Как-то светлым утром, когда край неба порозовел от кроваво-красной зари, когда луна свернула свое знамя и поднялось черное войско; когда заря показала свое розовеющее лицо и на нем возникла рана, как от удара мечом…

Часовая башня в городе Петроварадин на территории крепости, стоящей на правом берегу Дуная напротив города Нови-Сад на левом берегу, снабжена четырьмя циферблатами, так что капитаны всех судов, проходящих внизу, могут всегда узнать время. Дунай рассекает эти два города задумчивым изгибом, как будто решает для себя дилемму: остановиться здесь на ночь или продолжить путь? Эта невысокая башня напоминает маяк в Сулине, встретившийся нам в начале похода. На часовой стрелке изображены три белые виноградины, на минутной стрелке – две, а обе эти стрелки движутся на фоне черного циферблата. На крыше помещен золотой глобус с флюгером, но в этот июльский день даже самый слабый ветерок не смягчает летнего зноя. Стрелки часов оставляют на циферблате едва заметную тень.

Крепость, стоящая на выходе скальной породы, служила пристанищем первым известным поселенцам из кельтского племени. Их сменили римляне, по достоинству оценившие это удобное с точки зрения ведения обороны место. В 1526 году здесь прошел со своим войском Сулейман Великолепный, направлявшийся на решающую битву с венграми у Мохача. Взятие города, сказал он своему великому визирю Ибрагиму, послужит «своего рода легкой закуской, чтобы можно было спокойно дойти и по-настоящему позавтракать в Вене»². На самом деле все получилось не так гладко, как предполагалось. Но когда турецкие солдаты с помощью подведенных под стены фугасов пробили в них две бреши, сопротивление горожан пошло на убыль. Пять сотен защитников города расстались со своими головами, а три сотни забрали в рабство. Их судьбы остались неустановленными. Отмщения сербам пришлось ждать до 1716 года, когда Дамат Али-паша потерпел поражение от принца Евгения Савойского. Турецкий полководец попытался принести победу своему войску в конце битвы лобовой атакой на австрийские линии. Его безрассудная храбрость и смерть во многом напоминают конец Фазыла Мустафы Кёпрюлю-паши в битве под Сланкаменом. Дамат Али-паша, однако, на месте не умер, ведь его, смертельно раненного, отвезли на коне турецкие солдаты в Карловиц (Сремски-Карловци), и там он отдал Богу душу. В храмовом саду нижнего города Сремски-Карловци стоит громадный белый платан, числящийся среди самых старых деревьев в Европе. Его посадили точно три сотни лет назад во время строительства храма. Возможно, Дамат Али-паша сделал свой последний вздох в тени этого платана – тогда еще подростка. Чтобы не отставать, в соседней православной семинарии хвастаются могущественным тисом точно такого же обхвата и возраста – платан практически поседел от старости, а тис – зелен и дает потомство.

Нови-Сад считается вторым по важности городом Сербии, старшим по возрасту по сравнению с Нишем на юге. Нови-Сад стоит на Дунае, богатый современный город, можно сказать – перед нами Бирмингем на Балканском полуострове. Зной лета, дешевое мороженое и пиво делают его светлее и ярче Белграда, а сельскохозяйственное богатство автономного края Воеводины выводит этот город на первое место по богатству в Сербии. В 1960-х и 1970-х годах он стал местом паломничества приверженной западной поп-культуре молодежи Восточной Европы. У «джинсовых» подростков Югославии то время было повеселее, чем у детей Русе, которым приходилось наблюдать, как их бесценные виниловые пластинки разбивали вдребезги сотрудники пограничной службы. «Югославия превратилась в самую мощную рок-н-ролльную державу своего региона», – написал Владимир Неделькович в своей книге «Дунайские девчонки и мальчишки»³. В Нови-Саде находился мощный радиопередатчик, сигнал которого распространялся на территорию государств социалистического содружества и даже часть Советского Союза. Через него передавали сначала джазовую музыку, а потом мелодии бит. Поворотный момент наступил в 1964 году. «В тот год по всей Европе послевоенное поколение приступило к строительству нового мира на развалинах истории и политики Второй мировой войны, олицетворявшихся Иосифом Виссарионовичем Сталиным на Востоке и Уинстоном Черчиллем на Западе… Уровень жизни населения Югославии находился на высоком уровне, страну никто не закрывал, повсюду встречались иностранные магазины рок-музыки… Столько ясности, мудрости и доброты даруется народу только лишь раз в сто лет»⁴. К концу 1970-х годов движение хиппи перерождалось в панковскую культуру, и Нови-Сад приобрел свой собственный музыкальный коллектив – «Пекиншка Патка» («Пекинская утка»). «Ни у кого до них не возникло таких мыслей. Никто до них так не играл. Никто до них так не выглядел».

