углом, скорее всего врачами, пытавшимися спасти его жизнь. Но с такого близкого расстояния Гаврило Принцип стрелял наверняка. В тот день телохранители Фердинанда, если они у него вообще состояли на службе, допустили полнейшее ротозейство. К тому же на всеобщее обозрение выставили три пистолета системы Кольта – Браунинга, использовавшиеся заговорщиками. И эти пистолеты похожи на тот, что выставлен в Военном музее Белграда. Привлекает внимание посетителей музея проникновенная фотография Франца Фердинанда, Софии и их сыновей с дочерью. Представлена здесь и своеобразная зеленая с пером шляпа, бывшая в тот день на голове эрцгерцога. Попробуйте представить себе момент, когда детям сообщили о гибели обоих родителей. Позже заговорщики выразят свое сожаление по поводу смерти их матери. «Мы не знали, что у покойного Франца Фердинанда были дети, – сказал один из них судьям. Нас глубоко тронули слова эрцгерцога, обращенные к жене: „София, вы должны выжить ради наших детей“. Вы можете считать нас кем угодно, кроме уголовников. От себя лично и от имени моих товарищей я прошу детей скончавшегося наследника престола простить нас. Нас же просим наказать по вашему собственному разумению. Мы – не уголовники. Мы – простые люди, движимые благородными побуждениями; мы – идеалисты; мы хотели сделать добро; мы любим наш народ; и мы готовы умереть за наши идеалы»⁶. На мольберте рядом с автомобилем выставлен портрет Софии, выполненный пастелью, на котором она выглядит какой-то смущенной. При отражении от стекла падающего сверху на лицо картины света возникает такое впечатление, будто ее голова увенчана золотой короной. Ее муж накликал на себя гнев практически всего двора Габсбургов за то, что связал себя узами брака с женщиной, «не достойной его по положению» – несчастная София была «простой богемской графиней»[62]. Военные отдали полагающиеся почести гробам с их телами на печальном пути домой поездом к побережью и оттуда линкором в Триест, а дальше поездом на Южный вокзал Вены, в Кляйн-Пехларне около Дуная их погребли с соблюдением самой урезанной церемонии[63]. «Невозможно осознать всю чудовищность случившегося, – начинается передовая статья венской газеты «Рейхпост», вышедшей в понедельник 29 июня 1914 года под заголовком «По случаю убийства наследника престола и его жены», – что нашего кронпринца и наследника престола, человека, с которым народы империи Габсбургов связывали все свои надежды и, разумеется, все будущее, больше нет».

Венская полицейская Академия находится на Марокка-нерштрассе (Марокканской улице). Удалось договориться о встрече с Омаром Аль-Рави, служащим заместителем председателя муниципального совета от социал-демократического союза, который родился в Ираке, и с ним понаблюдать за приведением к присяге 350 новых сотрудников полиции. Несколько из них – мусульмане, и несколько дюжин представлены национальными или религиозными меньшинствами Австрии. Во время путешествия с востока на запад на этой реке особый интерес вызывает судьба «жителей Востока», переехавших в Западную Европу.

Лана Сехич стоит по стойке «смирно» в своей темно-синей униформе, кепи с красной полосой и золотым шнурком, серебряными лампасами на брюках и двуглавым орлом на левом плече. У нее темно-карие глаза и алые губы, и она светится гордостью и счастьем от переживаемого момента. Рядом с ней в строю белокурые, в большинстве своем голубоглазые коллеги с тонкими шеями, и можно предположить, что она родилась не в этом конце Центральной Европы, но кто предположит, что она приехала из Боснии? «Мне было десять лет, когда в Сараево вспыхнула война. Моего отца убили в первый же месяц – погиб он как мирный человек, а не солдат. В скором времени после этого мы с моей матерью бежали в составе конвоя. Сначала отправились в Германию, так как там у моей матери нашлись родственники. Потом мы приехали на месяц в Австрию погостить в одной семье. Они помогли нам поселиться здесь». Кроме нее с матерью еще 90 тысяч граждан Боснии нашли временное пристанище в Австрии в 1992 году. Теперь она чувствует себя больше австрийкой, чем боснийкой. Раз в год она возвращается на родину, когда исполняется очередной год со дня гибели ее отца, чтобы повидаться с бабушкой – ее последним родственником в Сараево. На службу в полиции Лану потянуло, когда она наслушалась рассказов друга о ней. В Вене проживает 100 тысяч переселенцев из республик бывшей Югославии, и возможность общаться с ними на родном языке существенно облегчает ее службу в должности женщины – сотрудника полиции. В списке новых сотрудников полиции встречаешь еще несколько имен переселенцев из республик Югославии. Лана не относится к категории до конца последовательных мусульман. «Наша семья состоит из сербов, католиков и боснийцев, поэтому мои родители сочли за благо, чтобы мы воспитывались вне религии».

Как у одного из самых знаменитых представителей мусульманской общины в Австрии, у Омара аль-Рави сложилась объективная картина ее разнообразия и единства. «Первое и самое важное впечатление для большинства мусульман, когда они переселяются в Вену, возникает от взгляда со стороны на свою собственную религию во всем ее разнообразии. Мусульмане способны относиться с очень большой терпимостью к людям иудейской и христианской религий, но, когда дело доходит до их собственной общины… – он не удерживается от смешка, – друг с другом они спорят на удивление непримиримо». Он говорит, что многих смущают национальные и традиционные варианты стиля жизни в их вере. Шииты и сунниты из Ирака, ваххабиты из Саудовской Аравии, непреклонные сунниты из Турции… «При встрече у них начинаются большие споры. Им надо учиться терпимости к мнению друг друга». Приблизительно половина мусульман в Австрии происхождением из Турции, за ними выходцы из республик Югославии, и Лана относится к ним. За ними по численности идут арабы, пакистанцы и иранцы. «У нас здесь к тому же появилась новая община русских мусульман – чеченцы. Соответственно, нам пришлось доставать Коран в переводе на русский язык». Омар аль-Рави обратил внимание на то, что родители часто теряли свои религиозные воззрения, зато их дети возвращаются к своей исконной вере. После разрушения террористами небоскребов-близнецов и удара по Пентагону в сентябре 2001 года, а также подрывов ими фугасов в Лондоне и Мадриде, слежка за мусульманскими общинами на государственном уровне явно усилилась. «Мусульмане в Западной Европе пользуются свободой мысли и слова, и имам на пятничных молитвах может сказать все, что считает нужным, без опасения оказаться в тюрьме по воле сотрудников государственной безопасности». Однако те вылазки террористов послужили поводом для, как он это назвал, ответной реакции со стороны государства. «Они (власти) должны проводить более четкое различие между либеральным подходом к их вере и радикальными политическими средствами. Вы можете как угодно резко относиться к войне в Ираке или к положению палестинцев, но не стоит исповедовать по этому поводу ненависть или нетерпимость… Было бы полезно провести сравнение этой ситуации с той, что сложилась в Латинской Америке. Там были и есть священники и проповедники, отличавшиеся большой свободой, они даже выступали против папы римского и Ватикана, но в то же самое время критиковали представителей крайнего левого крыла. Больше внимания следует обращать на те же самые нюансы в исламе Европы. Когда здесь собираются мусульмане и поют свои песни или декламируют стихи своих поэтов, австрийцы откровенно пялятся на них и задаются вопросом, что происходит?» Австрийцы, говорит он, по отношению к мусульманам используют двойные стандарты, а мусульмане отвечают за двойную мораль в отношениях друг с другом. Аль-Рави не видит противоречия между принадлежностью к социал-демократам и исповедованием мусульманства – два этих мировоззрения прекрасно себя дополняют. Да к тому же, смеется он, «быть здесь политиком намного безопаснее, чем в моей собственной стране».

