Против наших ожиданий ветер с закатом не утих. Он вроде бы стал сильнее во мраке, тряс ивы, как солому, ревел над головой. Иногда раздавался странный звук, словно стреляли из винтовки, и особенно сильный порыв ударял по острову. Мне казалось, что такие звуки издает Земля, двигаясь сквозь космос.

Спина заживает долго. Мечту совершить поездку на велосипеде до самого Донауэшингена приходится оставить. Все мужчины в нашей больничной палате получили повреждения спины, и находятся они в намного худшем состоянии, чем автор этих строк. Трое свалились с велосипедов, один пациент упал с лестницы. Каждый день слышим шум винтов вертолета, приносящего со всех концов страны новых пациентов с повреждением позвоночника. Каждый вечер медсестры приносят пациентам болеутоляющие препараты. Дарвинистская демократия здесь состоит в том, что самый здоровый затворник палаты поднимается с постели и ковыляет к медсестрам, чтобы от имени товарища-жертвы молить их о помощи. Лучшим и худшим моментом каждый день считается «большой обход», когда лечащие врачи и их помощники совершают посещение палат. Они обладают информацией, в которой нуждаются простые пациенты: свежий анализ их состояния, мнение специалистов о перспективах жизни или смерти.

На третий день «седой», как зовут его медсестры из-за труднопроизносимого имени, появляется сияющим у постели автора. «Где этот американец?» – слышно, как говорит он, и возникает надежда на то, что в биологии он разбирается лучше, чем в географии. «Я принес благую весть!» – грохочет он. Перелом злосчастного позвонка точнее можно назвать трещиной. Она, вероятно, через три месяца заживет полностью. Тем вечером мне разрешили пойти домой! Горячие слезы благодарности, смеха счастья катятся по щекам.

Зима тянулась, как никогда, медленно. Три месяца перешли в полгода. Можно было уже ходить, стоять (не очень долго), сидеть. Бегать, кататься на велосипеде или играть в футбол с младшими сыновьями врачи запрещали. Рано утром каждый день разрешалась поездка на трамвае (одна остановка) с мальчиками, чтобы проводить их в школу. Другие мужчины машут пассажирам проходящих поездов. Только ваш автор махал вслед трамваям до тех пор, пока вагоны маршрута № 41 или № 19 до площади Бяттьяни поворачивали на изгибе рельсового пути и исчезали из виду.

Граф Лайош Баттьяни вошел в историю как первый премьер-министр Венгрии, прослуживший в этой должности меньше двухсот дней, и австрийцы его казнили в 1849 году за участие в неудачной революции 1848–1849 годов². Он родился на Дунае в Братиславе, или, как венгры всегда ее называли, в Пожони, в 1807 году. Одним из не так широко известных его достижений числится посадка пятидесяти тысяч саженцев шелковицы на территории его замка в Икерваре на реке Раба, впадающей в Дунай на западе Венгрии³. Планом, выношенным с такими же, как он, реформаторами масштаба Иштвана Сеченьи и Лайоша Кошута, предусматривалось создание венгерской шелковой промышленности. Деревья эти до сих пор пышно растут на данной территории. На протяжении практически всего XX века сам дом использовался в качестве детского приюта, и фрукты служили утешением для сирот.

Как только душа успокаивается по поводу того, что дети без какой-либо опасности доберутся до школы, можно погулять по берегу Дуная. В этом месте стоит мост Свободы, соединяющий Буду с Пештом. Спускаемся на один лестничный пролет, пересекаем оживленную дорогу, затем пользуемся другой лестницей с крутыми ступеньками, ведущей вниз к воде. В конце января, когда температура застывает на отметке в 20 градусов мороза по Цельсию, на поверхности воды появляется караван плавучих льдин, служащих посланцами из верховий Дуная. Уровень воды опускается, поэтому во мраке раннего утра можно спокойно гулять по узкому берегу. В полном одиночестве прогулка проходит редко. Человек по имени Ласло, которому едва перевалило за семьдесят лет, выписался из больницы в опасном для жизни состоянии. Он приходит и садится у реки ловить рыбу. Он так шутит, мол, или река излечит недуг, или холод его совсем доконает, но он не вернется в свою больницу. Другой мужчина по имени Имре в довольно дорогом пальто и дорогих ботинках, который носит все свои пожитки в двух больших полиэтиленовых пакетах, остается бездомным на протяжении всех десяти лет, после того как возвратился из Каира, где работал учителем. Он увяз в затянувшемся судебном разбирательстве с человеком, занявшим его квартиру, пока Имре отсутствовал. И мог бы снять в аренду другое жилье, но боится, что при таком раскладе судья потеряет к нему пристальный интерес и будет тянуть дальше с решением в его пользу. Сказать, насколько правдивым на самом деле является его рассказ, сложно. Он уже несколько дней подряд появляется в небольшом парке напротив гостиницы «Геллерт», где съедает свой завтрак. Во время беседы мысли его блуждают между статьями, которые Имре добросовестно читает в чужих выброшенных газетах, его воспоминаниями о Египте и Греции, его обидой на несправедливость, а также знаниями, накопленными за всю жизнь благодаря чтению и размышлениям. Последний разговор касался британских принцесс. Потом Имре исчезает.

Существует место, где использованные воды с горячих источников, расположенных под гостиницей «Геллерт», стекают в Дунай. Зимой оно становится любимым прибежищем уток, лысух и чаек среди снега и льда. Чайки летают челноком через облака поднимающегося пара, испытывая на своих крыльях его влажную негу, потом рассаживаются на соседних скалах. Утки ныряют в теплых водах и с важным видом отряхиваются, своим поведением напоминая визирей в турецкой бане. Чем холоднее утро, тем больше собирается птиц у этой полыньи с теплой водой на Дунае. Присутствие человека вызывает у них беспокойство, но через некоторое время птицы привыкают к нему, как к бесполезному незнакомцу с тростью и черной коробкой, в которой что-то щелкает, но не вспыхивает. Во время паводка поднимающийся пар исчезает из-за поднявшегося уровня воды Дуная. Лишенному способности на дальние переходы инвалиду приходится изо дня в день изучать реку только в одном месте. Зато можно следить за тем, как быстро меняется уровень воды, буквально на протяжении дней или даже в считаные часы. При этом становишься очевидцем постоянного изменения ее цвета, ее поверхности и горизонта вдоль берега у Пешта, церквей и водонапорных башен, странной, напоминающей кита конструкции над старыми складами и базаром. Вот так проходит исследование половины километра между Дунаем и домом около улицы Бела Бартока, а также народа, чаще всего встречающегося на этом пути. Это, во-первых, молодой дворник с «конским хвостиком», толкающий перед собой гигантскую детскую коляску, груженную листьями, банками пива и старыми газетами. После Рождества в передний левый угол своей тележки он вставляет веточку вечнозеленого растения, служащую ему очень личной рождественской елкой, ощетинившейся, как его собственные усы. Во-вторых, женщины в пекарне, предлагающие купить четыре разных сорта ржаного хлеба и аппетитные французские рогалики, если только к ним прийти не слишком рано. Венгрия – страна кифли (или кифле), представляющей собой батон белого хлеба в форме полумесяца, по-видимому перенятой с полумесяцев на мечетях во время турецкого владычества. Эта конкретная пекарня к тому же славится длинной, просто соленой «пивной» Кифли. Вероятно, такой батон изобрели для иллюстрации склонности венгерского народа брать лучшее из османских времен и приспосабливать его по своей прихоти. Недалеко от пекарни всегда встречается крупный мужчина в костюме под его большим анораком, сидящим как-то неловко, с тараканьими усиками, торчащими на его верхней губе, из-за которых он выглядит чрезмерно гордым. Его черные ботинки отполированы до предельного блеска, и, как у того уличного подметальщика, в левой руке всегда сигарета. И пусть представители более благополучных народов отворачиваются от этой вредной привычки, венгры все еще любят покурить свои сигареты. Они вертят их между пальцев наподобие медалей времен проигранных войн.

Ближе к улице Менеши можно встретить тех, кто вышел выгуливать собак. Они представляют собой стайки улыбающихся женщин с маленькими, бестолково тявкающими собачками, появляющиеся с первым светом на горе Геллерт и останавливающиеся на улице поболтать, а в это время их питомцы обнюхивают друг друга. Приветствовать таких женщин следует радушно, с поклоном или улыбкой, но, чтобы не выйти из рамок приличия, останавливаться с ними никак нельзя. Однажды январским утром с детьми мы лепили из трех маленьких колобков снега миниатюрного снеговика на крышке зеленой урны у остановки трамвая. При этом получилось изваяние, имевшее большое сходство с Венерой Виллендорфской⁴. Ободок головного убора снеговика украсили блестящей монетой венгерских пяти форинтов. Когда двадцать минут спустя вернулись к этой остановке, монеты уже не было, ее кто-то унес, а снеговика свалил на землю какой-то угрюмый человек, не понимающий шуток, или прихватил с собой, наоборот, шутник, чтобы водрузить его где-нибудь на подходящем подоконнике.