Мечты 1960-х годов и примитивный мятеж 1970-х обернулись мраком в 1990-х. Молодые мужчины предпочли изгнание и отказывались участвовать в войнах Слободана Милошевича. Многие из тех, кто остался, погибли или получили увечья на полях сражений Хорватии, Боснии и Косово. Окончательная катастрофа этого десятилетия наступила в 1999 году, когда Нови-Сад удостоился особого внимания со стороны командования НАТО. Удары пришлись по трем мостам через Дунай, по нефтеперегонному заводу и многочисленным трансформаторным подстанциям. Первым пал Варадинский мост, построенный пленными немцами в 1946 году. Произошло это перед рассветом 1 апреля 1999 года, на седьмой день натовских авиационных налетов. В самый современный мост – мост Свободы, открытый только в 1981 году, вечером 3 апреля попало сразу три ракеты. Самый живучим мостом оказался мост Жежеля, построенный в 1961 году и названный в честь его архитектора Бранко Жежеля. Первая ракета ударила в него ночью 20 апреля, но потребовалось второе прямое попадание, и ракета прилетела ночью 25-го числа, чтобы последняя покалеченная металлическая его опора легла в клокочущую воду Дуная. В Ютьюбе можно посмотреть черно-белое продолжительностью 17 секунд видео последнего удара, снятое бортовой камерой натовской ракеты. На последнем кадре взрыва запечатлено облако из черных и белых осколков. Сразу после этих обстрелов по городу пошла шутка о том, что Нови-Сад стал единственным городом в Европе, где река течет поверх трех мостов.

Задача восстановления этих мостов встала еще до окончания войны в июне 1999 года. Сербы хотели, чтобы Запад заплатил за нанесенный ущерб в виде возмещения за «агрессию». Кое-какие деньги поступили из Европейского банка реконструкции и развития. Слободан Милошевич приехал на церемонию открытия автомобильного моста через Дунай у села Бешка. «Дорогие граждане Нови-Сада, дорогие граждане Воеводины, дорогие мостостроители! Самые ужасные после Второй мировой войны одиннадцать недель жесточайшей агрессии со стороны крупнейшей военной машины, когда-либо созданной в мире, позади». Бешков мост необходимо восстановить в течение сорока дней, пообещал Слободан Милошевич (опять мистическое число сорок), потому что строительные блоки уже изготавливались, «когда еще сыпались натовские бомбы»⁵. Тридцать девять дней спустя движение транспорта в районе Бешка возобновилось. На три моста в Нови-Саде потребовалось больше времени. Через несколько месяцев после окончания войны автор с лодки снимал на пленку развалины моста Свободы. Рулевой все больше нервничал. Около огромной глыбы бетона, упавшей в реку, возникали непредсказуемые водовороты. Для записи комментариев на камеру приходилось выключать мотор. Каждый раз, когда приходилось повторять текст, опасность нарастала.

По всей реке владельцы судоходных компаний возмущались по поводу внезапной остановки их деятельности. Весьма болезненными оказались карательные санкции ООН, введенные против Югославии в начале 1990-х годов, когда в правило вошли внезапные обыски барж иноземными контролерами, искавшими нефтепродукты и оружие. И вот теперь Дунай перекрыли сначала из-за опасных обломков конструкций мостов, а потом городские власти навели через реку временную понтонную переправу для соединения двух берегов и возобновления сообщения между ними. Для прохода судов водную артерию надо было полностью открыть. Попервоначалу проход открывали каждые две недели, когда накапливалась длинная очередь барж, позже это стали делать раз в неделю. Продавцы вина за рубеж из области Русе были только лишь одной из пострадавших сторон. Отправка их вина на любимые рынки в Британию и Скандинавию автомобильным или железнодорожным транспортом по сравнению с водным транспортом обходилась на 20 процентов дороже, и на столько же приходилось поднимать розничную цену вина. Об этом тогда рассказал болгарский член Дунайской комиссии Даниил Неделков. Дополнительные затраты лишали виноделов их места на рынке, вернуть которое не представлялось возможным. В этот пролом, пробитый крылатыми ракетами США, хлынули вина из Чили, ЮАР и Калифорнии.

