Упорно показывать себе тех, кто сверх меры роптал на что-нибудь; тех, кто дошел до верха в великих успехах, в несчастьях, ненависти или другой какой-нибудь судьбе. Затем посмотреть: теперь где все это? Дым да зола, слова, а то и не слова.

Поезд междугородного сообщения, покидающий Будапешт в 07:56, прибывает в Печ, находящийся на юге страны вблизи от хорватской границы, в 10:32. Затем можно отправиться в два места, расположенные рядом: во-первых, в Виллань, известную своими красными винами, затем к Мохач, куда поезд прибывает 12:15. Стоит сентябрь, и нам предстоит очень интересный этап поездки по Дунаю. Мы прибыли в страну, служившую родиной вашему автору на протяжении половины его жизни, – в Венгрию. Решено: путешествие на данном этапе поездки продолжим на велосипеде, чтобы по-новому взглянуть на эту страну, на языке которой автор разговаривает и которую, можно сказать, он хорошо знает.

Овцы мордой все в одну сторону пасутся на лугу под присмотром одинокого чабана. Никаких выпасов в английском представлении, то есть с оградами, воротами и приступками, в Восточной Европе не существует. В Венгрии и Румынии, Болгарии и Сербии овец всегда сопровождает пастух, он ведет их на луга с травой получше и в конце дня гонит овец снова домой. Овцы поворачиваются мордами в одну сторону против ветра, потому что им нравится ощущение на своих мордах дуновения ветра. Своим видом овцы напоминают лодки, пришвартованные в тихой гавани, поворачивающие носы на ветер. Солнечный свет раннего утра бьет на их шерсть сзади, и создается впечатление у каждого животного некого ореола.

В красном поезде из двух вагонов, который везет нас в Мохач, совсем немного пассажиров – цыганских парней и пожилых дам, обитателей венгерской сельской местности. Молодые люди едут на заработки в города. Мужчины умирают молодыми, посвятив свою жизнь работе в поле и состарившись из-за постоянного употребления свинины с самогонкой. Цыгане, живущие в нищете, главным образом на пособия, умирают на десять лет раньше своих соотечественников венгров. Почтовое отделение закрыто. Деревенскую школу закрыли еще раньше. Пожилые дамы, живущие за счет своей любви к цветам и коротающие свои дни в одиночестве под гул постоянно включенного телевизора, существуют в своих деревнях рядом с цыганами. Самые нищие из бедных, будь то цыгане или представители другого народа, чтобы выжить, иногда подворовывают. В деревенском магазине, если он еще сохранился, продают белый хлеб, сахар, масло, муку, сигареты, сметану, двенадцать видов салями и кое-какой довольно паршивый на вид картофель. Так эта страна существует в XXI веке. Но у каждого есть что рассказать. После битвы при Мохаче много что произошло.

Город Мохач располагается в пяти или шести километрах от места того исторического сражения. Женщина в городском музее позволяет поставить груженный корзинами велосипед внутри здания. Мохач кажется городом добрых женщин. Музей назвали в честь Доротеи Канижаи, которая отправилась на поле битвы в поисках пасынка, молодого епископа Ференца Переньи, после катастрофы 1526 года и с помощью местных священников и нескольких сотен крестьян похоронила его и тысячи других павших венгерских воинов в братской могиле – там сегодня в центре монумента находится курган². На живописном полотне, посвященном данному событию, сотворенном в 1860 году Шомой Орлаи Петричем, Доротея изображена баюкающей в руках голову покойника посреди трупов на поле битвы³. Серебряный Дунай под грозовым небом змеей уходит прочь в дальнюю даль.

На стендах в музее выставлены черные керамические горшки, изготовлением которых занимались местные словенцы. Их когда-то возили отсюда вниз по Дунаю и через море в Константинополь – интересно: черную керамику везли через Черное море. Венгерские гончары изготавливали коричневые горшки с желтыми узорами, желтые с зеленым узором. Хорваты славились как резчики по дереву. В витринах вывешены также блузки и юбки традиционных костюмов представителей различных национальностей Южной Венгрии – словенцев и боснийцев (боснийских мусульман), сербов и хорватов. Выставлена в витрине кожаная куртка без рукавов народности шокцы (субэтнос хорватов), которые живут у границы с Хорватией, украшенная желтыми, синими, черными, фиолетовыми, красными и розовыми цветами с красным ободком из кожи по краю. Жилет боснийской женщины, висящий рядом, не так густо украшен цветами, но выглядит одинаково прекрасным. На нем зигзагом подшиты галуны, а также тесемки желтого и красного цвета на коричневом фоне. Кроме того, в музее представлены скатерти из тонкой тканой пеньки, постельное белье и вышитые подушки, а также великолепные сундуки: один покрашен темно-синим пигментом и украшен цветами, другой изготовлен из тесаной древесины, украшенной черными волнами, лунами и звездами. Крашеная мебель вошла в моду в середине XIX века. По камню или кресту на кладбищах можно определить возраст и пол покойника. Могилу молодой девушки, когда ее хоронили, украшали двумя косынками. Позже их отдавали священнику в качестве подарков.

Паром через реку ходит каждые полчаса. В ресторане под вывеской «Ревкапу» («Паромные ворота»), которым заведует цыган со своим сыном, подают уху. В бульоне плавают жирные куски карпа, его шкура, рыбные кости и рыбная икра, но на вкус уха хороша, а паприка в ней придает особый цвет и остроту. В воздухе ощущается веяние сентября; остальные посетители на террасе греются в последних теплых лучах солнца уходящего лета. После трапезы начало клонить в сон, но еще предстоит долгое путешествие, и путь преодолевать приходится в одиночку. Во время переправы паромщик от всех попыток завязать разговор уклоняется – молчаливый парень попался. Наряду с битвой, окончившейся поражением 1526 году, и ответной победы в сражении 1687 года[46] Мохач славится своим ежегодным праздником «Бушояраш». Народ наряжается в овчины и деревянные маски с рогами животных – «бушарами» – и проходит по улицам. Этот праздник посвящается набегу через Дунай местных жителей в масках, которые испугали до полусмерти солдат турецкого гарнизона. Согласно легенде, турки бежали из города и оставили его венграм.

Переправляемся на противоположный берег, чтобы продолжить путь вверх по реке вдоль дамбы. Местная велосипедная дорожка является продолжением европейской велосипедной магистрали № 6, которая пролегает через всю Европу от Сен-Назера в устье Луары до Тулчи в дельте Дуная, и она идет вдоль Луары, Рейна и Дуная⁴. Вот уже три часа пополудни. Нас постоянно отвлекает река, приходится съезжать на велосипеде вниз к ее берегу, чтобы пошлепать рукой по воде или побросать камни. Большая часть нашего пути проходила по правому, южному берегу Дуная. Но теперь хотелось бы проехать до Будапешта по левому, восточному берегу – очутиться среди «варваров». Велосипедисты, отправляющиеся на дальние расстояния, едут всегда вниз по направлению течения реки. Иногда мы останавливаемся, и завязывается разговор: со швейцарской четой из Цюриха, следующей до Осиека; с британской парой, направляющейся от Сен-Мало на побережье Нормандии до Констанцы, – путь без малого 3 тысячи километров. Они захватили с собой слишком много вещей и только что отправили по почте свою палатку назад в Британию. Избавившись от лишних двадцати килограммов, они полны надежд на благоприятное бабье лето.

Насколько опасны беспризорные собаки в Румынии? Неужели это правда, что они нападают на велосипедистов без предупреждения? Где можно остановиться на территории Вуковара, чтобы прилично отдохнуть?