Спустя месяц после того посещения Австрии власти этой страны должны были наконец-то открыть свои рынки труда для граждан государств Европейского союза из Восточной Европы. «Какой-то острой темой это дело не станет… Ведь наш Восток уже здесь», – сказал министр труда Рудольф Хандсторфер. Он заявил, что к тому времени на территории его страны находилось 29 тысяч венгров, 17 тысяч румын и 16 тысяч поляков. Он рассчитывал на то, что после 1 мая 2012 года в поисках работы в Австрию переселится самое большое еще 25 тысяч иностранцев. Такие цифры оспорил лидер крайне правой Австрийской партии свобод Хайнц Кристиан Штрахе, который опасался наплыва не просто десятков тысяч новых работников, а сотен тысяч человек. Дорога из Вены на северо-запад проходит параллельно трамвайному пути через всю столицу и ведет к деревне Нусдорф. Именно здесь в сентябре 1683 года произошли первые бои между саксонскими и имперскими драгунами с австрийской стороны и оборонявшимися османами с противоположной. Тогда к девяти часам утра австрийцы взяли Нусдорф. Не встретив ничего более пугающего, чем трамваи и автобусы, выезжаем из столицы с видом на Дунай, ясно наблюдаемом справа, и у Клостернойбурга сворачиваем вниз к берегу. Легенда гласит, что герцог Австрии Леопольд III (1351–1386) прохаживался поблизости с женой, когда ветер с реки подхватил ее вуаль и унес на дерево.

Когда герцог вгляделся в крону того дерева, ему явилось видение Девы Марии, и он тут же распорядился построить на этом месте монастырь. Вокруг монастыря вырос город. Позже у жителей Клостернойбурга появилась новая легенда, посвященная некому крысолову, немного отличающаяся от варианта, шире известного как похождения Пида Пипера из Хамельна (Pied Piper of Hamelin)⁷. Здесь тоже любому, кто мог избавить город от полчищ крыс, городские власти обещали щедрое вознаграждение. В этой легенде тоже появился юноша с дудочкой, и он увел крыс из города к реке, где они утонули. Когда градоначальник отказался заплатить обещанную сумму, наш дудочник отказался от грошей в кошельке, брошенном ему под ноги. Несколько недель спустя он вернулся, заиграл другую мелодию, и все дети Клостернойбурга пошли за ним к Дунаю. Там они взошли на борт странного, ярко раскрашенного судна. Они уплыли вниз по течению, и больше их никто никогда не видел – за исключением двух малышей: одного потому, что он был глухим от рождения и не услышал замечательную музыку; другого, девочки, потому, что она вернулась домой, чтобы переодеть юбку.

Если оглянуться в сторону Вены, Дунай здесь выглядит серебряным, и черные деревья склоняются к его воде низко, как будто благословляют в путь. На берегу возле кафе «Уферхаус» выставлен ряд столов и скамеек, а на черной доске для меню мелом якобы по-английски написано: «Sorry – opens circa end March». То есть извиняются за то, что заведение открывается не раньше конца марта. Через дорогу находятся три ярко раскрашенных тибетских молитвенных колеса в виде металлических бочек, установленных таким образом, чтобы их можно было вращать во время исполнения молитвы, а также развешана гирлянда молельных флагов – синих, белых, красных, зеленых и желтых, оживляющих деревья все еще зимних серых оттенков. «Дорогие гости, – читаем воззвание, – проявите заботу о себе и ваших детях при входе на территорию данного молельного сооружения. Мы не можем отвечать за вашу сохранность! Мы желаем счастья всем разумным существам. Спасибо вам за то, что посетили нас»⁸. Дорога выходит на горный хребет, с которого просматривается плотина и электростанция в Грайфенштайне в виде бетонной стены поперек реки. И это – только одна из сорока девяти плотин, перегораживающих Дунай на территории Австрии.

Август (р. 623 г. до н. э., римский император с 27 г. до н. э. до 14 г. н. э.) числится первым римским императором, пославшим солдат через Дунай в соответствии со своим планом расширения Римской империи до реки Эльбы[64]. Когда оказалось, что замахнулся он слишком далеко, Дунай превратился в естественный рубеж обороны. На противоположном берегу периодически сосредоточивались враждебные Риму племена, и на Дунае разворачивались боевые действия. Благодарные археологи все еще собирают богатый свой урожай, а римские крепости на всем протяжении Дуная в Австрии заменили несколько превосходных музеев⁹.