В 2001 году, или через десять лет после начала войны между сербами и хорватами, вся музейная коллекция из города Вуковара находилась в подвальных хранилищах петроварадинского музея. Вся она, от черепков посуды времен неолита до утонченных полотен маслом рубежа столетия из собрания Бауэра, стала предметом острого спора между двумя народами. Сербы заявляли, что коллекцию перевезли ради обеспечения сохранности после осады города. Хорваты же приводили тот факт, что экспонаты разграбили сербские солдаты и ополченцы, когда взяли штурмом Вуковар и перестреляли остававшееся в нем мирное население. В конечном счете экспонаты вернули хозяину.

В крепости Петроварадин хранятся многочисленные сокровища: сохранившиеся остатки древнего деревянного дунайского баркаса; старинные карты Дуная, на которых изображено извилистое русло реки с многочисленными островами еще до XIX и XX веков, когда с помощью гидротехнических сооружений человек стал регулировать течение реки и разливы паводков. На каждой следующей карте островов оказывается все меньше. Такие выразительные названия, как «военный остров» и «остров улиток», с этих карт пропадают и стираются из памяти людской. Существует гравюра Сулеймана Великолепного в 1526 году на его пути к победе в битве при Мохаче, а также черно-белая фотография колесного парохода «Баросс».

События истории XX века, которые стремится забыть новое поколение, оставили в Нови-Саде особенно тяжелые следы. В январе 1942 года венгерские солдаты и сотрудники полиции допустили здесь самые неприкрытые зверства за всю Вторую мировую войну. Ради подрыва партизанского движения и запугивания местного населения несколько тысяч евреев, сербов и нескольких венгров, придерживавшихся левой политической идеологии, окружили, вывели на берег Дуная и расстреляли. Тела жертв расстрела утопили в ледяных прорубях. Когда партизаны взяли Нови-Сад в 1944 году, то устроили ужасную месть, дорого стоившую венгерскому населению города и прилегающих деревень, окружив и перестреляв несколько тысяч мирных венгров. Грустный рассказ об обоих массовых убийствах изложен в двух повестях венгерского писателя Тибора Череша, увидевших свет в 1960-х годах⁶. В июне 2013 года президенты обеих стран собрались в селении в сербской Воеводине Чуруг и принесли свои извинения за жестокость своих собственных соотечественников.

Судоходство на Дунае без ограничений открыли только лишь в 2005 году, или через шесть лет после натовского разрушения дунайских мостов.

Сразу к западу от Сремски-Карловци и на юго-запад от Нови-Сада узкой, глинисто-песчаной грядой вдоль Дуная простираются низкие (до 539 м) годы Фрушка-Гора. На фоне любого другого пейзажа они бы много внимания не привлекали, так как самые высокие точки здесь не намного превышают 500 метров. Однако на просторных равнинах Воеводины Фрушка-Гора возвышается как Столовая гора в Кейптауне, которую видно со всех направлений. Вспоминается пересечение границы со стороны Венгрии на автомобиле, когда автор ехал, чтобы представить отчет о войне в Боснии, и как глаза отдохнули при виде этих холмов. С XVI по XVIII век здесь построили несколько монастырей, сначала это делалось с благословения турок, а потом при их полном безразличии по мере того, как османы теряли все больше своих балканских территорий. С тех пор как сербы утратили область Косово с ее древними и выразительными монастырями, роль Фрушка-Гора как основного, доступного оплота сербской православной церкви повысилась.