Никакого явного наклона дороги не видно, но создается такое впечатление, что весь путь толкаешь велосипед в гору. Преобладающий северо-западный ветер дует прямо в лицо. Ехать приходится на старом городском велосипеде, которому по крайней мере тридцать лет. Его подарил сосед-немец. Возникает опасения того, что тонкие узкие шины могут проколоться на остром гравии, зато успокаивает то, что хотя бы багажа взято с собой совсем немного. За пять дней намечено проехать 220 километров до Будапешта.

Поражение армии в 1526 году стало для Венгрии бедствием, зато для Австрии – благословенным исходом. Корона Святого Стефана, дарованная венгерскому королю в 1000 году папой римским Сильвестром, когда народ Венгрии в массовом порядке обратили в христианство, теперь перешла к династии Габсбургов, которая взяла на себя роль Венгрии как «последнего оплота христианской Европы». Но Фердинанду I Габсбургу бросил вызов Янош I Запольяи (крупнейший магнат Трансильвании), который прибыл к полю боя у Мохача слишком поздно и не успел спасти короля Лайоша II. Османы признали законным королем Яноша Запольяи. Обоих короновали, и на предстоящие 150 лет сложились все условия для войн и столкновений между этими двумя империями, Габсбургов и Османской, на венгерской территории, из-за которых сельская местность превращалась в прах⁵.

Данный период истории освещается в большинстве венгерских учебников как время непрерывной эксплуатации венгерского народа турками, что считается в основном наследием историков XIX века, выступавших с отчаянно враждебных Турции позиций, таких как Дьюла Секфю. «Можно тщетно заниматься поиском положительных последствий турецкого правления. Мы говорим о двух противостоящих культурах, естественные отношения которых могут представляться только лишь конфликтом, – написал Д. Секфю. – Турецкое рабовладельческое государство одержало победу, а потом следы венгерской европейской цивилизации только стирались»⁶.

Истинная картина того времени наполнена нюансами. Так считает Геза Давид из Будапештского университета, работающий над собственным исследованием и исследованием другого историка по имени Габор Агостон⁷. Внезапное резкое сокращение численности населения одного прихода часто покрывалось точно таким же внезапным увеличением жителей другого прихода. Главной угрозой жизни венгерского народа, возражает Г. Давид, представляется не турецкое его притеснение, а эпидемии заразных болезней, прежде всего чумы. И когда люди спасались бегством, они редко переселялись с турецкой на оккупированную австрийцами территорию Венгрии. Хотя они могли это легко сделать, поскольку границы никто четко не обозначил, а охрана ее осуществлялась не на всем протяжении. Жизнь в занятой турками части Венгрии могла казаться благополучнее, чем в занятой австрийцами части. Вырубку леса в этой стране можно точно так же обосновать строительными потребностями христианин, как и потребностями мусульманских армий. К положительным моментам следует отнести массовое внедрение бань с парными, введение в употребление паприки и других разнообразных овощей, а также насаждение новых видов деревьев, таких как посевной каштан, саженцы которого завезли в верховья Дуная.

В городке Дунафальва состоялся разговор с дамой рядом с большой корзиной собранных свежих помидоров, ждавшей небольшого пассажирского парома. Она живет в поселке Дунасекчё на противоположном берегу, и ей приходится каждый день переправляться на этот берег, чтобы поливать и собирать свои овощи. На противоположном берегу ей к тому же принадлежат виноградники, посаженные на песчаной, лёссовой почве около старинного римского лагеря, и она изготавливает белое вино, которое приглашает приехать и попробовать, если когда-нибудь придется побывать на том берегу. Возникает искушение составить даме компанию и переправиться с нею на пароме, но тогда в Байю можно будет въехать только под покровом ночи. Группа из шести школьников с тяжелыми ранцами ждет парома около нее. Не ближний им путь предстоит в школу и обратно каждый день через реку. Голландская баржа под названием «Армарис» проходит вверх по течению вблизи противоположного берега с обязательным автомобилем, пришвартованным на корме.

Известность поселку Дунасекчё принес раскопанный здесь крупный бронзовый бюст римского императора Марка Аврелия. Этот выставленный в музее города Печ бюст показывает императора с густой бородой и вьющимися волосами. Посетителям является скорее не философ и властитель, а военачальник, приглашенный из Рима, чтобы отразить первые нападения германских племен с форсированием Дуная. Этот бюст вполне могли изготовить в его честь, как раз перед его визитом, и поставить на обозначившейся тропе войны. Он простоял много лет с 167 года до смерти императора в Виндобоне (ныне Вена) в 180 году, служа своим видом отражению неоднократных вторжений племен маркоманов, квадов, языгов и других народов. Они были первыми волнами наплыва племен других народов, которым, в конечном счете, суждено было измотать и сокрушить Римскую империю[47]. Но еще в течение двухсот лет римлянам удавалось сохранять свою собственную укрепленную границу, они построили крепости вдоль реки, и врагам приходилось платить высокую цену за прорыв укреплений и локальные победы над римскими легионами. Написание «Размышлений», заслуживших всеобщее восхищение императором-стоиком, началось в 167 году, когда Марк Аврелий неохотно отказался от своего сидячего образа жизни с каждодневным разрешением споров его сограждан и отправился сражаться с самыми жестокими противниками. «Вечность – как бы река и становления, их властный поток. Только показалось что-то, и уже пронеслось; струя это подносит, а то унесла»⁸. Его стоицизм, его искреннее чувство долга и видение цели окрашено грустью человека, находящегося вдали от родного дома. Из тринадцати детей, рожденных его женой Фаустиной, только четверо дожили до подросткового возраста. Можно представить императора на высокой деревянной башне, спешно укрепляемой каменной кладкой, пристально вглядывающегося в воды коричнево-серого Дуная.

Как раз перед селением Серемле послышалось приближение овец, а потом показались и они сами – вся отара из пятисот голов, звеня колокольчиками и перемещаясь друг за другом между дамбой и поросшими лесом берегами реки. Когда путешествуешь на протяженное расстояние на велосипеде, совсем не составляет труда остановиться, чтобы перехватить по пути людей, просто понравившихся внешне. Чабан по имени Саня живет сам по себе в доме на отшибе у изгиба гидротехнической насыпи. Порученные его заботе овцы принадлежат человеку, живущему в Серемле, который владеет фермой – тем самым белым зданием, заметным на горизонте. Этот фермер, сообщает Саня, расстался со своей женой и потерял все. А ведь раньше ему принадлежало больше двух тысяч овец стоимостью семьдесят долларов США каждая. А данное стадо – это все, что ему досталось после развода с женой. Чабан вздыхает от переполняющего душу сочувствия к невзгодам своего хозяина. Угощаем друг друга водой, а он предлагает попробовать свои самокрутки. Тогда Саня и решил поведать о грустной своей судьбе.

«Здесь можно прекрасно жить своим натуральным хозяйством – завести несколько свиней, кур-несушек и выращивать овощи в своем собственном огороде». Как-то попытался жить в городе, говорит Саня, но городская жизнь не для него: «В городе нельзя разводить домашних животных; кто-нибудь обязательно донесет на вас властям!» Его жена погибла, попав под поезд в 1995 году. Дети выросли и теперь живут в городе Печ. Саня навещает их и любит видеться с внуками, но при этом всегда рад возвращению домой. От солнца и дождя его лицо приобрело темный цвет. Возможно, он цыган по национальности, но спрашивать об этом совсем не хочется. Саня интересуется целью нашей поездки, и на него производит большое впечатление тот факт, что кому-то приходит в голову совершить поездку на велосипеде до самой столицы. «Я прошел свою часть протяженных расстояний, – говорит он. – Когда я однажды расстался с подругой, то отправился пешком от селения Харкань и дошел, не останавливаясь, до Печа» (около 25 км по прямой, по дороге около 30 км). А это – сто километров или около этого. Он помнит «чету иностранцев», однажды разбивших палатку между дамбой и кукурузным полем. «Я со всей своей отарой перевалил через дамбу рано поутру. Они начали кричать, я тоже кричал на овец, но на них поднятый нами шум никакого действия не произвел, и животные прошли прямо по палатке!» Рассказывая об этом происшествии, он просто трясется от смеха. «В этом году комаров развелось поменьше, и слава богу. Но случаются годы, когда они не дают житья. Однако нам отчаянно нужен дождь. Овцам уже нечем питаться! Только посмотрите на них!» На самом деле его животные водили носами в пожухлой траве. Создавалось такое впечатление, что Саня не общался ни с одной живой душой на протяжении многих недель.