На берегу Дуная в Тульне высится статуя императора Марка Аврелия (р. в 121 г., правил в 161–180 гг.) верхом на коне. В ранние годы его правления Дунай на севере пересекли германцы-лангобарды, а дальше на юге – иранцы-сарматы, готовившие нападение на Римскую империю. Римские воины, многие ветераны которых прошли закалку в войнах с Парфянской империей, успешно отразили натиск и отогнали за реку. Такое положение в основном сохранялось до тех пор, пока спустя двести лет римляне, в конечном счете, не отступили под ударами варваров. Племена по ту сторону Дуная то воевали с римлянами, то заключали с ними мирные соглашения, а римляне приглашали отряды племен с их оружием в ряды своего собственного войска¹⁰. Вождь маркоманов Балломар заключил с римлянами временное перемирие и выступил в качестве посредника между империей и другими племенами. Но в конце 160-х годов Римская империя опасно ослабела из-за эпидемии чумы, которую принесли с собой римские солдаты, вернувшиеся из похода в Персию (Парфию). Увидев свой шанс, вожди маркоманов и других германских племен, живших в это время в Богемии, объединились для проведения очередного штурма римских рубежей. На борьбу с германцами Марк Аврелий потратил практически все последние тринадцать лет своего правления. На своем коне на берегу Дуная в Тульне Аврелий выглядит более уверенным в своей победе, чем на бюсте, найденном в Дунасекчё в Венгрии. Хотя, быть может, древнего автора скульптуры в виде бюста больше интересовал император-философ, а монумент на коне изваял тот, кто видел в нем закаленного войной командующего императорской армией. Где-то в 170 году Балломар возглавил огромное войско германцев, переправил его через Дунай, при Карнунтуме (рядом с современным Хайнбургом) нанес поражение римской армии численностью 20 тысяч человек и пошел дальше на город Аквилея, находившийся около адриатического побережья в Северной Италии. Марк Аврелий собственной персоной выступил впереди перешедшего в контрнаступление своего войска. Германцев под Аквилеей разбили, на севере Италии образовали новое командование, а римскую флотилию на Дунае усилили новыми кораблями. К 171 году маркоманов удалось отбросить назад за Дунай, Марк Аврелию к прочим его регалиям добавили титул Германский, а в ознаменование победы в 172 году чеканили монеты с надписью «Germanica capta» – «покоривший германцев». Прогнав маркоманов на более безопасное расстояние, император двинул легион «Италика» (Legio II Italica) вверх по Дунаю, сначала он его поставил гарнизоном в Альбинге (Кремсе), а потом в Лауриакуме (Энсе). История этого периода выстраивается в череду непрерывных попыток племен, обитавших на северном берегу, испытать прочность обороны римлян на южном берегу Дуная. Летом 173 года квады начали наступление через реку с территории современной Словакии. XII Молниеносный легион попал в засаду, устроенную превосходящими силами квадов, и оказался на грани полного разгрома, когда внезапный ливень вернул утраченное было мужество римским воинам, у которых закончились запасы питьевой воды. В то же время, как сказано в двух документах, составленных современниками тех событий, молния ударила квадов. По свидетельству Тертуллиана, «чудесный дождь» пролился благодаря искренним молитвам солдат-христиан, находившихся в рядах римского легиона; согласно другому свидетельству, принадлежащему Диону Кассию, благодаря молитвам египетского колдуна богу Меркурию¹¹. Данный исторический сюжет служит наглядным доказательством постепенного утверждения христианства в римской армии, случившегося в силу регулярного перемещения римских солдат между границами различных областей империи на Востоке и Западе. Купцы и войска к тому же несли с собой новых богов и различные образцы культов. В музее города Тульна находится прекрасный мраморный барельеф с изображением Митры (бог Солнца, договора, согласия, один из главных индоиранских богов), пронзающего копьем ритуального быка, а в это время скорпион нападает на мошонку быка. В верхней части фрески изображены факельщики Митры – Като и Катопата, а в нижней – солнечное и лунное сияние. Римляне тщательно следили за тем, чтобы изваяния богов покоренных ими племен оставались на своих местах, зато старались как можно скорее придать им свой смысл и переодеть в римские туники. Римского бога войны Марса признали своим представители племени латобригов как Марса Латобригов; кельтскую богиню плодородия Эпону и племенную богиню Норею увидели в Минерве или, возможно, в Фортуне. Многие первые христианские мученики вышли из рядов римских легионов. Единственного известного христианского мученика римской провинции Норик назвали Святым Флорианом, которого замучили, а потом бросили в реку Энс около ее слияния с Дунаем в Кремсе 4 мая 304 года¹². Если бы несчастный Флориан прожил всего на несколько лет больше, ему, возможно, повезло дожить до решения в 313 году Константина I (император в 306–337 гг.) терпимо относиться к христианству. Христиане помогли смягчить удары, которые били градом в V веке в течение последних лет империи, когда она отступала под возобновленными нападениями племен варваров. Самым успешным среди гуннских вождей считается Аттила. Он правил с 438 года до самой смерти в 453 году якобы от кровотечения в носоглотке во сне на брачном ложе с новой женой по имени Илдико. В момент ее максимальной протяженности его империя простиралась до самого Рейна¹³. Если ориентироваться на венгерского писателя Михая Хоппаля, Аттилу похоронили в трех гробах, одном золотом, одном серебряном и одном железном. Так предсказал шаман, что вождя следует похоронить «в луче солнечного света, в луче лунного света и в мертвом мраке ночи»¹⁴. Легенда гласит, что могилу ему вырыли в месте, где реку Тису повернули в новое русло. Потом, чтобы скрыть место его захоронения, над его могилой несколько раз прогнали табун лошадей. Реку затем вернули в прежнее русло. Всех участников похорон умертвили. Михай Хоппаль прослеживает эту легенду на протяжении всей венгерской истории вплоть до наших дней. Когда поэт и молодой предводитель войны 1848–1849 годов за независимость от австрийцев Шандор Петёфи сложил голову на поле битвы[65], его могилу тоже сровняли с землей копытами лошадей. Командующий спросил, кто из гусар запомнил, где находится могила. Двоих признавшихся в том, что они могут определить то место, тут же расстреляли. В июне 1958 года премьер-министра Имре Надя казнили по распоряжению венгерского марионеточного правительства Яноша Кадара, поставленного властями Советского Союза после того, как силами Красной армии был подавлен венгерский мятеж. Имре похоронили лицом вниз, обернутым в рубероид на участке номер 301 кладбища Ракошкерестур в предместьях Будапешта. Его могилу и могилы тех, кого казнили после подавления мятежа, затоптали конные сотрудники полиции. Родственники подкупили работников кладбища, чтобы те сказали им, кого и где они похоронили, и в 1989 году тела мучеников выкопали, чтобы опять похоронить с полагающимися почестями.