Под горой Геллерт (Геллер-Хедь, 235 м) бьет двенадцать горячих ключей⁵. В пору османского владычества это место получило известность как холм боснийского героя Герца Элиаса, убитого, когда он остановился для совершения молитвы в самый разгар сражения с врагом. Турки назвали эти ключи «атчик илидья» или «купель целомудренных дев», а над нею возвели специальную конструкцию, чтобы омовение девственниц происходило в условиях уединенных и несковывающих⁶. Купель разрушили во время австрийской осады в 1686 году (когда города Буда и Пешт были освобождены от турок), а в последующие столетия по частям ее восстанавливали. Когда обстановка улеглась, девственницы сюда воротились снова, если верить холстам художников-счастливчиков XIX века, которым позволили здесь рисовать с натуры. Венгры прозаически назвали здешний водоем «грязевыми ваннами».

В 1920-х и 1930-х годах гостиница наверху становилась все грандиознее на вид, да еще купели облицевали мозаичной керамической плиткой мастеров цеха Жолнаи, а парадную лестницу гостиницы украсили сценами из исторической поэмы Яноша Арани «Смерти Буды»⁷. В этой поэме из шести частей приводится рассказ об охотничьей экспедиции Гунора и Магора, начавшейся на берегу Каспийского моря с погони за дивным оленем. Погоня заканчивается на берегу Азовского моря, где два героя поэмы обосновываются на острове с двумя похищенными местными девами. От их отпрысков берут начало племена гуннов и венгров. Закрытая область купелей располагается ниже главной дороги, ведущей к мосту Свободы. Лестницы ведут вниз из длинного влажного коридора к восьмиугольному бассейну, из которого горячая вода уходит в скальную породу. Над головой грохочут невидимые отсюда трамваи. Температура здесь 30 градусов по шкале Цельсия, зато влажность приближается к 100 процентам. По лестнице можно подняться в пещеру, чтобы посмотреть исток одного из родников, глубоко уходящий в красновато-серую породу скалы.

Горячие источники считаются не освоенной до сих пор сокровищницей Венгрии. Земная кора здесь тоньше, поэтому воды располагаются ближе к поверхности, чем в большинстве остальных стран. Купание в них считается полезным из-за целебных свойств воды, а также рекомендуется ради чистого удовольствия, получаемого от погружения тела в нее. Источники расположены по плавной дуге, начинающейся от горы Геллерт, выгибающейся далее на северо-запад от Буды по низким (до около 700 м) горам Пилиш и заканчивающейся у городка Хевиз (переводится как «горячая вода») близ западной оконечности озера Балатон, находящегося в 160 километрах от Будапешта. Горячие источники, скорее всего, послужили решающим фактором, подвигнувшим сначала кельтов, потом римлян, а после них венгерские племена на то, чтобы здесь остаться. И несомненно, из-за них же турки точно так же отказывались возвращаться домой.

В начале 1990-х годов случилось заняться исследованием судьбу родников Будапешта, а поводом для этого послужили тревожные газетные сообщения о резком снижении в них уровня воды. Деловые люди начали открывать одну новую купель за другой, особенно на берегу реки со стороны Пешта, переливать в бутылки все большее количество воды из источников на продажу в качестве минеральной воды. Администрация бокситовых и угольных шахт в районе города Татабанья, где первоклассную воду день и ночь лили, что называется, коту под хвост, проявляла просто безрассудную расточительность. И все это сыграло свою пагубную роль. Если уровень термальных вод в Будапеште упадет ниже определенного уровня, тогда в родники начнет поступать вода из Дуная и они прекратят свое существование как источники целебной воды.

Только с 1965 по 1975 год в Венгрии пробурили 292 скважины термальных вод. «Мы идем по лезвию ножа, – предупредил Иштван Шарвари из Научно-исследовательского центра водных ресурсов, – но долгое время балансировать на лезвии ножа не получится»⁸. Возглавляемая им команда единомышленников составила план спасения источников термальных вод. Владельцев шахт, термальных ванн и установок по розливу минеральной воды попросили ограничить свои объемы потребления природных ресурсов.

Администраторам бассейнов приказали очищать и повторно использовать свою воду, а целебные воды оставить для специальных заведений. План Иштвана Шарвари по большому счету выполняется. К 2012 году в венгерской столице насчитывалось с две дюжины купален и тридцать шесть специализированных ванн, ради которых эксплуатировалось 118 источников термальных вод, на которых потреблялось семьдесят миллионов кубических метров целебной воды в день. Насколько можно судить по имеющейся информации, опасность, пусть даже на данный момент, миновала. Чтобы представить себе соответствующие показатели на перспективу, Дунай в среднем несет через Будапешт две тысячи кубических метров воды в секунду. В целом по стране насчитывается без малого 1300 геотермальных ванн.

В конце 1980-х и в начале 1990-х годов Михай Дреск со своим джазовым квартетом почти каждую пятницу играл на улице Кинижи, что на противоположном берегу Дуная от места, где живет ваш автор. Свои концерты он проводил в месте просторном, довольно-таки темном, то есть в студенческом баре, и уюта ради там на каждом столике зажигали свечи, подавали дешевое пиво, а вот завеса сигаретного дыма появлялась сама. Но выше всего здесь ценилась музыка. Сам Михай Дреск, отличавшийся виртуозной игрой на саксофоне и молчаливостью бас-гитариста, как казалось, мог извлечь мелодию даже из простой ветки дерева⁹. Отношения за эти годы продвинулись разве что от улыбки при встрече до мимолетного обмена приветствиями. Поет на своих концертах он редко, слишком занятый своими флейтами, кларнетами и саксофонами, но, когда он встает к микрофону, его голос действует завораживающе. Любимой в его исполнении следует назвать трансильванскую любовную песню:

Общая протяженность реки Марош, или Муреш по-румынски, 883 километра, на территории Румынии около 860 километров, потом на территории Венгрии у города Сегед она впадает Тису, которая, в свою очередь, у Сланкамена (в Сербии) втекает в Дунай. Таким образом, берега вполне хватает, чтобы идти по нему со своей возлюбленной, потом заснуть и видеть сны, как сладкие, так и самые горькие.

В другом варианте той же самой песни говорится о мужчине, заснувшем на берегу Тисы, а не Мароша. Ему привиделся самый грустный сон, будто «я никогда не буду твоим, мой дорогая». Когда он просыпается, то видит, что над ним стоят девять жандармов. «Предъявите ваши документы!» – требуют они. «Сейчас я достану для вас мои документы», – обещает он и достает из внутреннего кармана жакета пистолет и подстреливает двоих или троих из них. «О боже, что мне теперь делать? Спасаться бегством или лучше добровольно сдаться?»

В домашнем платяном шкафу автора хранится ярко-синяя тенниска с вышитым турецким полумесяцем и венгерским триколором, подаренная президентом Турции Сулейманом Демирелем, когда он находился с визитом в Будапеште в 1997 году. Год нанесен рельефным шрифтом на этой тенниске как раз ниже флагов с именем Гюль-Бабы. Тенниска настолько качественно изготовлена, что шестнадцать лет спустя выглядит совсем как новая. Гюль по-турецки значит «роза», а Гюль-Баба – соответственно, «отец роз», точно так же, как Бабадаг в Румынии у начала нашего путешествия озна чает «гора Отца». Гюль-Бабой звали монаха-бекташа, который прибыл в Буду после сражения у Мохача в 1526 году уже в преклонных годах¹⁰. Он умер в 1541 году во время первой пятничной молитвы в честь взятия османами под командованием Сулеймана I Великолепного (Кануни – Законодателя) этого города в храме, который теперь называется церковью Святого Матьяша (Матвея)[53]. Янычарами называли солдат османских войск, захваченных в детстве турецкими отрядами из христианских семей, затем обращенных в мусульманство и обученных военному делу в Османской империи. Многие из них становились бекташами¹¹. Это – единственный мистический орден суфиев, членам которого разрешается употребление вина – в религиозных целях. Понятно, что из-за этого любящие вино венгры прониклись к Гюль-Бабе любовью, уважение вызвала и работа Гюль-Бабы на земле. Он открыл кухню бесплатного супа для нищих на холме, который с тех пор в его честь называют Розовым.