В Серемле находится пруд, в котором кваканье лягушек грому подобно. Вдоль дороги растут дикие яблони. Другой пастух по имени Йошка ухаживает за собственной отарой из семидесяти голов. Его тоже беспокоит засуха. «Дождь здесь не шел на протяжении шести недель». Он продает итальянцам двух-трехнедельных ягнят весом двадцать килограммов. Итальянцы отвозят живой скот в Италию и там его режут.

В городе Байя нахожу небольшую гостиницу, чтобы провести ночь, довольный пройденным путем. От Мохача проехал всего лишь 32 километра, а ноги и спина раскалывались от усталости, глаза ослепли от солнца и ветра. После душа пошел на ватных ногах через город к острову Петёфисигет в поисках места для ужина. С террасы ресторана «Визафого» («Белужья дамба»), с которой открывается прекрасный вид на реку Шуговица, можно наблюдать, как зажигаются оранжевые огни города, а звезды над Дунаем становятся все ярче и ярче. Через стеклянное окно виден экран телевизора, на котором показывалось, как команда Венгрии играла с командой Молдавии в футбол. Официант регулярно сообщал о текущем счете с каждым очередным стаканом вина или блюдом. Окончательный счет матча 2:0 в пользу команды Венгрии означал замечательную ее победу.

Настоящим героем города Байя считается Иштван Тюрр (1825–1908), так же как героиней Мохача нам предстала Доротея Канижаи. Внизу на берегу Дуная стоит сторожевая башня Иштвана Тюрра с мемориальной доской у входа:

«Этот камень воздвигнут в честь Иштвана Тюрра; австрийского офицера, приговоренного к смерти; командира в венгерском Пьемонтском легионе; добровольца, участника революционных событий в Бадене, Крымской и диверсионной войн; одного из бессмертной гарибальдийской тысячи; генерала-сподвижника Гарибальди; генерала и губернатора Неаполя у короля Виктора Эммануила; храброго солдата во всех сражениях. Того, кто бился на чужестранных полях, под иностранными флагами за честь венгерского меча и ради славы города, где родился сам». На второй каменной доске превозносятся достоинства Тюрра, проявленные в мирное время: начинатель прокладки каналов, в частности Коринфского, «пропагандист идеи Панамского канала, активный сторонник государственного образования, а также мира между странами». Таким образом, перед нами самый разносторонний деятель[48]. На вершине башни к перилам подвешены сотни замков с выгравированных на них именами влюбленных, а иногда целых семьей, а ключи от них брошены в Дунай. Все имена, такие как Валерия и Людовик, Марти и Лачи, Фернанда и Томас, связаны сердечками ручной работы. Дно реки здесь должно быть покрыто толстым слоем ключей от замков, образующих осадочную породу любви.

На следующее утро Ева Киш проводит нас по музею Иштвана Тюрра, который посвящен рыбоводству и другим промыслам на Дунае. Сети выглядят тонкими и легкими, как дамское белье речной богини. Такой же по-женски привлекательной, как Данубия? Почему римляне домогались распутных данубиек?

«Костлявый козел» (csontos kece) представляет собой сеть, состоящую из трех частей и оснащенную по кругу коровьими костями; она предназначена для протаскивания вдоль русла по дну реки. Кости для этого дела подходят как нельзя удачно: они прочные, но достаточно легкие, чтобы подскакивать при встрече с препятствиями и скользить по гравию на дне реки, не утяжеляясь и не намокая, как это случается с древесиной. Существуют зеркальные сети, в настоящее время запрещенные защитниками животных, так как пойманная в них рыба переносит жестокие страдания; огромные эти сети напоминают по форме юбки женщин, и они требуют большой силы и соответствующего умения для забрасывания в воду. И на черно-белой фотографии изображен молодой человек, делающий ее заброс. За ним с непринужденным интересом следят три девушки, оторвавшиеся на время от порученной им чистки рыбы. На почетном месте у входа в выставочный зал поместили огромную белугу приблизительно трех метров в длину и хранящуюся в ящике. Ее четыре огромных уса, торчащие из-под носа, как вертела, морда ее при взгляде под определенным углом как-то странно напоминает человеческое лицо, но в карикатурном виде, усатого мужчины с носом от карнавальной маски. На стене висит средневековая иллюстрация того, как в те времена добывали осетровых – не с помощью гарды или загородок, применявшихся на Нижнем Дунае, а посредством толстого троса, переброшенного прямо поперек русла реки от берега до берега, ощетинившегося коварными крюками, свисающими с него под тяжестью свинцовых шаров. Поскольку осетровые мигрировали вверх по реке всегда у самого дна, эти крюки впивались в его бока, и, когда канат поднимали на поверхность, рыбу просто снимали с этих крючьев и доставляли на сушу. На иллюстрации изображена рыба, в несколько раз превышающая по длине лодку. «Когда дети видят эту рыбу, – говорит наш гид, показывая на огромную музейную белугу, – они думают, что перед ними акула». Большие крюки с зазубринами вывешены напоказ вдоль стены, и к ним прилагается ценник 1746 года: двенадцать форинтов стоит крюк на осетра, два форинта – крюк на сома, полтора форинта – крюк на карпа. Объем лова осетровых для шести округов епархии Калоча приведен за тот же самый год: 10 тонн весной, 11 тонн осенью.

Еще одна часть выставки посвящается традиционным водяным мельницам на Дунае. Байе отводится особое место из-за быстрого течения здесь реки, достигающего 6 километров в час. Здесь представлены масштабные модели и рисунки мельниц, которые соорудили из двух судов, пришвартованных вместе наподобие корпусов катамарана, причем один значительно крупнее другого. Между этими двумя судами размещалось водяное колесо, приводившееся во вращение потоком воды реки, на которой плавающая мельница ставилась на якорь, чтобы проворачивать жернова на большем из этих двух судов. К тому же представлены модели судов для перевозки зерна, которые тянули вверх по буксирному пути с помощью упряжек лошадей, а потом зерно перегружали на плавучие мельницы. Каждое судно украшено бушпритами, которые напоминают не богинь греков или драконов китайцев, а головки виолончели с колками венгров – всегда славившихся как музыкальный народ.

В отличие от Мохача, где в ожидании парома угощали ухой, в которую полагалось макать большие ломти затвердевшего белого хлеба, в Байе придерживаются традиции приготовления макарон в супе. Ева объясняет истоки такой традиции. Силой закона мельников обязывали накормить своих наемных работников. Рыба относилась церковниками к «постной пище», предназначавшейся для употребления по пятницам и во время Великого поста. Соответственно, работавшие на мельников отроки смекнули, что уха не относится к «настоящей еде», и жаловались на недолжное обращение мельников с ними. Жены мельников ответили на такие жалобы тем, что стали добавлять домашнюю лапшу, нарезанную из имеющихся дома в достатке муки и яиц, в суп. При этом суп становился густым и прекрасно утолял голод занимавшихся тяжелым трудом парней. Так выполнялся все тот же закон о питании мельничных рабочих. В поваренной книге, изданной в 1622 году Иштваном Гальгоци, указано девятнадцать способов приготовления блюд из осетра. В другой поваренной книге, изданной в Клуж-Напоке в 1695 году, находим такое вот наставление: «Посолите рыбу и оставьте ее на некоторое время, чтобы она настоялась. Потом варите ее в вине с белым хлебом. Добавьте перец, шафран, имбирь, мед, уксус и как следует проварите. Подавать горячей»⁹.