Северин, имя которого означает «человек с севера», первоначально считался отшельником, и его приход в этот район приблизительно совпал по времени с кончиной Аттилы. К тому периоду малые и средние города вдоль Дуная постоянно подвергались набегам со стороны племен варваров. Северин спешно прошел между ними, собрав пожертвования в виде еды и одежды за счет добрых людей, внутрь страны, чтобы передать их гарнизонам римских застав, таким как в Комагене (ныне Тульн). Он установил добрые отношения с племенными вождями – все ради беспрепятственного выполнения своей благотворительной деятельности. Северин умер в 482 году, и, когда римский гарнизон в 488 году все-таки ушел, чтобы больше не возвращаться, его воины взяли останки своего благодетеля с собой¹⁵. Упокоение свое он нашел во Фраттамаджоре к северу от Неаполя. Он бы по достоинству оценил надпись, взятую из Книги VI «Размышлений» Марка Аврелия, на постаменте его статуи: «Жизнь коротка, и дает она единственный плод: благие намерения и общественно-полезные поступки».

С речного фронта в Тульне доносится мощный запах соснового бора, однако никаких сосен здесь не наблюдается. Идя на запах, на лужайках находим цветочные клумбы, щедро обложенные сосновой корой толстым слоем по периметру прилежными садовниками. Статуя художника Эгона Шиле, родившегося в Тульне в 1890 году, украшает фасад музея, посвященного его творчеству. Кончики пальцев его изваяния едва касаются друг друга. Автор этой скульптуры изобразил его задумавшимся, где-то бесшабашно молодым человеком, вспоминающим свои изображения молодых нагих девушек и время, проведенное в тюрьме по пустым наветам, будто бы он приложил те же самые руки к их телам. Сегодня молодые девушки Тульна проходят мимо статуи в джинсах и кроссовках, уделяя больше внимания мобильным телефонам в своих руках, чем бронзовому изготовителю якобы порнографии. Они пересекают плавающую на Дунае сцену, пришвартованную у самого берега на лето для выступлений рок-групп и театральных трупп, и минуют последнюю каменную римскую башню, которая когда-то была стражем западных ворот их города. В Средние века ее использовали под арсенал для хранения оружия и пороха, а в XIX веке под склад поваренной соли. Местные жители все еще знают ее как Соляную башню, и никто не называет ее Римской или Пороховой. Сияя на солнце, вниз по течению проходит зарегистрированная в Голландии баржа «Регенбоог» («Радуга»). Дунай сегодня выглядит синим, каким бывает редко.

В Цвентендорфе стоит сделать короткую остановку, чтобы осмотреть атомную электростанцию, которую австрийцы построили, а потом, когда пришло время сдавать ее в эксплуатацию, остановили из-за яростных протестов общественности¹⁶. Снаружи развевается два белых флага, как будто их вывесили сторонники ядерной энергетики в знак своей капитуляции. Все выглядит чисто и опрятно, притом что ни одного автомобиля в поле зрения не попадает, здание АЭС выглядит как масштабная детская модель. На единственной дымоходной трубе вокруг ее вершины нанесены красная, белая и еще одна красная полосы цветов австрийского флага. Птицы сидят вдоль обвязки труб, по которым предполагалось подавать пар. Мимо проходит длинный товарный поезд, доставляющий зерно в город.

На некоторое время отъезжаем в сторону от Дуная, чтобы исследовать холмы, опускающиеся к реке, поворачиваем под острым углом и вдруг останавливаемся при виде единственной колонны с земным шаром на вершине. «С 15 апреля по 8 мая 1945 года, – читаем надпись, – здесь проходила линия фронта между немецкими и советскими войсками. В этом месте 8 мая 1945 года закончилась Вторая мировая война. Здесь погибли 28 немецких солдат и 11 мирных жителей». Разве они не могли просто сложить свое оружие? Неужели они не знали, что война была уже проиграна? Что заставляет мужчин сопротивляться до самого конца? На обочине дороги стоит небольшая башня, всем своим видом напоминающая минарет, но с непропорциональной, как шляпа эльфа, черепичной крышей, увенчанной крестом. Виноградные лозы недавно обрезаны, и ранняя весна раскрасила долину коричневыми, серыми оттенками и охрой. Мраморный шар на вершине колонны украшен надписью готическим шрифтом, складывающимся в слова Freiheit in Frieden – «Свобода в Мире». С такой истиной нет смысла спорить. «Австрийская ассоциация товарищей желает вам приятного отдыха», – гласит надпись таблички на скамье рядом с монументом.

В Штайнан-дер-Донау находится еще один военный мемориал. Если от римлян нас отделяют века, то после пожарища Второй мировой войны прошло совсем немного времени, и здесь все еще сохраняется военный пейзаж. Крутая лестница от реки ведет к церкви, всецело посвященной жертвам обеих мировых войн. «Слезы Родины и Милосердие Бога да прольются на наших товарищей из Нижней Австрии, павших в Сталинграде в 1942–1943 годах». В миноритской церкви Штайна на обозрение выставлена другая композиция, а не ритуальные цветы и кресты христианского поминовения. На девяти квадратных стальных пластинах на полу боковой капеллы в аркадах под готическими окнами, выгнутыми в молитве, на магнитах закреплены шестнадцать громкоговорителей. Звуковая установка Ганса Питера Куна «Из самых глубин» подвешена над басовыми динамиками, и выглядит она как крупная галогенная лампа промышленного размера¹⁷. Производимый ими звук по глубине частоты практически не воспринимается человеческим ухом. Поэтому посетитель музея скорее видит, чем слышит колебание мембран динамиков, напоминающих кожу барабанов. «При включении и выключении аппаратуры можно распознать на слух тихое звучание, но в принципе установка считается беззвучной. В силу того, что каждая из мембран вибрирует самостоятельно и спонтанно, возникает впечатление странного, независимо существующего явления». Эту миноритскую церковь построили в XIII веке, и посвятили ее Святому Ульриху. Когда сам монастырь в 1790-х годах закрыли, церковь приспособили под хранение табака, считавшегося таким же ценным даром, как кофе, который турки впервые привезли вверх по Дунаю. С 2004 года эту церковь использовали для проведения выставок и концертов. Вечером в день нашего приезда дается концерт эфиопской арфистки Алему Ага и хора храма Святого Яреда, приуроченный к мероприятиям в честь Лика Божьего¹⁸. Резонирующая тишина экспоната Ганса Питера Куна очищает рассудок для восприятия низких звуков бегуены – высокой эфиопской арфы, на которой царь Давид играл в Ветхом Завете, когда устал от танцев. Голоса хора сливаются среди опор этого древнего храма, а струны арфы добавляют ему свой собственный оттенок. «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их… Они не должны повредить или разрушить совсем мою Священную Гору». В программке концерта напечатана цитата из псалма номер 31: «Ты покров мой: Ты охраняешь меня от скорби, окружаешь меня радостями избавления».