Турки на его могиле установили восьмиугольную гробницу-мавзолей, или «тюрбе». Она числится одним из немногих строений османской поры, которые венгры и австрийцы пощадили и не стали уничтожать после изгнания турок в 1686 году. На какой-то непродолжительный период времени в XVIII веке этот мавзолей использовали было под христианскую капеллу, посвященную святому Иосифу, но позже венгры все-таки чтили мусульманскую сущность гробницы. В середине 1990-х годов ее тщательно отреставрировали на турецкие государственные пожертвования. На небольшом мысе, с которого открывается превосходный вид на Дунай, теперь стоит довольно-таки причудливая бронзовая статуя Гюль-Бабы. Здесь же разбили розарий с привезенными из Турции цветами, а также местными венгерскими сортами, соорудили фонтан и открыли художественную галерею. Снаружи свои кроны к могиле знаменитого монаха склоняют старые конские каштаны. Внутри находится гроб, задрапированный изумрудно-зеленой тканью с золотым рельефным шитьем, и на поднятом конце лежит митра бекташи, а также символический тюрбан шейха. Это место считается самым тихим и одним из самых красивых во всем городе. Здесь к тому же находится самое северное в мире место паломничества мусульман. Накануне Первой мировой войны, в период венгерско-турецкой дружбы, раскопками на данном захоронении занималась совместная комиссия археологов¹². Под полом эти археологи обнаружили скелет пожилого человека, соответствующий по росту и возрасту редким описаниям внешности Гюль-Бабы, а также останки еще двух мужчин, из них одного солдата, убитого в бою, вероятно, во время осады в 1686 году. В издании труда Белы Тота «Гюль-Баба» от 1907 года на обложке изображен седобородый мужчина в белом тюрбане, опирающийся на дорожный посох среди алых роз. «Аромат давно развеялся… – так заканчивается повествование, – даже внуки поумирали, но память о благочестивом Гюль-Бабе продолжает жить как о святом человеке, пусть даже не явившем чудес, как о поэте, не сложившем виршей, и просто человеке, любившем розы, даже пусть он иногда рвал их просто так»¹³.

Как-то в марте 2010 года случилось на поезде метро отправиться к докам в северный район Будапешта Уйпешт, чтобы взойти на борт солидного речного судна «Татабанья», построенного пятьюдесятью годами раньше в Балатонфюре-де, что, понятное дело, находится на берегу озера Балатон. Это судно длиной 49 метров и максимальной шириной 7 метров оснащено дизельным мотором мощностью 1200 лошадиных сил, обеспечивающим ему скорость хода на спокойной воде до 20 километров в час. Корабелы-любители посвятили несколько лет своего свободного времени реставрации этого судна, выполненной с большой любовью к технике. За месяц до предстоящего рейса экипаж «Татабаньи» привлекался к спасению двух зарегистрированных в Германии барж – «Вюрцбурга» и «Баварии-53», которые сели на днище на коварной каменистой мели, расположенной около Дёмёша. Случилось это во время не по сезону низкой воде в Дунае. В тот день в марте его команде поручили доставить корпус судна для плавающего ресторана клиенту за городом Эстергомом, что выше Будапешта, до которого приблизительно шесть часов спокойной буксировки. Команда состояла из пяти человек, если к ней причислить президента венгерской Ассоциации судоходства Габора Яки и капитана судна Ласло Вашанича. Холод мартовского утра на капитанском мостике в скором времени расступился, судно прошло под железнодорожным мостом, а шум города остался где-то далеко сзади. Появилось солнце, и в воде, ясной как зеркало, отражались безупречные по форме кучевые облака. Судно «Татабанья» снабжено огромным штурвалом, и оно отвечало только лишь на значительный поворот его в одном или другом направлении. Нынешние члены команды нанялись на судно исключительно ради собственного удовольствия, ведь практически все они раньше служили на государственной судоходной компании «Махарт».

«В советские времена, – поделился своими воспоминаниями один из членов команды постарше, – самым привлекательным моментом в работе на „Махарте“ была контрабанда». За один раз рейс в месяц вверх по Дунаю до Регенсбурга в Германии команда прятала за панелями икру и шампанское на продажу, а на обратном пути заполняла те же самые скрытые пространства французскими духами и джинсами, отсутствующими в магазинах стран восточного блока. В 2004 году «Махарт» продали в частные руки, и в распоряжении этой фирмы совсем не осталось речных товарных судов, хотя кое-какое пассажирское движение судов под торговой маркой «Махарт Пасснав» продолжается. Приватизация послужила последним аккордом в затянувшемся упадке венгерского речного транспорта, знавшего славные времена в конце XIX века, когда Оршова (ныне румынский на границе с Сербией) еще числился венгерским портом и когда венгерские суда господствовали в среднем и нижнем течении Дуная. Распад начался, когда Венгрия, выступившая в составе Австро-Венгрии на стороне Германии, потерпела поражение в Первой мировой войне, потеряла две трети своей территории и еще должна была выплатить репарации победителям. В репарации включили и лучшие суда, гордость венгерского речного флота. Его удалось с большим трудом восстановить в 1920-х и 1930-х годах только для того, чтобы снова потерять в завершающие годы Второй мировой войны. Венгерские речные суда ушли на дно в результате налетов русской авиации и подрыва на минах, установленных в фарватере во время ужасной четырехмесячной осады Будапешта[54] зимой 1944 года. Флот восстановили при коммунистах, и между 1945 и 1995 годами, с гордостью доводится до читателей администраторами сайта «Махарт», «по Дунаю уже перевозилось три миллиона пассажиров и два миллиона тонн груза»¹⁴.

В 2004 году венгерский грузовой флот купили владельцы Австрийской дунайской пароходной компании (DDSG-Blue Danube Schiffahrt GmbH). Потом в 2010 году его продали швейцарской фирме «Феррэкспо», суда которой заняты на доставке по Дунаю железорудных окатышей. Эти окатыши изготавливают на обширных карьерах, принадлежащих этой компании в Центральной Украине на левом берегу реки Днепр. Железо, служащее сырьем для металлургических комбинатов Европы, добывается из недр, когда-то служивших кладовыми одной из первых культур Европы, называемой Кукутени-Триполье¹⁵[55].

Машинное отделение «Татабаньи» представляет собой, образно говоря, оркестровую яму, наполненную покрашенными в серый, зеленый и красный цвет насосами и поршнями. К тому же здесь самое теплое место на судне. Краска, однако, облезает, а судно несет одни только убытки, и его, по всей видимости, придется кому-то продать. Солнце скрывается за облаками. Мы проходим город Вац, известный его тюрьмой, стоящей прямо на берегу реки. Когда-то она служила пристанищем венгерскому террористу Сильвестру Матушке, подрывавшему пассажирские поезда, который умудрился скрыться в суматохе, наступившей после Второй мировой войны, и никто его больше никогда не видел снова¹⁶. Теперь Дунай, окрашенный отражением черных и белых облаков, выглядит серебряным. Мимо проплывает симпатичный город желтых церквей Сентендре, где в свое время нашли убежище бежавшие от турок сербы. В 1720 году почти девять десятых населения этого города составляли южные славяне. Пользуясь высоким уровнем Дуная, оставляем остров Сентендре с правого борта и выходим на широкий изгиб реки у низких гор Вишегради-Хедьшег. Песчаную отмель на северной оконечности острова под водоворотами совсем не видно. Когда уровень реки понижается, сюда всегда можно привести детей, развести костер из плавника, застрявшего и подсохшего в ветвях высоких ив, растущих на берегу.