В зале стоит еще высокая деревянная статуя святого Яна Непомуцкого, считающегося небесным заступником мельников и матросов. Он служил духовным отцом семьи короля Чехии, но у него возникли трения с монархом. Когда Ян под предлогом тайны исповеди отказался раскрывать королю то, что королева рассказала ему по секрету, монарх приказал подвергнуть священника пыткам: ему обрубили руки, а самого бросили с Карлова моста в Праге в реку Влтаву. По преданию, в том самом месте, где тело святого погрузилось во Влтаву, над водой возникло свечение в виде пяти звезд, с тех пор Непомуцкий изображается с пятью звездами над головой. Каждый год 15 мая жители Байи везут его статую на лодке вниз по притоку Дуная реке Шуговица и провозят напоказ через свой город. По этому поводу раскупоривают большую бочку вина, и горожане могут пить это вино вволю в память о святом.

Последний экспонат в этом музее – закрытая деревянная лодка с просверленными отверстиями. Она служила рыбакам для того, чтобы грузить в нее улов, а потом тянуть с собой на привязи к их лодкам в подтопленном положении назад до самого города. В такой «субмарине» пойманная рыба попадала на базар еще в живом, свежем виде. Рыбаки позажиточнее над своими воротами крепили золотую рыбку, а вот тем, что победнее, с весны до осени со своими семьями приходилось жить в лачугах на берегу реки. Каждой бедной семье принадлежало по одному-единственному медному котлу, и их члены хлебали свою уху ложками, сделанными из речных раковин. На карте XVII века, прикрепленной на стене и позаимствованной из известного путеводителя по Дунаю графа Марсильи, изданному в Амстердаме в 1726 году, эта река показана в виде своенравного дракона, вьющегося и изгибающегося среди предметов местности; а потом его приручат и расправят с помощью нынешней смирительной рубашки, надетой на него в XIX и XX веках¹⁰.

Продолжая путь на велосипеде вверх по реке от Байи, делаем крюк с заездом в городской речной порт. Во времена Марсильи, даже чтобы добраться до этого порта, пришлось бы раз или два пересечь излучины реки, но теперь дорога здесь прямая, проложена она через пригород, мимо школ, домов и башни Иштвана Тюрра. Жара стояла совсем не по сезону. Доки представляют собой неплотное нагромождение высоких подъемных кранов и железнодорожных путей, зерновых элеваторов со звучащими по-немецки названиями и поворачивающими куда-то грузовиками.

Директором этого порта, который все еще принадлежит государству, служит Ласло Наги. Одновременно здесь могут пришвартоваться девять барж, и за такую услугу придется заплатить. Это, говорит он, один из самых оживленных портов в Венгрии, где перерабатывается 600–900 тысяч тонн товаров год, что составляет приблизительно одну десятую часть всех грузов, проходящих через Венгрию по Дунаю и фактически касающихся его берега. Позже сверяем по «Статистическому руководству венгерского судоходства за 1945–1968 гг.» соответствующие показатели советской поры¹². Для Байи показатель совсем чуть-чуть ниже – 500 тысяч тонн по году. Тогда с точки зрения единичного товара самый большой объем приходился на камень и гравий, за ними шли нефтепродукты, железная и марганцевая руда, уголь и кокс, удобрения, древесина и, в самом конце, зерно. «Соя прибывает вверх по течению главным образом из Бразилии. В суда загружают местную пшеницу, ячмень, семена подсолнечника, кукурузы и масличного рапса, предназначенные для австрийского рынка. В этом году торговля ослабла».

Перекрытие Дуная, с 1999 до 2003 года, говорит Ласло, все еще бросает густую тень на дело, которое так и не получается восстановить до прежнего уровня. Постоянной проблемой остается низкий уровень воды, из-за чего товары приходится сгружать с судов и отправлять дальше к месту назначения железнодорожным транспортом, который обходится дороже. Особой темой называют общее состояние венгерского сельского хозяйства. «Раньше в Венгрии насчитывалось десять миллионов голов свиней, а теперь их осталось меньше трех миллионов!» Летом 2012 года премьер-министр Виктор Орбан обещал удвоить это число и довести до шести миллионов голов. К повествованию Ласло Наги все-таки можно добавить положительные моменты: совсем недавно внедрен новый товарный знак «Кинчес Бачка» – «Сокровища округа Бачка» – для продвижения на рынок товаров местного производства. «Здесь успех зависит от трех факторов: настойчивость и упорство народа, положительный пример инвесторов и добрая воля государства».

Прежде чем я возвратился к своему велосипеду, чтобы проехать на нем мимо гигантских портовых кранов его предприятия, разговор по вполне закономерной траектории перешел к рецептам приготовления ухи. «Вам понадобится один килограмм рыбы, в идеальном случае карпа, – сказал Ласло. – Налейте литр воды, положите в него одну луковицу и ложку паприки, а потом варите все это в течение трех-четырех часов». На ежегодном празднике ухи в Байе, приходящемся на выходные дни второй недели июля, за почетный приз борются до двух тысяч поваров со своими котлами ухи – «и ни разу еще два супа не давали похожего вкуса!». Уха всегда запивается вином, настаивает Ласло, ведь даже местная поговорка гласит: «Рыба никогда не должна плавать три раза в воде – достаточно, чтобы сначала в реке, а потом в миске, – а вот в животе воды быть не должно!»

Воодушевленный таким советом и приняв еще винца, гость ресторана, пьяно шатаясь, возвращается на дамбу. Под мостом через Дунай на обочине небольшой дороги прикреплена черная мемориальная доска с надписью золотыми буквами: «В этом месте 1 ноября 1921 года законный король Венгрии Карл IV взошел на борт корабля и покинул свою страну, отправившись в эмиграцию от своих врагов. Помня об этом, венгры, учитесь любить вашу страну сильнее, чем вы ненавидите друг друга»¹³. Такое воззвание звучит не очень-то тактично, зато справедливо для народа, всегда любезного с иноземцами, однако грубого с соотечественниками.

В тени леса, раскинувшегося справа от дамбы, только что закончила ягниться одна из пятисот овец Иштвана Магоны. Мы очень медленно приближаемся и останавливаемся на приличном расстоянии, чтобы не потревожить овцу, мирно щиплющую зеленые побеги, пробивающиеся среди сухой желтой травы, а в это время ее маленький черно-белый ягненок, уже неустойчиво поднявшийся на ножки, жадно тянулся к ее вымени. Иштван живет бобылем в лачуге около дамбы, «через стремнину, между двумя группами ульев». Жена оставила его, так как не смогла вынести одиночества жизни супруги чабана. Прошлым вечером появился на свет еще один ягненок. Иштван должен был помочь той овце с ягнением, но она управилась со всем самостоятельно. Его хозяин, то есть владелец отары, на своем «мерседесе» увезет эту овцу с ее ягненком на некоторое время подальше от отары. Иштван зарабатывает 30 тысяч форинтов в месяц в форме наличных денег – приблизительно 150 долларов, причем его питание и табак оплачивает наниматель. Он знает других пастухов, зарабатывающих 80 тысяч форинтов, но им приходится оплачивать собственное содержание; и он доволен условиями своего нынешнего контракта – у него на одни только сигареты могло уходить по тысяче форинтов в месяц из расчета по две пачки в день. Овцы пасутся на полыннолистной амброзии, считающейся сорняком, но обладающей нежными зелеными листовидными отростками, растением широко распространившимся по всей Центральной Европе. Это растение вызывает сенную лихорадку, поэтому в сентябре отмечается большая потеря рабочих дней в школах и на работе. Овцы любят это растение, говорит Иштван, и подтверждает свое высказывание попыткой отыскать хоть один стебель сорняка на месте, где овцы уже попаслись нынешним утром. Поиски его даются с большим трудом. Наш чабан поднимается каждое утро в полшестого и в шесть часов уже отправляется на пастбище. До десяти часов он идет с отарой пешком без остановки, потом лежит со своими овцами в тени деревьев до трех часов пополудни, после такого отдыха они все вместе отправляются в обратный путь. Таким образом, в день Иштван проходит где-то от 10 до 20 километров. Он возвращается домой в семь часов, а темнеет в это время года к восьми часам.