После концерта в ресторане «Сальтхаус» на площади Миноритов угощаемся супом из дикого чеснока – медвежьего лука, как его называют на немецком и венгерском языке, – приправленного сметаной. Через низенькое оконце, выходящее на мощеную улицу, взгляд падает на широкоплечих парней в белых передниках, освещенных теплыми оранжевыми лучами, закатывающих рукава, чтобы приступить к работе над выпечкой завтрашних караваев. Провести ночь предложили комнате под выступающим карнизом замка, связанного с именем английского короля Ричарда I Львиное Сердце в Дюрнштайне. Ранним утром путь лежит по крутой тропе, ведущей к крепости. Двое мужчин уже заняты работой по восстановлению каменной террасы, предотвращающей сползание драгоценной почвы вниз по крутому склону. На одном из них надета толстовка с изображением орла. Ниже от места подъема по тропе в садах начинается самый первый цвет абрикоса. Здесь простирается австрийская область долины Вахау, обязанной своим названием стражам, которые предупреждали о вторжении врага, но известность и славу ей принес темно-оранжевой цвет ее абрикосов. Для нового урожая еще рановато, но прошлогодние фрукты с гордостью выставлены на прилавках каждого магазина и ларька вдоль небольшой мощеной улицы Дюрнштайна. Оранжевый – цвет буржуазии, которого якобы боятся больше всего. И здесь мы находимся в Австрии среднего класса, где абрикосы раскрашивают долины своими фантастическими оттенками оранжевого цвета.

Ричарда I Львиное Сердце держал в заключении в тюрьме замка Дюрнштайна в течение четырех месяцев зимой 1192 года герцог Леопольд V Баварский, с которым он отправился в 3-й крестовый поход. Несмотря на то что английский король захватил Акру (совместно с французским королем Филиппом II Августом) и другие прибрежные города, Ричард не смог взять Иерусалим, считавшийся главной целью их крестового похода[66]. Египетский султан Саладин (Салахад-Дин) великодушно позволил христианским солдатам без оружия перед уходом восвояси войти в Иерусалим для совершения молитвы, но гордый Ричард присоединиться к ним отказался. Как Вена для Сулеймана, так Иерусалим для английского короля оказался недостижимо далеким городом. Ричард отправился назад из Святой земли в августе 1192 года в сторону Англии, с нетерпением ожидая встречи с домом, но его схватил Леопольд, потребовавший за освобождение огромный выкуп¹⁹. Черепичные крыши деревни ниже в утреннем свете зари выглядят оранжевыми – как темные, отполированные оранжевые абрикосы, которые уже долго варились и начали набирать цвет тяжелого железного котла, предназначенного для приготовления варенья. Прямо из Дуная поднимаются горы Вахау, деревни в тумане этой долины еще не отряхнулись ото сна. Звонница монастырского храма, украшенная циферблатом с латинскими цифрами и четырьмя ангелами, озабоченными благополучием проплывающих мимо матросов, выкрашена в белый и синий цвет. На верхушке толпятся херувимчики в стиле барокко, вооруженные копьями, луками и стрелами. Золотой крест сверху снабжен флюгером в виде петушка. Тропа вьется вверх к развалинам замка на вершине скалы, и на английском языке существует сатирическое описание персонажей повести о Ричарде I Львиное Сердце. Сохранилось даже стихотворение, якобы сочиненное самим королем:

Рассказ о том, как Ричарда разыскали заинтересованные в его судьбе люди, тоже нашел своих слушателей. Бард Блондель бродил по Дунаю, распевая любимую балладу Ричарда. Когда он дошел до Дюрнштайна и начал декламировать вирши «Никакая нимфа не сможет ранить мое сердце, когда свою симпатию она разделяет с другими и одаривает своей улыбкой всех подряд…», он услышал голос Ричарда, продолжившего текст из своей темницы: «Предпочел бы я ненависть переносить, чем любовь с другими разделять»²⁰.

Эта крепость досталась завоевателю только однажды за всю ее долгую историю – шведам в конце Тридцатилетней войны в 1645 году. В ту войну Дунайскую долину и Чехию отдали на милость засухе и эпидемии. Так же как из-за соперничества между Габсбургами и Османской империей Венгрия сначала превратилась в поле битвы, а потом в пустошь, по причине многочисленных споров между дворами Бурбонов и Габсбургов осталась в развалинах вся Центральная Европа. Замок в Дюрнштайне больше не восстанавливался, хотя в 1660-х годах его на какое-то время укрепили, чтобы заткнуть брешь в сохранившейся цепи оборонительных сооружений христианской Европы на тот случай, если османам удастся захватить Вену.

С верхней точки этой цитадели видно альпинистов с веревками, карабкающихся на утес. Замок находится на высоте 324 метра над уровнем моря. Итак, преодолев две тысячи километров, нам удалось подняться на такую малость? Голландская баржа с тремя автомобилями на корме тяжело проходит мимо под нами. Это – приписанная к Веркендаму «Иоганна-М». Потом показывается круизное судно «Легенда викингов» с пустыми палубами, а пассажиров видно просто через иллюминаторы, расположенные ниже.

Напротив Дюрнштайна вокруг своих садков для рыбы возится Иосиф Фишер. Этот крупный, веселый малый как главным делом занимался своим виноградником, пока ради развлечения не начал разводить рыбу. Теперь его сын принял от отца эстафету виноделия, чтобы Иосиф мог сосредоточиться на лососе. Дунайский лосось (хукен) считается самой ценной рыбой на Дунае вверх по течению от Вены и одной из самых редких. В хозяйстве Иосифа насчитывается по крайней мере десять тысяч особей. Его предприятие числится самым успешным проектом по разведению лосося в Австрии, и мы приехали в день ежегодного оплодотворения икры. Сначала он сливает воду из водоема, где медленно, как будто в предвосхищении неизбежного, плавает самая большая самка лосося длиной почти два метра[67]. Тогда он подхватывает ее с помощью большого листа и несет нежно в руках к зеленой ванне. Там в воду подмешан специальный химический состав, чтобы ввести ее в сонливое состояние. Затем он осторожно проводит руками вдоль всей длины ее тела, чтобы выдавить икру, которая, он знает, созрела в рыбе. Подготовительный период он специально сократил. В этом году ради эксперимента Иосиф пропустил несколько важных этапов. Наш экспериментатор терпит неудачу. Икра не выходит. Иосиф слишком забежал вперед. «У меня здесь развелось достаточно, даже более чем достаточно лосося», – успокаивает себя он, относя лосося обратно к водоему, который снова медленно наполняет водой.