Напротив на левом берегу Дуная находится поселок Надьмарош, где практически завершилось сооружение последней очереди гидроэлектростанции «Габчиково-Надьмарош»¹⁷. Авангардистский джазовый музыкант Дьёрдь Сабадош привез свой рояль на берег реки, чтобы выступить с концертом протеста по поводу этой плотины. Против этого сооружения выступили экологи, объединившиеся в организацию под названием «Дунайский кружок», во главе с биологом Яношем Варгой. Когда автор приехал в Венгрию в середине 1980-х годов, свои первые статьи он посвятил как раз «Дунайскому кружку». В то время сотрудники полиции могли арестовать или избить только за одно ношение их значка с изображением вьющейся синей ленты, рассеченной белой чертой. Австрийские депутаты парламента приехали в Будапешт в 1986 году, чтобы поддержать участников этой кампании, и их задержали в сквере Баттьяни прямо у входа в метро. За попытку сфотографировать их арест автора задержали вместе с этими депутатами. Задержанные провели три часа в запертом классе, пока смущенные сотрудники полиции и их политические наставники попытались решить, что делать с нами дальше. В конечном счете после профилактической беседы нас освободили. Стихийные демонстрации с требованием отмены проекта численностью до 20 тысяч участников прошли у парламента. Первое демократически избранное правительство Йожефа Анталла в одностороннем порядке отменило строительство. Словаки все равно продолжили стройку, и 20 лет спустя власти двух этих стран все еще спорят по поводу разграничения вод. Ласло Васанич объясняет, почему проблема дамбы у Надьмароша остается болезненной для Венгрии. Участок у Надьмароша, объясняет он, считается единственным местом, где можно построить гидроэлектростанцию, так как рядом с городком Дёмёш в нескольких километрах вверх по течению на мелководье выходят скальные породы, а также из-за острова Сентендре, мимо которого мы только что прошли. К тому же здесь находится одно из самых красивых мест в целой стране после утраты гор Верхней Венгрии (теперь Словакия) и передачи после Первой мировой войны территории Трансильвании Румынии. Вершины гор Пилиш с левой стороны от нас и горного массива Бёржёнь (высоты до 939 м) справа прячутся в белизне низкого облака.

Потом за бортом показывается остров Хелемба, лежащий в 1713 километрах от маяка в Сулине в устье реки на словацком берегу. Этот остров, как большинство островов, до того как мадьяры заняли территорию будущей Венгрии, служил местом погребения покойников. Впервые упомянутый в церковных записях в XIII веке, этот остров получил известность из-за своих абрикосовых деревьев. Теперь он считается необитаемым, большой куст ивняка как раз покрывался зеленью. Серые цапли наблюдали, как мимо проходило наше судно, изображая интерес к чему угодно, кроме волны, набегающей на гравий их берега, от носа судна. Навстречу нам вниз по реке пронесся зарегистрированный в Голландии пароход «Новалис». Затем мы проходим под зеленым мостом Марии Валерии, соединяющим Эстергом, где располагается престол венгерской римской католической церкви, со Штурово на словацком берегу. Этот мост разрушили во время Второй мировой войны, и он оставался в руинах на протяжении многих десятилетий в качестве опровержения официального мифа о венгерско-словацком примирении, якобы произошедшем под пристальным контролем представителей социалистического интернационала. Его наконец-то восстановили в 2001 году. И с тех он представляет большую ценность для словаков как путь на заработки в Венгрию, где безработица намного меньше, а также для венгров, желающих прогуляться до термальных ванн в городе, который они все еще нызывают по-довоенному Паркань, и попробовать немного приличного пива.

Мы доставили прибрежную гостиницу ее владельцам в небольшой залив с развесистыми ивами. Там над водой на крепких бетонных основаниях с надстройками из стали стоят странные шалаши. Новый ресторан, как только мы его отцепили, выглядел совсем небольшим заведением, его красный корпус и ярко-белые верхние палубы терялись на фоне берега. Вдалеке выстроились многоквартирные дома предместий Эстергома.

Мы выполнили один из последних рейсов «Татабаньи». Обремененные издержками на его содержание, владельцы неохотно продали судно греческой судоходной компании вскоре после нашего вояжа. Носящее теперь имя «Аня» и под подставным флагом Панамы, оно в сентябре 2010 года ушло прочь вниз по Дунаю к пункту назначения в Стамбул. Переименование судов особой удачи никогда им не приносило, и этот случай исключением не стал. 5 декабря 2010 года «Аня» начала тонуть при сильном волнении моря с находившимися у нее на буксире двумя баржами. Произошло это у черноморского побережья рядом с городком Килиос к северо-западу от Стамбула. Одна из барж разломилась пополам и затонула. Команде, состоявшей из бенгальцев, удалось довести «Аню» (с большим креном, черпающую бортом воду) и вторую баржу на песчаный пляж одного популярного курорта. С тех пор об этом судне ничего больше не известно. Раньше знавшие о его существовании венгры полагают, что его списали на металлолом¹⁸.

В июле 2012 года мне случилось снова посетить Сентендре, чтобы познакомиться со словенским геомантом Марко Погачником. Сначала М. Погачник числился художником и скульптором авангардистского направления, а потом приобрел навыки в древнем искусстве геомантии – гадания с помощью земли – и развил методику, которую сам называет литопунктурой¹⁹. Для заживления повреждений, нанесенных человеческим насилием, он предлагает в стратегические точки на коре земли ставить высокие, резные камни. Ранее он уже поместил такие камни в одном из районов конфликта на планете, то есть по обе стороны границы между Ирландской Республикой и Северной Ирландией.

Власти его собственной страны относятся к М. Погачнику достаточно серьезно, чтобы остановить свой выбор на его макете нового герба Словении как государственного новообразования на территории расчлененной Югославии. Как и на старом гербе, центральное место принадлежит священной горе Словении Триглав (2863 м) с ее тремя остроконечными вершинами. Среди новых черт герба следует назвать реку с двумя протоками у основания вместо прежней реки с тремя протоками и перевернутый треугольник из серебряных звезд, представляющий демократию, изображенный на темно-синем фоне неба над горой. Получился прекрасный, даже мощный символ, и Словения с момента обретения независимости, освященная им, добилась большего процветания, чем подавляющее большинство стран Восточной Европы.

Мы сидим в саду одного из приятелей, попивая белое вино нового урожая из Балатонкали (на северном берегу озера Балатон). М. Погачник как раз закончил чтение трехдневного курса лекций, в ходе которого он обучал своих слушателей пониманию природы и общению с ней, особенно с деревьями. Земля, считает он, переживает масштабное преобразование, и для его успешного завершения нуждается в сотрудничестве с человеком. Если мы откажемся от такого сотрудничества или не сделаем того, что от нас требует природа, боится он, конечным результатом станет наступление хаоса.

В саду «Лотти» и «Каты» города Сентендре хотелось поговорить с М. Погачником о Дунае. Особенно о вреде, причиненном ему из-за вмешательства в природу со стороны человека, из-за масштабных работ по укрощению реки на протяжении предыдущих ста пятидесяти лет, из-за своего рода смирительной рубашки, в которую Дунай втиснули с помощью плотин и дамб. При всей его сохраняющейся красоте на рассвете или на закате, что происходит с рекой, когда люди относятся к ней как транспортному пути для судов или сточной канаве для слива отходов своей жизнедеятельности? «Экологи, как люди с рациональным складом ума, всегда выделяют главное звено, разбивают путь к нему на отдельные сегменты, хотя для меня важным представляется рассмотрение проблем Дуная в качестве целостного природного явления. Я имею в виду то, что, если какой-то реке досталось в меру пространства и времени для предотвращения вырождения, а также промежуточные участки для возрождения, тогда такой реке дано избавиться от этих проблем естественным путем… Существует тем не менее предел, после которого начинаются необратимые процессы гибели. Надо сказать, что такой вывод не может служить оправданием деяниям человека. Он внушает надежду, но в нем же заключено требование к большой сознательности…»

Последнее время большую работу Марко провел в городах. В Париже ему явилось видение Сены, вынувшей из-под воды блюдо со свернувшейся на ней змеей, которая представляла реку на всем ее протяжении. «Мы думаем, что отношения существуют всегда исключительно между людьми, но река – это тоже по-своему живое существо, субъект, существующий рядом с нами. Простой прогулки по берегу реки ради удовольствия совсем недостаточно. Надо к тому же по крайней мере две минуты посвящать реке – нырнуть в ее воду, чтобы ощутить, так сказать, единство с нею. Ощутите ее, отправив сигнал из своего сердца. Если мы научимся заново общаться с реками, этим творениям станет намного уютнее существовать в нашем мире… Как-то пришлось работать к востоку от Базеля в немецком городе Райнфельдене. Правительства Германии и Швейцарии вынашивают грандиозные планы возведения гигантской дамбы на Рейне. И во время моей работы там возникло видение, будто Рейн показался высохшим каналом, причем абсолютно безводным, а змея выглядела не свернувшейся, а вся в узлах. В таком видении воплотилось чувство большой тревоги за эту реку. Рейн заставлял меня почувствовать проблемы, грозящие этой реке, чтобы преодолеть такого рода препятствия, чтобы остаться собой, остаться связанным с окружающей природой».