Появляется такое ощущение, будто начинают раскрываться тайны сельской местности, через которую пришлось проехать за прошедшие несколько лет. Чуть дальше вдоль по дамбе Тибор содержит сорок две коровы и одного быка. «Только взгляните на него, бедолагу, он едва передвигает ноги с таким количеством жен, которых ему приходится ублажать!» Тибор живет в автоприцепе выше по реке, и, как все остальные животноводы, сетует на засуху и тощие травы, необходимые его скотине. Поскольку кукурузу скосили и собрали, фермеры разрешают ему выводить коров на поля, чтобы они питались тем, что там осталось. «Кормить коров стерней долго нельзя, слишком ее много – нехорошо для них». После бегства от стаи бродячих собак, повстречавшихся на пути к паромной переправе у села Герена, пора остановиться, чтобы употребить напиток, состоящий из вина и газированной воды, который по-венгерски называется «Фрёч». Пришлось крутить педали так, что велосипед мчал своего седока со скоростью ветра, а тот вспоминал о встретившемся на дороге соотечественнике-англичанине, уже испытавшем все ужасы погони румынских собак, рассказ которого мы так легкомысленно пропустили мимо ушей. Чудесное спасение произошло благодаря разве что своевременному заступничеству Мадонны с рисунка в синей одежде с обнаженной одной грудью, где ее в сердце поразили кинжалом. В правой руке Пресвятая Дева держит белый цветок. «Придорожная Дева Мария, просим помолиться о нашем благополучии», – гласит надпись под иконой, и стоит дата: 1947 год. В тот год Венгрию, так много потерявшую в войне, буквально выжали до предела в угоду коммунистической партии с ее железной хваткой и ее русским хозяевам[49].

Ниже по течению реки можно наблюдать за группой туристов, сходящих на берег с борта от одного из огромных, сияющих роскошью пассажирских судов Дуная, перед нами – «Речное спокойствие». Это были американцы. Все они проявляли искреннюю радость и дружелюбие по отношению к случайному английскому велосипедисту, как будто встретился он им на собственной родине на берегу Миссисипи. После приветствия присели попить пива из пластиковых стаканов в тени небольшого буфета, открытого предприимчивым венгром, как видно располагающим копией расписания движения судов. Нам очень повезло, что американцы оказались отставными подводниками с атомных субмарин, на протяжении многих лет ходившими под полярной ледовой шапкой в ожидании команды, чтобы нажать на кнопку, начать Третью мировую войну и стереть Советский Союз с лица земли. На предплечье одного из бывших подводников красовалась обширная татуировка с изображением ракеты, взлетающей из-подо льда, и надписью «Северный полюс, август 1960 года». Автору в то время исполнилось полгода. Если бы эти старики в то время развязали войну, жить бы автору в подвале пораженного радиацией дома, в котором он родился у реки Медуэй в Англии, чуть к югу от спаленных атомными взрывами развалин Лондона, оставалось совсем недолго.

Наши пьющие собеседники и их жены излучали полное удовлетворение от своего круиза. Они прилетели в Бухарест, доехали автобусом до Русе, где поднялись на борт туристического судна. Они не могли выделить самое интересное место из тех, что уже посетили, а организаторы их путешествия очень постарались, чтобы дать им почувствовать колорит местной жизни. Один серб с женой устроили им превосходный обед под городом Осиек. Как помнил один из его участников: «Хозяин очень критиковал свое правительство». Они хвалили превосходные блюда, приготовленные им хорватской семьей в Вуковаре. «Разве не было вам, подводникам, удивительно плыть по поверхности воды после стольких лет, проведенных под водой?» – «Отнюдь нет!» – хохотали американцы в один голос. Кое-кто из них знал друг друга на протяжении 50 лет. «Самое тяжелое время в пучине океана на борту ядерных субмарин приходилось на первую и последнюю неделю», – сказал один моряк, рекорд которого составил 83 дня нахождения под водой. «А как же опасность вашей службы?» – последовал вопрос. Они смотрели друг на друга как-то сконфуженно и пытались убедиться в том, что ни одна из их жен их не слышит. «Нас отвлекали от таких мыслей девочки в портах, – объяснил один из американских подводников. – Нам повезло в том, что те годы еще не было СПИДа. Случалось, что наступает утро… – он сделал паузу для большего эффекта, – когда, проснувшись, видишь чью-то голову на своей руке на подушке, и возникало желание отгрызть руку напрочь!»

К тому времени мы уже как следует выпили, и солнце стремительно заходило за горизонт на противоположном берегу. От плана переночевать в городе Калоча приходилось отказаться, и среди маленькой группы зданий начался поиск места с кроватью, чтобы провести эту ночь. Смотрителем нескольких зданий, принадлежащих местному совету, служит Томаш Клопчек, и в одном из них он нашел для гостя удобную кровать. В советское время в Калоче ему принадлежала дающая приличный доход станция технического обслуживания, специалисты которой занимались ремонтом автомобилей западного производства, таких как «роверы» и «форды». Для приобретения запасных частей ему были нужны надежные контакты в Западной Европе, из-за которых на него обратили внимание представители властей. Как у подозреваемого в шпионаже, у него отняли все в пользу государства, спасибо, что не посадили в тюрьму. Оставшись на свободе, он нанялся работу в качестве шофера грузовика, выполнявшего рейсы на дальние расстояния, и этим он занимался в течение двадцати трех лет. Во время нашей беседы его крупная восточноевропейская овчарка по кличке Неро проявляет повышенный интерес к шинам велосипеда. Несомненно, собака обнаружила запах дворняжек, пытавшихся схватить зубами резину. Из дома на колесах, в котором он ночует, Томаш достал свидетельство, напечатанное в Женеве, в котором указано, что он без аварий проехал на автомобиле два миллиона миль. Теперь он наслаждается жизнью на пенсии, попутно выращивая фрукты и разливая в бутылки их сок. В совете вынашивают планы восстановления паромного сообщения, способного привлечь большее количество туристов.

Трапеза на закате в ресторане на берегу проходит в одиночестве под белое вино «Сексард». Так называется область, известная прежде всего ее красными винами, но совершенно ясно: там еще есть что предложить сверх того. Вскоре после полуночи меня разбудил шум мотора «Речного спокойствия», взбаламучивающего винтами воду, – судно отходило, чтобы доставить моих друзей-подводников в Будапешт точно к завтраку. Рано утром я совершил попытку заплыва вверх по реке в холодных зеленых водах, продвижение в которых против течения было едва заметно. Где-то выше по течению, причем совсем не далеко, в городе Пакш, находится атомная электростанция, турбины которой охлаждаются речной водой. И эта вода возвращается в реку значительно потеплевшей. Как и на электростанции в Чернаводэ. Но нельзя же путешествовать по Дунаю и не намочить в нем свой подбородок. Тем более человеку, практически пережившему Третью мировую войну!