В монастыре Гргетег покупаем густой темный мед из ульев, принадлежащих монахам, и шагаем на утреннюю службу. Хор монахинь поет ангельскими голосами – такими, как у других молодых монашек, которых случилось послушать в монастыре Грачаница на территории Косово и в Требине в Герцеговине. Оба эти места пострадали во время войны. После утренней службы садимся в галереях для беседы с отцом Грегором, причем название монастыря созвучно его имени – Гргетег. Его храму, говорит он, в советское время очень повезло из-за относительно милостивого отношения властей. Соседний монастырь у деревни Вучедол во время Второй мировой войны нацисты использовали под концентрационный лагерь, поэтому сербскую православную церковь удалось приобщить к антифашистскому движению в отличие от других стран Восточной Европы. Хорватский католический архиепископ Загреба Алоизие Степинац с самого начала благословил приход к власти хорватских нацистов усташей, и он весьма туманно критиковал их за допущенные ими преступления на протяжении войны⁷. После войны представители советской власти устроили над ним суд и приговорили архиепископа к 16 годам тюремного заключения. В Ватикане отреагировали на это назначением Алоизие Степинаца кардиналом при маршале Иосипе Броз Тито. Грегор называет утрату Косово в 2008 году «временной» – такой факт сербам переносить так же нестерпимо, как англичанам, например, потерю Лондона. Из этого оазиса христианской любви оправляемся дальше в путь через поля высоких подсолнухов.

На следующий день по радио передают о поимке последнего беглого сербского военного преступника, бородатого Горана Хаджича. Его обвиняли в убийствах жителей Вуковара. А прятался он всего в пяти километрах от места беседы с отцом Грегором рядом с монастырем Крешедол. Г. Хаджича хотели судить за участие в хладнокровном убийстве 261 пациента и сотрудника больницы в Вуковаре, переживших осеннюю 1991 года осаду⁸.

Останавливаемся в городке Илок, чтобы попить кофе и снова полюбоваться зелеными водами Дуная. В кафе на самом берегу знакомимся с молодой немецко-хорватской парочкой – Кристианом и Дарьей, которые едут на велосипедах из Вены в Белград. Они пользуются той же велосипедной картой, что и мы, и молодые люди предполагают в нас тоже велосипедистов. Сравниваем наши примечания, и наш друг и компаньон по этому участку пути Лола (чье имя на самом деле Милорад Батинич) убеждает их оставить Дунай у Нови-Сада, погрузить их велосипеды на багажник его автомобиля и ехать с ним до побережья Адриатического моря. Два этих велосипедиста выглядели такими счастливыми, такими пылкими влюбленными, что не могли долго хранить свою общую тайну. За несколько часов до описываемых событий, на берегу реки, Кристиан предложил Дарье руку и сердце. Она предложение приняла.

Дорога, сворачивающая налево с основной трассы на Вуковар, пять километров не доезжая этого города, ведет через аллею высоких деревьев и мимо хозяйственных построек к ферме «Овчара». Внешне дела на этой ферме складываются весьма благополучно. Ее амбары ломятся от зерна, а в скотных загонах едва хватает места для свиней. На солнце зреют грозди винограда, тянутся к солнцу побеги подсолнуха и кукурузы. Как раз здесь в свое время расправились с теми, кого доставили из вуковарской больницы. Многие из них числятся пациентами этой больницы. Среди них находился хорватский радиорепортер Синиша Главашевич, который передавал из Вуковара хронику осады⁹. Кого-то их жертв пришибли дубинами под навесами; остальных 20 ноября 1991 года поставили перед кюветом дороги и расстреляли. Одного из командовавших расправой сербских офицеров подполковника Веселина Шливанчанина трибунал по военным преступлениям приговорил к пяти годам тюремного заключения. Горан Хаджич был просто работником фермы, которого обвинили как пособника убийц. В скульптуре из белого мрамора, установленной перед зданием свинофермы, изваяли бесформенное нагромождение человеческих тел и костей. Пол внутри вымостили патронными гильзами. На стенах в темноте демонстрируются фотографии жертв, а их лица можно рассмотреть, когда внезапно загораются прожектора. На стендах к тому же представлены личные вещи – очки, сигареты, документы, удостоверяющие личность. В центре комнаты на стену зеленым фонарем проектируются имена жертв, они уходят спиралью вниз вон из поля зрения.