Он рассказывает о попытке установления связи с Дунаем в Будапеште. «Когда я пытался ощутить присутствие реки, то очень удивился, что у горы Геллерт, служащей естественной береговой дамбой, река как будто начинает течь вспять. Не физически, а в форме ощущения того, будто воды реки должны вернуться вверх к острову Маргит, и так, скажем, окружить всю данную область и пройти через нее по спирали. То есть возникло ощущение чего-то важного, происходящего в ее истории, какого-то посвящения. Как будто река собирается с силой перед мощным выплеском на венгерскую равнину». Выше по Дунаю от города Дьёр между Венгрией и Словакией веером простирается область островов Сигеткёз (в Венгрии) и Чаллокёз (ныне Житный остров в Словакии), знаменитая своими наводнениями и отмелями. К тому же когда-то она служила главным нерестилищем осетровых и еще приблизительно шестидесяти или около того видов рыбы, обитавших в этой реке. Когда Алджернон Блеквуд в начале XX века написал об этом междуречье, оно все еще по большому счету сохранялось в нетронутом состоянии таинственного и в чем-то пугающего участка реки, ведь здесь призрак Дуная как-то вдруг предстал серьезным, преследующим и внушающим страх духом.

Государственным контрактом между Чехословакией и Венгрией, заключенным в 1977 году, предусматривалось крупное вмешательство в естественную среду вдоль двухсоткилометрового участка реки от изгиба Дуная у Надьмароша до верхней оконечности нового водохранилища в Словакии. Заявленные цели заключались в том, чтобы река начала давать 880 мегаватт электроэнергии, чтобы предотвратить все наводнения и чтобы создать благоприятные усло вия для навигации. Конечным результатом, согласно преамбуле соглашения, «должно стать дальнейшее укрепление братских отношений между двумя государствами и значительное содействие социалистической интеграции…»²⁰. Получилось же наоборот: этот проект послужил разрыву отношений между этими двумя странами, уничтожению ценных лесов заболоченной поймы и создал угрозу водоснабжению миллионов людей на перспективу. Единственное упоминание о неблагоприятном воздействии на окружающую среду в оригинальном соглашении делалось в 19-м пункте. «Договаривающиеся стороны обязуются с помощью средств, определенных в совместном инвестиционном плане, гарантировать соответствие обязательств мерам охраны природы, возникающим в связи со строительством и эксплуатацией системы шлюзов»²¹.

На противоположном берегу плотина у Габчиково, согласно официальным оценкам, обеспечивает 8 процентов электроснабжения Словакии и крупный водноспортивный объект на водохранилище рядом с Чуново ниже Братиславы.

Центральной задачей данного проекта ставилось направление вод Дуная в широкий канал над уровнем земли длиной 30 километров на территории Словакии для выработки электроэнергии на ГЭС в Габчиково. Вторую плотину намечалось возвести в 120 километрах ниже по течению на территории Венгрии в Надьмароше с целью выработки дополнительной электроэнергии и сокращения колебания уровня воды в реке. План состоял в том, чтобы силами двух стран построить совместный каскад и использовать выработанную на нем электроэнергию. Даже кое-кто из прикормленных правительством ученых, познакомившихся с проектом, ощутил потрясение от его потенциальных пагубных последствий для окружающей среды. Они испугались рукотворного воздействия на близлежащий район, на обширный подводный водоносный горизонт, на наращивание которого ушли десятки тысяч лет, когда шло просачивание через гравий и намыв со склонов Альп. Их волновало воздействие творения человека на флору и фауну по берегам Дуная, а также в районах строительства, затопление водохранилищем площади в 60 квадратных километров и вдоль участка реки между этими двумя будущими электростанциями. Когда венгерский журналист с радиостанции Янош Бетлен в 1983 году задал некоторые из этих вопросов главному венгерскому инженеру, ответы выглядели настолько неубедительными, что ему приказали вернуться и взять интервью снова. На этот раз ему посоветовали задавать тщательно продуманные и более обтекаемые вопросы, чтобы получить обнадеживающие ответы. Редактору Янош ответил, мол, если вы уже знаете нужные ответы, тогда за ними следует послать не репортера, а специалиста-энергетика. Его на полгода отстранили от службы на радио²².

Протесты на венгерской стороне, участники которых в начале 1990-х годов остановили возведение плотины в Надьмароше, на словацкой стороне масштабной поддержки не по лучили. К моменту краха власти коммунистов и началу процесса отделения Словакии от Чехии на 1 января 1993 года готовность ГЭС на словацкой территории составляла почти 80 процентов. Вместо того чтобы признать непосильным бременем плотину у селения Габчиково, а также сам канал и все сопутствующие ему проекты строительства, для премьер-министра Словакии (в 1990–1998 гг.) демократа Владимира Мечьяра она превратилась в предприятие престижа. Большинство жителей пострадавшей территории – этнические венгры, и это больше обидело венгров, зато вызвало злорадство у словацкого правительства. Точно так же, когда остров Ада-Кале ушел под воду из-за плотины «Железные Ворота», беды местных жителей румынские и сербские власти рассматривали как неизбежную сопутствующую неприятность. Когда венгры умыли руки, отказавшись от совместного проекта, словацкие инженеры приступили к реализации запасного заранее предусмотренного варианта своего плана. В октябре 1992 года они отвели воды Дуная в канал на несколько километров выше по течению, чем первоначально намечалось, то есть у городка Чуново, а не у селения Дунакилити на венгерской стороне. Там оба берега реки находятся на словацкой территории, и у венгров не нашлось полномочий остановить соседей – кроме как военной силой, речи о которой быть не могло. В считаные дни большое дно Дуная или, точнее сказать, лабиринт проток, на которые распадалась река, как на венгерской, так и на словацкой стороне пересохло.

Дикая местность Алджернона Блеквуда, куда мятежники однажды завлекли не подозревающих о своей гибели завоевателей, лишилась воды. Полгода до отвода русла в канал автор провел на съемках в лесах и протоках, а также в селениях по обе стороны реки. Народу было горько осознавать то, что должно было произойти, но он смирился со своей судьбой. «Нам собираются перерезать глотку», – сказал рыбак на венгерской стороне Ференц Тамаш²³.

На словацком берегу Дуная в селе Златна-на-Острове Ференц Цемлович взял нас на огромный каменистый пляж, где он раньше мыл золото со своим отцом, и теперь решил применить свои старательские способности еще раз. Бледное солнце поднялось над ивами, когда он насыпал гравий через хитроумное деревянное приспособление, напоминавшее поднятый люк курятника, обращающее каждый гран, а не только золотые чешуйки в матовое золото. Отец Ференца купил свой первый автомобиль за небольшой слиток золота, намытый им с сыном в реке. Они отнесли этот слиток в банк, получили за него наличные деньги и с ними отправились прямо в торговый зал фирмы «Шкода». Случилось такое где-то в середине 1970-х годов. Тогда на Дунае можно было добыть очень много золота, если, говорит Ференц, знаешь, где это делать и как пользоваться лотком для промывания благородного металла. Поэтому его деревня носит говорящее имя – Арани, или «золото» по-румынски. Когда народу на реке недосуг было мыть золото, тогда он ловил рыбу. Ференц помнит из своего детства, как еврей-скупщик, которого все звали пан Вейс, обычно покупал у них рыбу и отвозил ее на телеге, запряженной лошадью, на базар в Братиславу. Мыть золото его отца научил один пожилой еврей из их деревни. Во время истребления евреев в Словакии практически всех 80 тысяч представителей этого народа умертвили.

Бела Марчелл прибыл из музея, которым он заведовал в городе Дунайска-Стреда, чтобы ответить на вопросы репортера прямо на берегу реки непосредственно перед изменением ее русла. Он прекрасно разбирался в народных легендах, которыми эта область была весьма богата. «У жителей Житного острова накопилось много легенд о сказочных существах, о повелителе бури, которого люди принимают за какого-то ученика. Со своими одиннадцатью товарищами он в пещере изучал ремесло тех, кто вызывает бури. А когда он освоил курс обучения, то в рваной хламиде отправился в гости к жителям близлежащих деревень. По прибытии в ту или иную деревню он всегда просил его покормить и напоить. Все, чем его угощали, должно было выглядеть нетронутым: целая коврига хлеба, от которой он отрезал нужную ему часть, или полный кувшин воды, из которого он отливал себе содержимое для утоления жажды. Когда ему давали то, что он попросил и как оно должно было выглядеть, он благословлял жителей такой правильной деревни, и на следующий год их ждал тучный урожай. Но когда он не получал то, что просил, то насылал на жителей такой деревни проклятие с бурей или пожаром, возникавшими после его посещения. Бурей срывало крыши с домов, или уничтожались зерновые культуры. Таким было его наказание…²⁴ Говорят, штормовой волшебник владел книгой, которую только он один умел читать. Любой человек мог ее тщетно рассматривать, но даже выпускник университета никогда не понял бы в ней ни слова. Однажды во время беседы с группой жителей селения Бёш (Габчиково) появился некий старик и сказал, что он знает, где находится книга этого волшебника, – она зарыта под старым деревом на берегу Дуная. На предложение пойти с ним вместе и в полночь ее откопать он ответил так. «Ты что, с ума сошел, – возразил старик. – Нас же ведьмы на части разорвут…» Итак, откопать книгу не получилось. «И как кажется, что книга находится под тем вон чудовищем, – Бела Марчелл подчеркнул последнее слово со злостью и кивнул в сторону плотины гидроэлектростанции, – из-за которого все это место выглядит таким отвратительным».