Рыбы содержатся в садках по возрасту – самой молодой исполнился год, в другом садке содержатся трехлетки, в третьем лосось пяти лет. Емкости снабжены окошками, чтобы можно было наблюдать за рыбой, проплывающей мимо, и чувствовать себя зрителем в опере. Десять лет прошло, признается Иосиф, с тех пор, как он в последний раз отведал лосося. Заставить себя снова питаться своей рыбой он не может; так Иосиф полюбил этих питомцев. Каждый год он выпускает в Дунай несколько сотен, иногда несколько тысяч мальков выращенной рыбы. Пока он работает, мы потягиваем сначала его белые вина, потом розовые. Если бы герцог Леопольд V Добродетельный обращался с Ричардом I Львиное Сердце, как Иосиф со своими гостями, король Англии, возможно, даже не захотел бы возвращаться в свой пивной, ветреный Альбион.

Герман Мидлер промышляет ловлей рыбы на левом берегу Дуная. Его дом невозможно миновать, ведь в своем саду он построил макет красного маяка. «По моему маяку я могу найти свой дом, когда прихожу поздно!» – шутит он. А шутит он много. Маяк окружен большими, полированными валунами, которые он притащил с Дуная. «Моя жена жалуется на то, что я сюда натаскал столько камней, что не осталось места для цветов… Я живу рядом с Дунаем на протяжении пятидесяти семи лет, а рыбой промышляю только лишь последние семь. В детстве мы все свое время проводили у воды. В те дни можно было сказать своим родителям: „Спущусь-ка я за рыбкой“, и приносили домой улов. Больше так уже не скажешь, хотя я лучше овладел ремеслом ловли рыбы на удочку, чем владел им тогда, и снасти у меня теперь получше. Поймать единственную рыбку в этой большой реке стало настоящим достижением». Он одобряет работу экологов и местных советов Вахау по восстановлению спрямленных изгибов его реки. Одно предприятие завершено в Россац-Арнсдорфе, расположенном рядом с питомником по разведению лосося Иосифа Фишера. Новое находится в стадии реализации в Гримзинге чуть выше по течению.

Ханнес Зеехофер ведет нас по каменистой тропе мимо бульдозеров, занятых на расчистке, а не на закапывании старицы реки. Эту площадку можно назвать скорее восстановительной, строительной. Как и в Орте (Ортан-дер-Донау), что не доезжая Вены, с местными землевладельцами заключили строгое соглашение по поводу того, чтобы предоставить Дунаю немного больше свободы на благо рыбы и дикой природы. Граф Шёнбюэль-ан-дер-Донау, который живет в замке напротив и владеет землей, настоял на том, что на случай подтопления его острова ему нужен мост для поездок на него хотя бы при низкой воде. Возведение этого объекта наполовину уже закончено, и воды Дуная хлынули в протоку, в которой их не было на протяжении ста лет. В течение шести недель после повторного открытия тока здесь в воде отмечены почти сорок видов рыбы, включая карпа и подуста, которыми питается лосось. Дунайский лосось входит в реку из притоков, но потребуется восстановление более продолжительного маршрута его миграции вверх по реке для устойчивости крупной популяции этого лосося в бассейне Дуная²¹. Работа уже практически завершена на другом изгибе, находящемся несколько выше по реке от первого поворота. «Когда построили большую плотину гидроэлектростанции выше по реке у города Мельк, уровень Дуная поднялся на два метра, и в эту протоку его вода перестала поступать. Ивы засохли, и на их месте выросли другие деревья пород твердой древесины – бук и ясень».

Останавливаемся, чтобы посмотреть на черный тополь. Но он совсем не такой раскидистый, как тот, что мы посетили в гостях у Георга Франка в Орте, но не меньший по росту и своенравности на вид. В Вахау их осталось всего-то штук сорок или пятьдесят. Биологи обнаружили под его корой редкого красного жука, которого долгое время в этой части Австрии считали вымершим. На середине реки, между островом и замком Шёнбюэль-ан-дер-Донау, из воды высовываются две скалы, известные сентиментальным местным жителям как Корова и ее Теленок. Они отравили жизнь капитанам многих судов – особенно тех, что шли вверх по течению.

Здесь находится самый узкий участок Дуная на всем его протяжении в долине Вахау. Во время абсолютного полноводья в начале лета глубина Дуная на этом участке может достигать десяти метров. В засушливые периоды глубина реки может сокращаться всего лишь до полутора метров, и тогда крупные суда здесь не появляются на протяжении нескольких недель. «Между плотинами здесь у нас остается только тридцать пять километров проточной воды, – говорит Ханнес. – Следующая электростанция находится дальше на двадцать километров, но ее водохранилище простирается по крайней мере на двадцать километров вверх по течению. Рыбе нужны укромные места, такие как новая извилина, которую мы восстанавливаем, в которой создаются условия для нереста. Одна из главных бед для рыбы в основном потоке – суда, особенно круизные лайнеры, отличающиеся повышенной скоростью. Их носовая волна смывает всю икру, что рыбам удалось отметать вдоль каменистых берегов». К созданию благоприятной среды обитания, подходящей для нерестилищ, ведут два пути: открытие проток и насыпка на берега гравия за пределами главного судоходного фарватера, чтобы у рыбы появились защищенные от внешнего вмешательства пространства. Он показывает на кучи гравия, доставаемого драгой с судоходного фарватера, а потом аккуратно выгружаемого ближе к берегам. Они выглядят неловкими кучами, но следующий паводок их подровняет. Экологическую их ценность трудно переоценить. Мало того, что рыба может метать здесь икру, но еще и птицы, такие как малая крачка, любят откладывать яйца в гравии.