Музей паприки – красного стручкового перца в городе Калоча считается единственным в своем роде заведением в мире, и когда входишь в него, то понимаешь почему: изумительный запах ало-красного порошка ест глаза и жжет в ноздрях. Турки завезли красный стручковый перец в Венгрию после сражения под Мохачем, и он стал у венгров национальной приправой, оживив все их блюда от гуляша до острых грибов, а также непременной ухи.

Известно, что венгры добавляют паприку в яичницу-болтунью, а также применяют его как средство от тли на розах. В больших средневековых травниках этот перец сначала назывался как «индийский перец» или «турецкий перец». В XVIII веке самыми благоприятными для выращивания красного перца стали районы вокруг городов Калоча и Сегед. Существуют черно-белые фотографии красного перца в больших мешках 1956 года, когда в Байе случилось большое наводнение. Часть музейной экспозиции посвящена работе венгерского лауреата Нобелевской премии по химии Альберта Сент-Дьёрдьи и его открытию аскорбиновой кислоты, позже получившей известность как витамин C. Ее он сначала извлек не из цитрусовых культур, в которых этой кислоты относительно небольшие количества, а из красного перца. «По какой-то непонятной причине природа наделила венгерский красный перец самым загадочным хранилищем аскорбиновой кислоты», – написал он в 1937 году, уже далеко продвинувшись по пути к своему открытию¹⁴.

Впервые после выезда из Мохача продолжение пути предстоит в пасмурный день, зато в облачную погоду езда на велосипеде все-таки приятнее. Съезжаю с дамбы на твердую землю, и дорога ведет через чередующиеся поля великолепного красного перца, рельефно выделяющегося на фоне темно-зеленых стеблей и листьев. Горя желанием раскрыть хоть какие-нибудь секреты этого удивительного растения, подъезжаю к шеренге собирающих урожай перца женщин. Головные уборы у всех у них разные: соломенные шляпы, косынки, бейсболки.

На просьбу уделить гостю всего лишь пять минут их рабочего времени они начали кокетничать и обещали три минуточки. Когда Эстер Болдисар узнала, кто автор по национальности, она пропела: «Nem gyxztem az angolokat várni, várni, bekellet a, bekellet a TSZCS-be állni…» «Я не могла больше ждать англичан, поэтому пришлось вступить в колхоз…» – говорилось в песне конца Второй мировой войны, когда мечты о том, что британские и американские войска спасут Венгрию от коммунизма, развеялись как дым. От имени всего британского народа приносим извинения за опоздание. Перец выглядит красным и крепким стручком на кустах и аппетитным в белых ведрах. Стук от их падения в ведра, когда женщины бросают перцы с небольшого расстояния, напоминает шум дождя в самом начале летнего ливня. «Как вы определяете, что перец созрел?» – «Просто по их цвету; вон те перцы еще зеленые. Мы называем их копчеными… Лучше всего они растут в этом месте, потому что здесь для них больше солнечного света. А больше солнца – лучше цвет плодов, и в них выше содержание витамина C». Эстер всегда выращивала красный перец и всю свою жизнь ухаживала за ним. Растения требуют тщательного ухода, «скрупулезной работы – рыхления, опрыскивания, полива, пикировки, подвязки к растяжкам, плоды – размола в порошок». А что она любит в своей работе больше всего? «Саму работу! Кому нравится его работа, тот всегда найдет в ней удовольствие. Тот, кому труд не в радость, в любом случае найдет причину пожаловаться на что угодно!» Эти женщины занимаются сезонным трудом, поэтому весь год они при деле – мак, кукуруза, горох, бобы… Все, за что им заплатят.

«Красный перец хоть и растение, но оно обладает памятью, – говорит женщина по имени Ирен. – Если начать поливать его сразу, когда растение еще маленькое, тогда надо это делать постоянно. Так как корни его пошли в глубь почвы. Если воды и так достаточно, питание идет от их корней поменьше, расположенных около поверхности почвы. Тогда сильный, центральный корень не растет. Взгляните вот на эти кусты: их на самом деле никогда не поливали, и посмотрите, какими красивыми они выросли! Нынешний год обещает стать благополучным годом». В предыдущем году весь август шли дожди, и весь урожай перца пропал на корню. «Богом растений перца мы называем солнце!» – «А как вы различаете, какие перцы получились сладкими и какие острыми?» – «Нельзя сажать два этих вида растения рядом друг с другом, потому что тогда получатся плоды со смешанными качествами. И их плоды тогда никто не купит», – говорит Ирен. Она раньше вручную раскрашивала тарелки на фарфоровом заводе в Калоче, однако штат работников на нем сократили со ста двадцать человек до всего лишь четырех тружеников. «Вот так я стала крестьянкой!»

Предоставленные женщинами три минуты закончились, хотя они во время беседы не прекращали работать ни на мгновение, а потом еще каждая подарила мне по перцу, чтобы его высушить дома и высадить в грунт для собственного урожая следующей весной.

В Ордаше делаем остановку, чтобы прочитать надпись на мемориальной доске, прикрепленной к массивному стволу подрезанного дуба. «Здесь реял окровавленный флаг свободы, – читаем текст. – Ференц II Ракоци стоял под этим деревом лагерем с 30 апреля по 26 мая 1704 года». Вскоре после того, как австрийские Габсбурги изгнали турок из Буды и с трети территории страны, которой османы управляли в течение 160 лет, в среде венгерского дворянства вспыхнул новый конфликт. Свара эта во времена Реформации вылилась в борьбу протестантов с австрийцами, стремившимися восстановить в своих новых доминионах католичество. Голод и притеснения в сельской местности заставили крестьян присоединяться к восстанию во главе с Ф. Ракоци, ведь они надеялись на отмену крепостного строя. В кои-то веки аристократы и крестьяне выступили под общим «окровавленным знаменем свободы». Войска Карла VI разгромили венгров на поле боя, но австрийский император счел разумным в Сатмарском мирном договоре, заключенном в 1711 году, подтвердить права венгерских магнатов и предоставить им самостоятельность. Крестьянам ничего не досталось.

Около деревни Дунапатай другой мужчина в этой области пастухов по имени Янош гонит навстречу вдоль дамбы отару из двухсот блеющих овец, то сходящихся, то разбредающихся по краям кремово-серых на зеленом животных. На голове у Яноша плоская шляпа, в руке загнутый посох, под носом такие же загнутые усы. Профессия овцевода востребована только потому, говорит он, что итальянцы охотно покупают баранину. В Венгрии ее употребляют немного, но, «если у вас больше пятисот голов, тогда появляется смысл доить их для изготовления овечьего сыра».

В полпятого пополудни пересекаю зеленый железный мост на город Дунафёльдвар и впервые после Мохача попадаю на правый, западный берег Дуная. Название этого города переводится как «крепость на дунайском холме». После регистрации в гостиничном номере с окнами на берег реки поднимаюсь на холм, чтобы исследовать сам замок. Местный музей закрыт, зато в магазине, открытом по соседству, женщина по имени Эштер продает свои гончарные изделия. Завязывается разговор, и тут приходит ее супруг. Имре в августе 1970 года добирался автостопом до Англии для участия в легендарном рок-фестивале на острове Уайт. На путь туда у него ушла целая неделя, и неделю он возвращался домой, но он сказал, что такое путешествие увиденного представления стоило. Тогда состоялось последнее выступление Джимми Хендрикса – через две недели после фестиваля он умер[50]. С Имре спускаемся к нижнему городу, чтобы вместе отведать ухи в ресторане. Там уже ждет Эштер, и супруги проводят гостя в его комнату. Она рассказывает о рождении у нее ребенка, о том, как она чуть было не умерла во время родов и как ей показалось страшно «по ту сторону бытия». Над временным пристанищем среди песчаных холмов повисла полная луна. Иногда получается так, что проникаешь в жизнь незнакомых людей гораздо глубже, чем сам или они на то рассчитывали.