Двадцать лет спустя весной 2012 года случилось снова сюда вернуться, чтобы посмотреть турбины электрогенератора, канал, водохранилище и встретиться кое с кем из тех, кто отвечал на вопросы в 1992 году. Бела Марчелл умер двумя годами раньше, зато в Чалокёзнадашде посчастливилось познакомиться с дочерью Шандора Белча по имени Эленора. Шандор самостоятельно выучился на кровельщика, и с 1950-х до начала 1990-х годов он покрыл соломой крыши и отремонтировал большинство зданий в своей деревне. Он прекрасно сохранился в памяти сидящим верхом на крыше и рассуждающим о том, как гордится тем, что передал свое умение сыновьям и зятьям. И теперь они все еще будут крыть крыши соломой или тростником – он сделал паузу, усмехнулся и указал локтем: «Когда я буду наблюдать за ними с другой стороны». Можно было проследить за его взглядом вниз по крутому скату противоположной стороны крыши в мир мертвых. Эленора теперь живет в более современном доме, построенном перед старой избой под соломенной крышей, где ее отец растил своих детей. Сразу за ним находится наружный склон огромной стены канала 18 метров высотой. Если вдруг когда-либо случится прорыв воды, ее дом одним из первых снесет потоком. Шандор переселился в лучший мир в возрасте семидесяти лет из-за рака простаты всего лишь через парочку лет после нашего знакомства. «Даже в больнице Братиславы он все еще мастерил небольшие макеты Вифлеемского священного вертепа – крытые, конечно же, соломой», – вспоминает его дочь. «Понятно, что доконала его как раз тяжелая работа, – добавляет его зять. – Отец трудился в тростниках при любой погоде: в снег, мороз и слякоть». Он подкладывал в свои резиновые сапоги старые газеты и отправлялся по делам.

Соломой или тростником дома в этой деревне больше почти не покрывают – крыши кроют черепицей, а солома считается роскошью. Четверо из его наследников еще не забыли, как покрыть крышу соломой, но заняться этим ремеслом им удается три или четыре раза за год, при этом их обычно приглашают подремонтировать такую крышу. Теперь они вместо этого зарабатывают на жизнь строительством домов и сооружением заборов.

Добраться до трех деревень под названием Войка, Доборгаз и Бодик на противоположной стороне канала можно на пароме, курсирующем между берегами два раза в час, но часто он простаивает из-за сильного ветра. Нынче, говорят местные жители, здесь практически постоянно дует сильный ветер, тогда как прежде от него защищали леса, вырубленные для возведения плотины и прокладки канала.

Большинство жителей деревень в настоящее время располагают жильем где-нибудь еще. После возведения плотины и прокладки всех дорог для ее обслуживания закрытый мир деревень, а также рек, регулярных наводнений и островов стал для обитателей внешнего мира просто проходным двором. Здесь все меньше остается венгров, зато больше словаков, хотя представители этих двух народов всегда ладили на бытовом уровне, если не получалось на уровне политическом. Берега водохранилища по ту сторону Чуново и всех других небольших рекреационных озер, в которые отвели воду из прежних заболоченных мест, застроены домиками для отдыха в выходные дни для всех желающих. Некоторые из них даже покрыты соломой. «А некоторые из этих домов действительно выглядят красиво», – с готовностью признает такой факт Эленора. По ходу беседы она качает на колене свою дочь Софию, и мы потягиваем красное вино из винограда сорта «изабелла», растущего в саду Шандора. Все теми же, говорят хозяева, остаются комары, доставляющие всего лишь неудобства в одно лето и просто невыносимые в другое. Местные жители любят подниматься на насыпи канала и наблюдать, как летом проходят мимо баржи и пассажирские суда. Зимой, когда замерзают озера, дети катаются на коньках, как они всегда это делали, и Эленора жалеет, что ее отец не дожил и не увидел своих внуков, катающихся на коньках. На прощание желаем друг другу всего самого доброго, и путь к Габчиково продолжается. На плотине останавливаем автомобиль и наблюдаем волны, бьющиеся о громадную массу бетона и стали.

Едем к Братиславе, чтобы посмотреть на паром в деле, но движение его в этот день как раз отменили, так как сила ветра достигла 16 километров в час, а инструкцией предписывается останавливать паром, когда сила ветра превышает порог в 12 километров в секунду. Переправа здесь обеспечивается двумя паромами, но только один из них находится в исправном состоянии. Вместе с капитаном несколько членов команды собираются вокруг стола, чтобы выпить чаю и вспомнить о прежних временах. «Больше всего я тоскую, – говорит капитан, – по детским садам и школам. В Бодике и те и другие закрыли вместе с почтовым отделением. Оставили только буфеты – к тому же целых три!» Мужчины за столом смеются. Врач посещает деревни один раз в неделю: «Болеть разрешается в строго определенный день!» Они смеются снова. Деревни подсоединили к общей системе водоснабжения и к сети канализации. Народ пьет воду из водопроводных кранов, а не из колодцев. И почва все еще вполне подходит для выращивания овощей, а также кукурузы, пшеницы и сахарной свеклы.

На берегу рядом с Чуново делаем остановку, чтобы посетить галерею придунайского современного искусства, открытую на доступном всем ветрам выступе²⁵. Однообразие этого места в холодный день скрашивают белые буруны волн на серо-зеленой поверхности водохранилища и скульптуры, установленные вокруг галереи в виде странных синих, белых и зеленых чисел, лихих игроков в гольф, забавной головы Наполеона работы скульптора голландского происхождения Ганса Ван де Бовенкампа. «Во время создания крупных скульптур он сосредотачивается на их взаимодействии с окружающей природной средой», – сообщает автор аннотации к выставке. Взглянув только на двух гигантских скрученных металлических цыплят или петушков, можно себе наглядно представить ужас насилия, совершенного над былой естественностью местной округи. Из воды высовываются огромные груды скальной породы, а само озеро окружено бетонными набережными.

Наконец-то, к великому облегчению, видим, как высоко над головой летит клин гусей – как напоминание об удивительной симметрии природы. Вспоминается на этой пластмассовой детской площадке Уильям Блейк:

Дорога до Братиславы из деревень Дуная и города Шаморин кажется спокойной по сравнению с суетливыми автострадами, ведущими к словацкой столице с других направлений. Местом остановки выбираем плавучую гостиницу, пришвартованную на берегу Дуная как раз под белым замком наверху. 172 километра участка Дуная, протекающего через Словакию и Братиславу, точно как же, как Будапешт и Белград, хотя в меньшей степени – еще Вена, своей славой по большому счету обязаны этой реке.

Гостя с маленьким чемоданом, спускающегося по деревянным сходням, охватывает замечательный запах индийского карри – на борту находится индийский ресторан. Во время завтрака следующим утром управляющий рассказывает, что данное судно раньше использовалось ниже по реке в Будапеште под притон разврата, а потом в Братиславе ему нашли более достойное применение. Он выдает маленький медный номерок каюты еще тех времен с цифрой 301. Обе ночи на своем надежном судне гость засыпает как бревно, уносимый в мир видений речными волнами и чайками.