Над городом наподобие цилиндрического гриба, расширяющегося к вершине, возвышается водонапорная башня Вуковара. После Сулины эта водонапорная башня для нас первая. Но если первая служит памяти о доброте пришельцев, то эта выглядит символом жестокости соседей. И как у старого гриба, с нее падают отмершие частички. Эта башня служила сербским артиллерийским наводчикам ориентиром для стрельбы во время осады города. Она такая большая, что промахнуться по ней – надо было постараться, но сербские пушки и минометы обслуживали расчеты, сподобившиеся разве что пощипать кирпичную ее кладку. Это строение оставили как военный памятник совсем другого свойства по сравнению с тщательно организованной, точно выверенной памятью свинофермы Овчара. Перед нами монумент глупости войны без каких-либо прикрас. Дверь на башне прикрыта и заперта на засов, но у ее основания можно послушать голоса Вуковара – шум проходящих мимо автобусов, плач ребенка, крики играющих в футбол детей, стук двери. Эта башня представляет собой эхо-камеру. Потом различаем какой-то посторонний звук: воркование голубей и внезапное хлопанье со свистом их крыльев, когда они закружились в темноте внутреннего пространства. Голуби мира оккупировали вуковарский военный монумент.

Городская больница по-прежнему функционирует как лечебное заведение, однако ее подвал переоборудовали в музей, посвященный работе сотрудников во время осады. Здесь соорудили нары, поставили восковые фигуры медицинских сестер, а по трансляции постоянно звучит молодой взволнованный голос Синиши Главашевича, сообщающего известия о событиях дня. На телеэкранах, стоящих здесь же, можно посмотреть сюжеты, посвященные осаде. К тому же специально оборудован зеркальный зал, где в витринах постоянно горят свечи. Двенадцать свечей означают двенадцать тысяч. Лицо в зеркале Вуковара искажается до неузнаваемости. Впечатление от искаженного своего же лица остается мощное и тревожащее. Ко всему увиденному примешивается вкус антивоенной пропаганды. Хочется знать, что чувствовали сербские солдаты, обстреливая данный город? Хочется знать, терзали ли их угрызения совести? Кто были они, где ходили в школу, знали ли народ, которому несли погибель? И чем они живут теперь?

Узнав об аресте Г. Хаджича, сообщаем об этом по телефону Кристьяну Дробине, которому поручили заниматься мемориалом на свиноферме Овчара. «Вероятно, министры сербского правительства уловили правильный момент для его ареста. Должна существовать политическая причина такого поступка, – говорит он. – Я доволен, но не знаю, чем все это дело закончится. В. Шливанчанина отпустили на свободу за безупречное поведение через три года. То есть он отбыл в заключении всего лишь восемь дней за каждого человека, убитого здесь. Они постоянно пытаются занизить трагизм случившегося в Вуковаре, обратить его в спор местного значения. Но все произошедшее там санкционировало сербское правительство…»

В январе 1999 года по инициативе Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) ее руководство организовало поездку журналистов в Вуковар. Чиновники из ОБСЕ пытались помочь в выполнении условий Эрдутского соглашения, составители которого подтвердили принадлежность Хорватии всей области Восточной Славонии, захваченной сербами в 1991 году. Решающим условием соглашения, заключенного в Эрдуте, вытекающим из договоров об окончании войны в Боснии в 1995 году, считается предоставление права вернуться в свои дома: хорватам, покинувшим их в 1991 году, и сербам, поселившимся в этих домах. Атмосфера тогда сложилась крайне напряженная, так как оставшиеся сербы боялись, что с ними будут обращаться как с военными преступниками¹⁰.

Йован Нерич занимался сбором макулатуры на продажу. Он зарабатывал около восьмидесяти семи динаров – двадцать пять немецких марок в месяц, и их едва хватало на жизнь. Когда-то он владел домом и двумя магазинами. «До той войны мы не знали, кто здесь был сербом, а кто – хорватом. Половина браков считалась смешанными». Он жил со своей матерью, которой исполнилось восемьдесят девять лет. Нерич плакал, когда рассказывал, как опускал ее в подвал, чтобы спрятать от артиллерийских обстрелов. Его жена с дочерью уехали в Загреб. Он ничего больше не хотел, только чтобы они вернулись. Йован пригласил прогуляться по дороге и посмотреть его старый дом. «Вот это он и был, – говорит Нерич, указывая на развороченные руины, поросшие кустарником. – Они принесли бензин и подожгли его. Посмотрите вот туда – видите ванную комнату?! Здесь я открыл обувной магазин и пекарню. Все построил из добротных материалов, только взгляните на эти кирпичи!» Еще один мужчина бродил рядом с тем же самым местом, на краю базара под открытым небом. Этого мужчину украшала борода, то есть можно было предположить, что он – серб. «Здесь осталась последняя сербская территория в Хорватии. Куда нам теперь идти?» Хорват из соседней деревни Иван Прилавич сказал, что он пережил здесь войну, потому что не мог покинуть свой дом. Спрашиваем его, что он сейчас думает о сербах. «Кто-то из них вел себя как люди, кто-то – как нелюди». Боялся ли он за свою жизнь? «Пулю, предназначенную для меня, еще не отлили», – засмеялся Прилавич.