Аббатство в Мельке высится у места впадения реки Мельк в Дунай контрастно оранжево-белым сооружением, как абрикосовый полосатый пломбир. Из самого просторного внутреннего двора вырастают зеленый купол и звонницы-близнецы барочной церкви Святого Петра.

В 1012 году ирландского паломника Коломана – по другим сведениям, он был шотландец – на пути к Святой земле схватили местные жители, которые приняли его за лазутчика. И поскольку этот несчастный человек не мог изъясняться ни на одном понятном им языке, они повесили его на засохшей бузине. К удивлению местных истязателей, его тело не подверглось естественному разложению. Полтора года после смерти Коломана, согласно летописи Матфея Мериана-старшего, некий Румальд (Rumaldos) откромсал кусок его плоти в надежде на излечение с его помощью своего больного сына. Когда он сделал надрез, из раны на трупе потекла живая кровь, а мертвое дерево покрылось свежими листьями, что послужило окончательным доказательством свершившегося чуда. Даже хворый сын Румальда почувствовал себя лучше. Тело Коломана сняли с виселицы и с полагающимися почестями похоронили в храме соседнего города Штоккерау. А когда на следующий год Дунай вышел из берегов и затопил всю сельскую местность, паводковые воды даже близко не подошли к этому конкретному храму. Бренные останки несчастного Коломана к конечном счете повторно предали земле в храме Святого Петра города Мельк, когда бенедиктинцы на вершине крутого утеса у впадения реки Мельк в Дунай основали свой монастырь. В этом монастыре к тому же хранится щепка от креста, на котором распяли Христа, и копье, принадлежавшее мученику Маврикию. Своим богатством обитатели этого монастыря во многом обязаны роду Бабенбергов, который в течение многих веков владел им и который числится одной из первых правящих династий Австрии. Не стоит в этом смысле забывать о частых посещениях монастыря представителями аристократии, которые никогда не платили за проживание, зато вместо платы за постой привозили щедрые дары. Кое-кто из девятисот учеников, которые посещают монастырскую школу, каждый день переправляется через Дунай на пароме. Проходим по просторным коридорам с барочными фресками на потолках, где дамы раскрыли окна, чтобы их помыть. В знаменитой монастырской библиотеке хранятся книги на пятнадцати языках, даже английский словарь языка индейцев навахо, а также два огромных глобуса работы известного венецианского астролога Винченцо Коронелли: один – Земли и второй – небесного свода²².

Изготовив их в 1693 году, он изобразил сорок восемь «созвездий», определенных Птолемеем, и дополнил их новыми, увиденными в Южном полушарии европейскими мореплавателями. Древнегреческая версия включала созвездие Арго, названное в честь судна Ясона. Если исходить из правдоподобности мифологической повести, аргонавты должны были приплыть мимо этого самого места за тысячи лет до того, как на холме построили этот монастырь. Все созвездия на глобусе изображены вогнутыми, а не выпуклыми. Возникало непреодолимое желание осторожно провернуть этот глобус, но пришлось довольствоваться одним только видом созвездия Водолея, перемещающего свое гигантское тело, одетое в шкуру, по небосклону.

Свершившееся ближе к нашим дням чудо связано с громадной плотиной гидроэлектростанции, которая перекрывает Дунай чуть выше по течению от города. Стремительный поток – на старославянском языке слово «мельк» фактически означает «медленно текущая река» – попадает в протоку между лесами на левом берегу реки, предусмотрительно проложенный, чтобы рыба могла беспрепятственно подниматься вверх по течению. Смысл существования этих проток состоял в том, чтобы течение Дуная замедлялось, и тогда рыба получала бы возможность добраться до традиционных нерестилищ. Регулярным контролем удалось подтвердить, что рыба в эти протоки идет. Уровень воды до плотины на десять метров выше, чем после нее, таким образом, создатели проекта должны был учитывать такой перепад высот. Точно такой же канал прокладывается у следующей плотины у городка Ибсе-ан-дер-Донау, но строительные работы замедлились из-за скал на обоих берегах реки. Если у каждой австрийской плотины оборудуют соответствующие обходы для рыбы, лосось сможет снова мигрировать на большие расстояния вверх по реке. А Иосиф Фишер тогда с легкой душой вернется к своим виноградникам.

В городе Грайн, находящемся на левом, северном берегу Дуная, перед продолжением пути вверх по реке через коварный отрезок реки суда соединяются буксиром, а на борт приглашают лоцманов. У гостиницы Отелем, выходящей фасадом на реку, спрашиваем у моющей окна женщины путь до замка, и по ее акценту заметно, что она не местная. Она говорит, что родилась в Чечне, которую пришлось покинуть с мужем и маленьким ребенком, и здесь им недавно предоставлено убежище. Не расскажет ли она о своей тяжкой судьбе? Она не может решиться и спрашивает разрешения у своего мужа. Он отвечает, что ни в коем случае! Говорит вежливо, но непреклонно. Хотя у них здесь чуть выше в долине живет еще одна чеченская семья. Возможно, там можно будет найти откровенного собеседника.

Следуем в указанном направлении и видим двор, завешанный одеждой на гвоздях и полный детей – из Сомали и Афганистана. Чеченцы живут наверху, куда ведет лестница. Седе Ацаевой восемнадцать лет, и она безупречно владеет немецким языком. Она занимает две комнаты с отцом Умаром, матерью Хавой, двумя младшими братьями и сестрой. Они бежали из Грозного, говорит она, в 2004 году от ужасов войны[68]. Они добрались до Польши наземным транспортом через Россию и Белоруссию, провели десять недель в лагере беженцев, а затем решили двигаться дальше – пешком. Они с рюкзаками вошли на территорию Германии – ее мать была беременна Адамом. Седе шел одиннадцатый год, ее брату Джохару исполнилось шесть лет, и ее сестре Раяне – четыре. В два часа ночи они переправлялись через реку, вода в которой доходила их отцу до груди, и он перенес своих детей по одному на плечах. Потом они шли через лес и, в конечном счете, добрались до Австрии. «Мой муж прекрасно держит направление движения», – гордо говорит Хава. «Ребенком я училась в школе в Грозном, – рассказывает она, – и немецкий язык нам преподавали один раз в неделю. Поэтому, когда мы решили покинуть Чечню, я предложила отправиться либо в Германию, либо в Австрию». Хава уже сдала экзамен на знание немецкого языка и начала ходить на курсы его совершенствования. Седа учится на первом курсе школы бизнеса и хочет поступить на работу в банк. Остальные дети посещают среднюю школу в Грайне. Эта семья из шести человек живет на 720 евро в месяц, а также пользуется помощью своих австрийских друзей. «Мне с трудом верится, какими добрыми к нам могут быть люди… Они так много нам помогают!» – говорит Хава. Но их существование надежным никак не назовешь. Бумажная волокита продолжалась семь лет, а после этого их заявку на право остаться в Австрии все равно отклонили. И все складывается так, что им придется уехать в другую страну. «Но как нам возвращаться в Чечню? Наш дом разрушили, и мои дети не говорят по-русски – они даже не знают русский алфавит!»