Утром очень рано отправляюсь на велосипеде на холм, чтобы осмотреть вершину, в честь которой этому городу присвоено его имя – земляная крепость, – и послушать звон колоколов, отбивающих семь часов. Внутри винного погребка в конце мощеной улицы пожилой мужчина крутит большое металлическое колесо на виноградном прессе, покрашенном в зеленый цвет. Он предлагает отведать стакан свежего сусла, которое очень даже кстати перед завтраком. Потом помогаю ему давить виноград, который он подбрасывает охапками из нагруженной тачки в середину емкости пресса. Дядюшка Фери выращивает два вида винограда: один называется «эзерйо», а название второго разобрать не удалось. Да оно и не важно. В лучах света утреннего солнца начала сентября виноградный сок выглядит розово-оранжевым, а на вкус слаще вина.

На скале внутри территории замка находится бронзовая статуя Ласло Мадьяра, считающегося одним из величайших в Венгрии исследователей, появляющегося из очертаний Африки со шляпой, сдвинутой на спину, и свитком карты на пергаменте, развернутом в его руках¹⁵. Он считался внебрачным сыном крупного землевладельца. Ласло пошел в начальную школу Дунафёльдвара, принятый в нее как курсант австрийского торгового флота, где служил на невольничьих судах, курсировавших между Мадагаскаром и Карибским морем. Ласло Мадьяр поддерживал связь со своей родиной и через знакомых чиновников подал прошение на предоставление субсидии от венгерской Академии наук на научные исследования Южной Америки. Когда поступил отказ на это прошение, он решил попытать счастья в Африке. В мае 1848 года, в то время, когда его соотечественники начали войну за освобождение от австрийских Габсбургов, он открыл исток реки Конго, куда поднялся под парусом и прошел последний отрезок пути с шестью матросами из ангольской области Кабинда[51]. В своих дневниках он так описывает место впадения этой реки в Атлантический океан: «Данная мощная река шириной шесть морских миль у устья течет большой массой воды с востока на запад, изливая свои желтые, бурлящие воды в океан с таким удивительным напором, что желтый цвет ее вод и их сладкий вкус можно все еще было наблюдать за три морские мили в открытом море». Он взял себе имя Енганна Комо и осел на жительство в прибрежном городе Бенгела, обзаведясь многочисленными женами, среди которых была четырнадцатилетняя дочь местного вождя Ина-Куллу-Озоро (это было в Бие. – Ред.). Когда он ночью под шум Атлантического океана, доносившегося с берега, закрывал глаза, видел ли он хоть раз во сне Дунай у города Дунафёльдвар?

На территории замка лежит массивный жернов, стертый до ненужности не пшеницей, а золотыми зернами солнца и серебряными – дождя. Однажды в этом городе автор купил старую железную дровяную печь, изготовленную в Надраге (переводится как «штаны») в Трансильвании.

Возвращаюсь на велосипеде назад через мост и отправляюсь к гравийному цеху в поисках свежих сокровищ, извлеченных из реки. Однако рабочие слишком заняты, и никто не хочет отвлекаться на непрошеного гостя. Рев оборудования заглушает все попытки вступить в разговор, поэтому разворачиваю велосипед и кручу педали в северном направлении. Кое-кто из местных парней сидит дома, наблюдая, как гравий из вод Дуная проскакивает сквозь пальцы. Другие подаются в чужие края.

Дунаэдьхаза, Апоштаг, Дунавече, Сальксентмартон… Велосипед несет по дороге вверх по течению реки, как ветер, а теперь вот как гончая собака, почуявшая запах дома: в ноздри дует волнующий ветер Будапешта. Готовлю бутерброды около дамбы рядом с населенным пунктом Ташш, затем пропускаю левый поворот через дамбу на остров Чепель (точнее, Чепель-Сигет). Итак, держу направление вдоль малого русла Дуная под названием Шорокшари (точнее – Рацкеве (Шорокшари) – Дуна). Главная судоходная трасса продолжается где-то там, на западе, с противопо ложной стороны острова Чепель. Здесь находится мир добытчиков рыбы на удочку. Летние дачи переполнены ры боловами, сидящими со своими большими животами на небольших надувных лодках или дремлющими в гребных лодках, в которых полным-полно пустых пивных бутылок. Пятнистый полуденный свет обостряет очертания краев, ветвей с листьями на воде тростника и ивы, мозаики глубокой тени и слепящего солнечного света. Здесь открыты бары с несколькими стульями снаружи и кувшином вина на столе, наполненным из бочки в подвале.

В Рацкеве переправляюсь по небольшому мосту через русло Дуная Шорокшари, чтобы подняться на пожарную каланчу в сопровождении сотрудника детской библиотеки, побочное занятие которого состоит в том, чтобы водить гостей своего города на верхнюю площадку этой каланчи, выходящей на реку. С нее во всех направлениях открывается великолепный вид. Вдалеке просматриваются холмы Буды, а ведь до них еще 40 километров. Внизу на берегу Дуная в Рацкеве можно рассмотреть первую знакомую дунайскую водяную мельницу, кем-то с большой любовью восстановленную. Здесь на главной реке до 1950 года их стояло шесть штук. Каждую весну их по бечевнику вытягивали сюда вручную мужчины-бурлаки. На государственный праздник 15 марта – дотягивали по руслу Дуная Шорокшари до главного русла Дуная, а потом по противоположному берегу от острова Чепель. А осенью мельницы с реки убирали снова до 30 ноября, если только угроза ледостава и мороза на главном русле реки не вынуждала сделать это еще раньше. Плавучая мельница может давать больше ста килограммов муки в час. Каждый мешок с мукой снабжается ярлыком с предупреждением о том, что товар «не предназначен для потребления людьми». Но это совсем не так, говорят местные жители, просто хозяин мельницы не хочет предоставлять официальное разрешение по нормам Европейского союза. Можно было бы купить мешок такой муки, чтобы попробовать самому, но в седельных сумках без того хватает груза. Мужчины, заведующие этим музеем, нагружают гостя яблоками и советуют познакомиться с «последним мельником», то есть с восьмидесятидвухлетним Мартоном Раймером, живущим совсем рядом с бечевником.

«В девять лет я начал работать на мельнице моего отца», – рассказывает Мартон. Он был рад приходу гостя, хотя рассказывал о своей судьбе тысячу раз. Его жена удалилась, чтобы приготовить свежий лимонный напиток. Беседа проходила в саду. Он не стал надевать рубашку, и его волосатая грудь на солнце отливала белизной. «Моя работа состояла в том, чтобы с подмастерьем моего отца грузить мешки муки по сорок – пятьдесят килограммов весом в лодки, а потом вместе на веслах доставлять их на мельницу. Иногда я греб или по очереди правил». Пока отец находился на фронте, Мартон работал все летние каникулы до десяти часов вечера, и после его возвращения рабочий график Мартона практически не изменился. К концу той войны, с гордостью в голосе говорит Мартон, он превратился в высокого, мускулистого парня, весившего семьдесят два килограмма. Но коммунисты считали таких мужчин, как его отец, который владел двумя плавающими мельницами, чуждыми для них элементами общества. Им присваивали категорию «кулаки», а их собственность конфисковали в пользу государства. Сначала молодой Мартон получил работу на национализированной мельнице в городке Адонь рядом с тем местом, где его отец раньше пришвартовывал семейную мельницу совсем рядом с берегом, где самое сильное течение Дуная. В 1950 году власти решили разрушить последние четыре остающиеся плавающие мельницы, которые сохранились, несмотря на войну и сражения на Дунае между Красной армией и немцами. Зачем они разрушали эти мельницы? «В этом состоял смысл коммунизма – все у всех отнять и разрушить», – сказал человек, работающий на восстановленной в Рацкеве мельнице. В скрипе досок судна на воде послышалось, как Карл Маркс перевернулся в своем «гробу под водой».