Яромир Шибль наклоняется немного вперед через стол во время беседы в его кабинете в конторе, расположенной между ботаническим садом и музеем водопроводного хозяйства, куда от центра города можно добраться трамваем. Перед нами высокий, бородатый мужчина с огоньками в глазах, как у Деда Мороза, а выглядит он так, будто родился с мешком за спиной. Первое мое знакомство с ним состоялось в конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда он стал одним из немногих мужественных словаков, которые выступили против строительства плотины у Габчиково. Теперь он заведует экологической организацией под названием «Броз»²⁷. «Главной жертвой у нас стала природа. Дело в том, что обычно здесь находилась пойменная область, затоплявшаяся несколько раз в год, причем вся область целиком: острова, луга и леса. Путешествовать через лес можно было только на лодке. Вся экосистема строилась на очевидном факте регулярных паводков». Радостным сюрпризом стало отсутствие нарушения, по крайней мере до сих пор, огромного подземного водоносного пласта под слоями гравия, на участках в несколько сотен метров глубиной. Он добавляет, что достоверные исследования никто не проводил, однако то исследование, которое издали до сих пор словацкие ученые, внушает надежду.

Куда большую тревогу вызывает падение уровня грунтовых вод с обеих сторон реки, но особенно со словацкой стороны. Венгерские инженеры и влиятельные политики, сказал он, мужественно восприняли как свершившийся факт отвод реки словаками в канал выше по течению. Какое-то единодушие между Венгрией и Словакией по поводу Дуная сложилось при сооружении подводной перемычки на старом дне Дуная около Дунакилити. Она позволяет за счет остающихся в реке вод набираться небольшому водохранилищу, и водные ресурсы потом тщательно перераспределяются между потребителями области через систему естественных и искусственных рек и каналов. Таким способом удается поддерживать имеющийся уровень воды и предотвращать полное пересыхание района, которое иначе случилось бы из-за изменения русла Дуная. На словацкой территории ситуация намного опаснее, считает Яромир, потому что власти Словакии вообще отказываются заниматься этой проблемой. «Официальная политика Словакии состоит в том, что соглашение 1977 года продолжает действовать, и мы должны вести себя в соответствии с его положениями. Это означает, что мы должны любыми средствами заставить венгров не только довести до завершения эту часть изначального проекта, но к тому же достроить плотину в Надьмароше. Следовательно, если мы предпримем какие-либо шаги, не предусмотренные изначальным проектом, тогда получится так, что мы будем косвенно соглашаться с правотой венгров, когда те вышли из договора. И при этом мы ослабим свои позиции в возможной будущей судебной тяжбе. Здесь кроется главная политическая проблема, с которой мы за прошедшие двадцать лет так и не справились».

В 1997 году Судом Люксембурга виновными в нарушении соглашения от 1977 года признаны обе страны: Венгрия за односторонний выход из него и Словакия за продолжение проекта по запасному варианту²⁸. Вердиктом предписывалось обеим сторонам заключить соглашение по поводу раздела вод Дуная, из которых Словакия теперь забирает 80 процентов. Никакого соглашения достигнуто не было, и рассчитывать на него не приходится.

В Братиславе после появления водохранилища уровень Дуная поднялся на полметра, опасность наводнения во время сезона паводка при этом возросла. Пока что не появлялось результатов исследований со сравнением затрат на строительство, обслуживание плотин и очистку дна водохранилища от осадочных отложений со стоимостью вырабатываемой электроэнергии. Активисты организации «Броз» сосредотачивают свои усилия на проектах поменьше и при этом пытаются поднять или восстановить естественное равновесие между рекой и прилегающими к ней землями. Например, в районе Братиславы Петралька на правом берегу реки в кварталах обширной жилой застройки. А на берегах под Братиславой и ниже по течению у Комарно ведется восстановление традиционных пастбищ для скота. Ивовые леса вдоль словацкого берега Дуная еще до прихода к власти коммунистов вырубили местные жители на дрова и на корм скоту. После пятидесяти лет забвения авторы проекта «Броза» помогли людям снова заняться заготовкой дров, и их домашний скот избавил ивы от сильно подавляющих их рост сорняков.

Прежде чем покинуть Словакию, нельзя не посетить замок Девин и утесы, здесь выходящие к Дунаю. Тут начинаются Карпатские горы и заканчивается Старая Европа Марии Гимбутас – здесь обнаружен самый западный рубеж, до которого дошли цивилизации медного века. Замок стоит на крутом утесе, с которого видно место впадения реки Моравы в Дунай. Римляне вытеснили отсюда кельтов, как и с замковой горы, выходящей на Братиславу[56]. Название крепости восходит к славянскому слову «дева». Девин служил важной крепостью на краю Великоморавской державы[57], а также, позже, цитаделью венграм. Вслед за их поражением в сражении у Мохача в 1526 году венгерские короли с 1536 года проходили обряд помазания на престол в церкви Святого Стефана в Братиславе. В середине XIX века словацкий поэт Людовит Штур (1815–1856), в честь которого называли город Штурово, что напротив Эстергома, под впечатлением бурной красоты и исторического значения этого места собрал своих друзей для реализации замысла, заключавшегося в провозглашении Словацкого государства. Эти события происходили спустя всего лишь сорок лет после того, как отступавшие войска Наполеона взорвали многие строения Девина – развалины сделали его еще более привлекательным для воображения романтичного поэта. У подножия утесов около реки стоит бетонная арка, вся в пулевых отверстиях, служащая мемориалом всем тем, кто погиб при попытке пе реплыть реку Мораву до австрийского берега, чтобы покинуть Чехословакию. На тыльной стороне высечены имена больше ста человек, которых постигла такая судьба на данном тщательно охраняемом участке государственной границы.

Из замка вышел Георг Франк, чтобы встретить своего гостя. Он моложе, чем ожидалось, слишком молод, чтобы принимать участие в движении протеста 1984 года по поводу строительства плотины у Хайнбурга, благодаря которому появился этот парк, а он получил здесь работу. В качестве управляющего Дунайским национальным парком он следит за уровнем воды, состоянием деревьев и колонией бобров, рыбой, совами, лягушками и небольшими речками доверенного его заботам этого участка лесистой местности²⁹. Он везет гостя на красном джипе администрации парка вниз по наполовину заросшим колеям в лесной массив, посещение которого посторонним запрещено. Некоторое время два взрослых мужчины вместе рассекают море подснежников. Удержаться от того, чтобы нарвать их букетик и понюхать, невозможно. Они действительно источают очень тонкий аромат, но не тот, что полнокровный лен под Баба-дагом. Эти цветы созданы, чтобы радовать глаз, а не нос. Во время следующей остановки автомобиля сразу же слышится стук дятлов. Каждый из них извлекает из дерева свою отличную от других грохочущую ноту в зависимости от акустических свойств дерева, твердости ствола и крепости своего клюва. Георг ведет учет всех дятлов этого леса. Балканский, черный, белый и красный, более пестрый, зеленый и тот, что поизящнее, не такой пестрый, встречающийся реже тех трех, и несколько других; ближе или чуть дальше – использующий дерево в качестве резонатора. В общем, лес звучит, как мастерская плотника.

Георг приглашает обратить особое внимание на одно дерево, причем он проявляет к нему почтение как во время аудиенции у царицы леса. Черный тополь – осокорь – растет только на земле, регулярно подвергающейся затоплению. Его так называют по темному цвету ствола, который не светлеет даже при самом ярком солнечном свете. Ствол этого осокоря окружен упавшими деревьями, а сзади виднеется светло-коричневая рана, нанесенная бобрами. Бобры старательно выгрызают кольцо вокруг ствола, затем пилят его своими зубами все глубже и глубже, пока дерево не валится. То, что проделали бобры с этим деревом, говорит Георг, никакой опасности для него не представляет, хотя их смелость произвела на него глубокое впечатление, ведь они напали на одно из старейших деревьев его леса. «Оно стоит слишком далеко от воды, к тому же вдоль берегов у них полно добычи попроще». Мы бредем к берегу широкого ручья и спугиваем двух молодых кабанов, бросившихся прочь через подлесок. Поскольку этот лес объявлен национальным парком, никакой лесоводческой деятельности здесь не велось, зато в каждом гибридном тополе просматриваются признаки прежнего лесоводства: вырастая высокими и тонкими, они разочаровывают своим однообразием по сравнению со всеми другими видами тополей. Власти парка решили не рубить посаженные на этом участке человеком тополя, а предоставить их бобрам в полное их распоряжение. И на противоположном берегу они добросовестно и с задором выполняют свою экологическую задачу – пять или шесть высоких тополей совсем без коры вот-вот должны рухнуть.

Затем мы едем в «Уферхаус» (прибрежный дом) – старый ресторан, открытый на берегу реки. Дунай здесь снова выглядит мужественным, каким-то тяжелоатлетом. Течение быстрое – достаточно быстрое, чтобы тридцать лет назад привлечь строителей плотины, – и баржи вверх по течению идут с трудом, издавая стоны, шепча и ворча, преодолевая поток. Мы выбираем столик снаружи и заказываем филе судака с квадратиком чесночного масла на каждом куске. Эта рыба, вздыхает Георг, не из Дуная. Ее выловили в водоемах Венгрии или Словакии. В главной реке рыбы осталось немного.