В течение двух месяцев после нашей встречи они ждут ответ на свою апелляцию. При всей неуверенности в завтрашнем дне, жизнь для чеченцев, даже около этой идиллической реки, легкой не назовешь. «Три месяца назад моя сестра прислала мне текстовое сообщение о том, что умер наш отец. Я не видел его в течение восьми лет с тех пор, так как мы отправились в бега. На душе было очень тяжко. Я сошла на берег Дуная, чтобы от души поплакать. Через некоторое время эта река успокоила мою печаль. После этого на сердце стало как-то легче». Каждый вечер всей семьей они ходят погулять вдоль реки. Ради развлечения они иногда всходят на паром, чтобы прокатиться на противоположный берег и обратно. Она мечтает работать воспитательницей в детском саду или сиделкой в доме для престарелых. Умар, в Грозном служивший милиционером, говорит она, мог бы работать на стройке, но ему разрешат работать только после получения соответствующих документов. «Мне бы хотелось заботиться о людях, – говорит Хава, – ведь мне самой столько пришлось пережить! Я знаю, в какой большой помощи нуждаются люди в своей жизни».

Раним утром в шесть часов в Оттенсхайме первым признаком жизни на старом кабельном пароме появляется тонкий столб дыма из дымохода, когда церковные колокола звонят через реку. Тогда же возникает движение на мостике судна.

Капитан Герман Шпаннрафт говорит на стильном, чуть ли не аристократическом английском языке, и этот мужчина любит свою работу, заключающуюся в том, чтобы гонять свой паром туда и обратно через Дунай. Он занимается этим уже в течение двенадцати лет. Кабельный паром обслуживает Оттенсхайм с 1871 года, и первая его модель прослужила верой и правдой девяносто один год до 1962 года. Его «новую» модель построили на верфях в соседнем Линце, и в эксплуатации она находится с 1963 года. Силовой установкой его не снабдили, так как для движения парома используется сила течения воды в обоих направлениях. «Не абсолютно при любых погодных условиях – но почти при всех, – говорит капитан, пыхтя вновь набитой табаком трубой и поворачивая ловкими руками огромное полированное рулевое колесо. – Выбор приема управления паромом зависит от высоты воды – чем выше поток, тем быстрее ход парома, но при низкой воде проблем меньше…» В редких случаях, когда силы воды в Дунае не хватает, на пароме включается маленький бортовой мотор мощностью девяносто лошадиных сил, чтобы толкать паром последний участок переправы вправо к берегу у Вильхеринга. Течение на стороне Вильхеринга мощнее, и из-за этого могут возникнуть осложнения, если подует западный ветер. Раз или два, когда мощности бортового мотора не хватало, паром выносило на берег. Тогда паром приходилось стягивать на открытую воду с помощью другого судна, хотя никаких поломок на нем не возникало.

Переправа воскресным утром через Дунай со всего лишь парочкой автомобилей и велосипедистами на борту проходит практически в полной тишине. Чтобы услышать хоть какие-то звуки, опускаем окно на мостике. Доносится только лишь отдаленный воскресный перезвон церковных колоколов и плеск воды о стальной корпус. «Раньше в дни, когда между Линцем и Кремсом не было ни одного моста, здесь ходило больше кабельных паромов данного типа. Теперь осталось всего лишь четыре: в Оттенсхайме, Шпице, Вейсенбурге и Корнойбурге». Каждый паром весит 90 тонн, и он может перевозить двенадцать автомобилей стандартных габаритов. Сейчас все выглядит спокойным, говорит он, но в напряженный рабочий день они едва успевают перевозить всех желающих, так как водители пытаются избежать утреннего столпотворения часа пик на пути в Линц или обратно, а еще школьники создают очереди, чтобы добраться до школы и назад домой. «Очень редко, но все-таки нам приходится признавать, что природа – вода и ветер – сильнее техники и капитана с его знаниями. Вот тогда мы должны на некоторое время останавливать паромную переправу», – сообщает шкипер. Он правит судном, а в это время его помощник Рефик следит за пассажирами, привязывает паром и руководит спуском с парома на берег автомобилей и пассажиров, а также подъемом их на борт. Рефик – высокий мужчина с крупными руками и мимическими морщинками от смеха вокруг глаз. В начале боснийской войны он был солдатом на стороне боснийских мусульман, а в октябре 1992 года стал беженцем и осел в Австрии. «Мы должны думать о лучшей жизни и теперь просто посмотреть вперед, а не назад, – размышляет вслух он. – Моя работа кажется мне очень мирной и красивой. Паромщик – лучшая работа в мире!»

В поле зрения попадает маленький сине-желтый боснийский флаг на мосту и медный чайник для заваривания турецкого кофе, стоящего рядом с поленницей дров, – тут же оказывается источник дыма, наблюдавшегося рано утром из трубы. Благодаря присутствию здесь Рефика и его родственников Оттенсхайм и Винач (Vinac), расположенный рядом с городком Яйце в Центральной Боснии, откуда они родом, стали городами-побратимами, а их жители часто гостят друг у друга. Сам Герман как раз вернулся из поездки туда.

К этому времени мы переправились обратно на берег, где расположен Оттенсхайм, и частый путешественник Юлия выходит на мостик, чтобы первой увидеть своих старых друзей. Раньше она каждый день переправлялась на противоположный берег для посещения гимназии. Сегодня она переправлялась ради дополнительного занятия по математике. «Среди регулярных пассажиров у нас появляется очень много друзей», – сообщает капитан. Довольно расторопная женщина с четырьмя маленькими девочками поднимаются на борт парома, и ее дочери воскресных платьях начинают радостно бегать по палубе. Капитан дает судовой гудок на отплытие, и Рефик становится на палубе рядом с Юлией, машущей на прощание друзьям.