Удивительно, но Мартон Раймер совсем не тоскует по тем дням. «Ту прошлую жизнь не вернешь. Тогда приходилось очень напряженно работать. К концу я таскал мешки с зерном и мукой весом до ста килограммов. Потом мне предоставили работу в автомобильном заводе в Чепеле. После мельницы работа на заводе с отверткой, молотком и гаечным ключом в руке представлялась детской игрой!» Своей второй большой страстью он называет рыбалку. «Выключайте эту штуку». – Старик показывает жестом на магнитофон, а потом за локоть провожает гостя в дом посмотреть его коробку с наградами. Она выглядит как коллекция старого вояки – гора медалей. Крупные серебряные диски с изображением одиноких рыбаков или одной из рыб на лентах цвета государственного флага. «Что нужно, чтобы считаться удачливым рыбаком?» – «Нужны всего лишь ловкие руки, зоркие глаза и кое-какие знания биологии, чтобы понять характер рыбы». Но сейчас рыбы в реке стало меньше, чем было когда-то. На личных первенствах он раньше за три часа соревнований вытаскивал из воды по 10–14 килограммов рыбы. Теперь же люди счастливы, если выловят килограммов пять-шесть.

Первое воспоминание Мартона о Дунае связано с походом на реку, когда его взял с собой дядя. «Мне, должно быть, исполнилось лет пять или шесть. „Посмотрите, дядя, посмотрите!“ – закричал я. Как раз течением вниз несло пустую байдарку. Мы ее поймали. В лодке никого не было, зато в ней лежала бамбуковая удочка необычайной красоты. Итак, мы вытянули лодку на берег, стали присматривать за нею и, разумеется, сообщили о находке в жандармерию. Через несколько недель приехали люди и стали требовать спасенную нами лодку. К сожалению, они забрали с собой и бамбуковое удилище. А ведь я им столько рыбы наловил!» До и после того удилища Мартон обычно делал удочки собственного изготовления из длинных веток и лески, покупал крюки за два филлера (самая маленькая разменная монета форинта), ловил сверчков, отрывал у них крылья и насаживал на крючок. «Такой была у нас юность, а теперь жизнь стала совсем другой. На оснастку для соревнования сейчас тратят миллионы форинтов. Рыбная ловля превращается в спорт для богачей». Он помнил два больших аварийных сброса фенола в реку с целлюлозно-бумажного комбината в Чепеле, случившихся в 1954 и 1964 годах. В рукаве Дуная реке Шорокшари погибла практически вся рыба, и много ее подохло и в главном русле реки. «Одна из тех аварий случилась зимой. Фенол попал под лед и погубил всю рыбу ценнейших пород. Собранной дохлой рыбой – судаком, карпом, сомом – наполнили восемнадцать фургонов». Даже прорыв цианида в Тисе в январе 2000-го, говорит Мартон, из-за которого на протяжении нескольких сотен километров вымерла практически вся рыба, наделал гораздо меньше бед.

Пьем домашний лимонный напиток. Мартон надевает свою рубашку для фотографирования, и волны проплывающего мимо судна спокойно бьются о заросший травой бечевник.

Городу Рацкеве посвящено стихотворение венгерского поэта XIX века и переводчика Шекспира Яноша Арани, оно выгравировано на стене одного из зданий¹⁶:

«Duna vizén lefele viszik a ladik, a ladik…»[52]

Вниз по течению Дунай несет молодую женщину в весельной лодке из Сентендре с грузом красных яблок для продажи на базаре села Кеви. Сколько же обожателей привлекает это прекрасное лицо под туго повязанной косынкой! Так размышляет наш поэт. Потом сюжет усложняется. Йован (Иван) ждет на базаре в Кеви с окровавленным ножом. А в красных яблоках, которые везет молодая женщина, завелись черви.

От Рацкеве до Текеля по кратчайшей, прямой дороге, идущей мимо колонии для малолетних преступников, всего лишь 11 километров. Чепель (Чепель-Сигет) – это плоский остров, аграрный в южной оконечности, промышленно развитый на севере с районами жилой застройки, фабриками и доками советской эпохи. Ирландский друг Донал выехал на велосипеде встречать меня – вместе с дочерью, радушной делегацией.

Следующим утром выезжаем в полседьмого, минуем старый военный аэродром, который британцы бомбили во время Второй мировой войны, и к восьми часам оказываемся в пригороде Будапешта Чепель (на севере острова Чепель-Сигет)¹⁷. До дома остается всего-то пять километров. Карта-путеводитель велосипедиста содержит совсем немного подсказок, как проехать в условиях напряженного движения транспорта в час пик. Поэтому приходится остановиться, чтобы спросить у какого-нибудь человека о самой свободной улице. Он называет одну из них, и я медленно продолжаю движение, впервые после выезда из Мохача в окружении многочисленных автомобилей.

Вдруг слева выскочил автомобиль, чтобы въехать в переулок, перед которым как раз проезжал ваш автор. Убраться с его пути никакой возможности уже не осталось. Водитель увидел перед собой препятствие в самый последний момент, когда капот его автомобиля ударил велосипедиста в бок, и экстренно затормозил. Начался полет велосипедиста по воздуху, и на лету тело инстинктивно сгруппировалось и приземлилось на дорогу продолжением спины. Водитель выскочил из машины, чтобы принести свои извинения. «…Надеюсь, никакого вреда вам я не причинил? Я дико сожалею… где вы живете? Я отвезу вас домой…» Движение транспорта остановилось. Все уставились на жертву происшествия. Пострадавший пытался подняться, но при этом в спине возникала тупая боль, причем все время усиливающаяся. Двое прохожих помогли ему принять правильное положение на сухой траве обочины. Послышался вой сирены. Прибыла полиция, и началась проверка дыхания на содержание алкоголя в организме сначала у жертвы, потом у водителя астомобиля. Самый важный вопрос для сотрудников полиции, как кажется, заключался в том, кто из участников дорожно-транспортного происшествия сел за руль пьяным, а не физическое состояние пострадавшего. Тут подъехала машина скорой помощи. Велосипедиста поместили на вакуумный матрас и аккуратно повернули на спину. В голове постоянно вертелась мысль: «У меня просто ушиб, и ничего страшного быть не может». Тут послышались голоса: «Куда нам его следует везти?» – «Повреждение позвоночника, выглядит плохо. Давай, отвезем его к Мереньи». Такого слова слышать еще не приходилось, зато слово «меренилет» означает попытку покушения на чью-то жизнь. Если бы не парализующая тело боль, можно было рассмеяться. Хотелось бы верить, что работники скорой помощи не подозревают шофера в попытке убийства незадачливого велосипедиста.

Путешественник докрутил педали до тяжелой травмы, и теперь его без очереди, состоящей из безнадежных несчастных, везли к врачам. Положили на рентген, и аппарат тут же вышел из строя. Виновник аварии, которым оказался профессор службы национальной безопасности Карольи, тоже приехал в больницу вместе с погнутым велосипедом на багажнике и пожитками своей жертвы. Он приходил, чтобы справиться о состоянии пациента, так часто, что медсестры предположили, что он – родственник пострадавшего. Наконец-то рентгеновский аппарат починили. Сбитого велосипедиста привезли в приемный покой на каталке. Вышел молодой врач, помахивая рентгеновским снимком и какими-то бумагами. «Боюсь, я принес вам дурные вести. У вас сломан позвонок». Перед глазами проплывает видение жизни в инвалидной коляске. Хочется позвонить моей жене, увидеть детей, сообщить им обо всем, думается о том, что следовало выбрать другую дорогу, подняться пораньше, покинуть дом в Текеле попозже, все, что угодно, только не это.