Георг звонит главному леснику Иосифу. Он отказывается от всех предложенных блюд и напитков, чтобы сразу перейти к рассказу о своей жизни. «Я родился в декабре 1944 года. Мой отец происхождением из судетских немцев, мать мне он выбрал из местных девушек. Когда пришли русские, отца они отсюда выслали. Моя мать остались со мной здесь. Жили мы очень бедно. Моя мать получила работу по уходу за коровами у местного землевладельца на противоположном берегу в Хаслау-Мария-Элленд. У нас было пара собственных коз, поэтому мы могли всегда питаться козьим молоком. Я помню, как в детстве мне очень хотелось коровьего молока. Теперь я нахожу, что козье молоко в любом случае полезнее коровьего!.. Русские солдаты приходили на берег ловить рыбу. К нам они относились по-доброму, даже угощали хлебом. Я помню этот черный хлеб, он очень отличался от нашего, и отличался забавным вкусом. Рыбу русские промышляли каким-то варварским способом. Они метали в воду парочку ручных гранат, и после их разрывов на поверхность реки всплывала масса глушеной рыбы. Вслед за этим русские солдаты собирали улов, складывали его в большие коробки, которые грузили в кузова своих автомобилей, и уезжали прочь. Русские не учитывали тот факт, что рыба покрупнее, просто оглушенная взрывами, всплывала на поверхность позже – где-то через час или около того. Так что мы, дети, забирали такую рыбу домой. Или относили в город, чтобы продать владельцам ресторанов!»

Свой первый доход в возрасте семи лет Иосиф получил от продажи рыбы повару ресторана, на веранде которого мы теперь сидели. Дальше его взяли на работу в лесничество в том же самом поместье, которое через какое-то время национализировали. «В качестве лесника?» – звучит вопрос. «Наоборот, рабочего на лесоповале!» – усмехается он, ведь ниже некуда. Он научился высаживать быстрорастущие деревья прямыми рядами, и его даже посылали в Нови-Сад, а также в школу лесников в Осиеке, чтобы он мог приобрести навыки выращивания деревьев быстрее и рядами еще прямее. «Главным критерием считалась скорость. Посадите деревья, следите за их ростом, затем валите бульдозером и приступайте к посадке новых саженцев».

Верхний Дунай от замка в Девине до истока реки в Шварцвальде

Когда в начале 1980-х годов начались протесты из-за запланированной плотины у Хайнбурга и австрийский премьер-министр предоставил десять лет на обдумывание этого проекта, Иосиф неожиданно лишился работы. У него и его коллег была бы работа по ликвидации всех лесов с обеих сторон реки, чтобы можно было свободно проложить дорогу для строительства. То есть им предстояло рубить те самые деревья, на которые молодые австрийские защитники окружающей среды залезали и приковывали себя цепью, чтобы остановить бульдозеры. Дальше Иосиф начал ездить в Вену, где нашел себе работу на хлебозаводе. Тем временем в городе Ортеан-дер-Донау 110 тысяч человек собрали свои сбережения, чтобы купить лес и создать в нем национальный парк. Однажды Иосифу позвонил по телефону его директор. Не придет ли он на глоток вина? За чашкой кофе уже в зрелом возрасте ему предложили снова заняться делом его жизни по оказанию помощи в возвращении лесу его естественного состояния, надзору за удалением искусственных барьеров, за натуральным обводнением леса и нарушением прямых рядов его юности. Единственное, что ему как руководителю лесничества теперь запрещали, так это сажать или рубить деревья. «Сначала все это казалось странным, очень странным. Предстояло взглянуть на деревья совсем с другой стороны… не мешать им расти самим по себе, не мешать валиться, медленно гнить в травяном покрове. Но самым удивительным явлением, поскольку дали ход естественному порядку вещей, оказалось то, как вся дикая природа снова зарождалась в нашем лесу».

На велосипеде ехал еще один мужчина, и Георг подозвал его к нам. У Мартина длинные волосы, сверху прикрытые вязаной шапкой. Он возвращается домой после тяжелого рабочего дня, но позволяет себе уделить нам несколько минут. Мартин и его жена только что закончили восстановление плавающей мельницы, находящейся в настоящее время пришвартованной в протоке в нескольких километрах вверх по течению. Как им удалось это сделать? С чувством, говорит он. И безрассудством!

Пока мы ведем беседу, Георг лихорадочно стучит по клавишам своего мобильного телефона. «Она говорит, что согласна!» – вдруг взволнованно объявляет он. Георг только что договорился об охоте на сов этой ночью вместе с его девушками. Итак, с наступлением темноты нам предстоит оказаться в приятной, и скорее даже неожиданной компании Кристины, которая работает над своей докторской диссертацией о поведении сов, и латвийской студентки, проходящей практику. Вместе мы окунемся в самую глубину леса, куда ведет неровная едва заметная колея. В одном месте целое стадо оленей – мы насчитали по крайней мере восемь голов – при нашем приближении разбегается, изящно скача прочь вниз по заросшему травой склону дамбы, одни налево, другие направо. Мы останавливаемся, чтобы понаблюдать, как они неторопливо снова собираются вместе и мирно шествуют вглубь леса. Чуть позже мы поворачиваем направо снова вниз к лесу и идем до тех пор, пока не показывается вырубка, которую Кристина разведала заранее. Здесь она разворачивает свое собственное записывающее и вещательное оборудование. Наш план состоит в том, чтобы воспроизвести записанный на электрический носитель голос различных видов совы, чтобы настоящие совы, живущие в лесу, услышав такой голос, решили, будто на их территорию посягнула посторонняя птица, и прилетели, чтобы познакомиться с незваными гостями. Нам выдалась звездная ночь, но над кольцом крон деревьев нам видно совсем небольшой участок звездного неба. Сначала Кристина воспроизводит голос самца серой неясыти. Крик получается долгий и жалобный, какой сама она записала на магнитофон. Он эхом отзывается в лесу, а эхо напоминает рябь на поверхности воды. В воображении возникают уши зверей всего леса, включая тех же сов и их потенциальную добычу, поворачивающиеся в ответ. Но какого-нибудь ответа не поступает. Затем девушка пробует ухать, как филин, птица побольше и покровожаднее. Почти сразу раздается в ответ длинный, низкий крик совы – но звучит он на другой ноте. «Это – неясыть!» – шепчет она. Теперь Кристина включает записывающее оборудование, которое похоже на маленькую, изгибающуюся спутниковую антенну. Скоро эта птица оказывается, судя по голосу, все ближе и ближе к нам, хотя удары ее крыльев совсем беззвучны. По мере приближения совы мы начинаем различать более высокую частоту голоса самки неясыти, за которой через лес летит самец. Потом обе птицы непринужденно усаживаются на дереве, растущем рядом с нами. Мы видим их четкие контуры на фоне звездного неба. За несколько дней до нынешней подобной ночной экспедиции, говорит она, филин пролетел так низко над ее головой, что ей даже пришлось скоренько пригнуться.

Каждая сова, а не только каждый ее вид, объясняет Кристина, обладает своим собственным голосом, и слух девушки натренирован отличать отдельных птиц. Она делает тщательные пометки в журнале учета, указывает координаты по спутниковой системе определения положения на поверхности земли (GPS), а также указывает звуки, которые, в свою очередь, привлекли внимание каждой из настоящих сов. При этом Кристина подсвечивает себе фонариком, закрепленным на голове. Тонкая, симпатичная девушка, с добрым чувством юмора… сама похожая на птичку. Мы воспроизводим еще несколько криков совы, делаем соответствующие записи. Пока ждем сов, можно посмотреть на небо, чтобы определить созвездия. Бледные неясыти, которых мы видели, находились как раз под двойными звездами Близнецов, мигающими в темноте. Девушки останутся в лесу на всю ночь, они будут переходить с места на место, а их попутчику еще ехать в Вену. Они отправляют гостя к его автомобилю в деревне Стопфенреут. «Откуда у вас возник интерес к совам?» – задаем вопрос. «Я сама – сова, – просто отвечает Кристина с едва заметной улыбкой на губах. – Мне вообще не нужно спать по ночам; зато очень нравится спать до полудня…»

Мы прощаемся по-птичьи; девушки возвращаются в свой темный лес к своим хищным птицам, и их гость пересекает дунайский мост в сторону шоссе, ведущему к ярко освещенной австрийской столице.