Владимира Станимировича в 1999 году выбрали предводителем местных сербов. Он старался подчеркнуть тот факт, что именно хорваты развязали ту войну своим обращением с его народом. «В начале 1991 года сербов здесь арестовывали, притесняли, кто-то пропал без вести, а их дома взрывали. На основании принятых в Загребе указов чиновников-сербов увольняли с государственной службы. Я работал в больнице психиатром, и меня тоже арестовали, а выпустили на свободу, только когда в это дело вмешались порядочные хорваты. Единственное мое преступление состояло в том, что я – серб… Мы признаем, что военные преступники находились на обеих сторонах. И мы выступаем в поддержку предложения об их аресте. Мы поддерживаем деятельность Гаагского трибунала».

Американский генерал с немецко-французским именем Жак Клайн, назначенный губернатором области под властью Временной администрации Организации Объединенных Наций для Восточной Славонии, Бараньи и Западного Срема (UNTAES), выглядит крупным мужчиной с мощным голосом. Он говорит короткими предложениями, как будто диктует телеграмму с фронта. «Наша задача как сотрудников миссии ООН состоит в мирном возвращении данной области Хорватии. Нам следует стремиться к сохранению многонационального характера области. Создавать атмосферу всеобщего доверия. Обеспечить возвращение беженцев». Он описал, что случилось, когда после той войны восстановили телефонные линии. За первые двое суток зарегистрировано 25 тысяч вызовов. Диалог удалось снова наладить. Отмечены к тому же звонки с нагнетанием ненависти. Их все ждали… Народ возвращается автобусами, предоставленными нами, чтобы взглянуть на свои прежние дома. Когда обстановка спокойная, они покидают автобусы и разговаривают со своими старыми соседями. Довольно-таки часто можно услышать такой вот вопрос: „Как все это с нами случилось? Мы не начинали той войны. Как могли мы наброситься друг на друга?“ Ключом к проблеме можно назвать амнистию. Не получится демилитаризация области без психологического демилитаризации народа. Если народ (сербские беженцы. – Ред.) не вернется, в центре Европы может образоваться крупный охотничий заповедник. Здешние матери заслуживают лучшей доли. Здесь повсюду бродят женщины с портретами их пропавших без вести сыновей. Хотелось бы закрыть этот вопрос. У нас отсутствует другой вариант, кроме как оказать им помощь… Нам придется прекратить игру, для которой предназначено другое место. Мы в Хорватии. Свой выбор теперь вы сделали. Вступайте в переговоры с хорватским правительством. Добивайтесь максимально приемлемых для себя условий». В конце своей речи он привел пример из истории американской гражданской войны. «Она продолжалась пять лет. Потери оцениваются в 600 тысяч человек. В конечном счете А. Линкольн сказал: «Она в прошлом». За эти слова его и убили. Но, к счастью, его политику продолжили проводить. Послужило ли все это прекращению войны? Нет, не послужило. Зато оно изменило судьбу академической войны, которую до сих пор ведут, – пресса, флаг, Алабама, южные штаты… однако ее ведут без применения пушек. Как раз это они должны проделать здесь. Избавьтесь от убийственной составляющей войны. А потом спорьте, сколько заблагорассудится».

С того предыдущего визита Вуковар радикально изменился в лучшую сторону. Отремонтированы многие дома; можно пройти по некоторым улицам и даже не заметить, что по ним когда-то прокатилась война. В одном из домов на берегу, все еще лежащем в развалинах, из рамы окна второго этажа мощным кустом высовываются пурпурные цветы. Сразу после завершения активных военных действий на дунайском берегу развевался хорватский флаг с шахматной доской, распадавшийся на крепком ветру на полоски и бившийся о флагшток. Сегодня хорватский флаг свисает рядом со стягами остальных государств, равнодушно не движимый никаким патриотическим ветром. Ваш автор сидит в изящном ресторане на берегу Дуная и собирается написать очерк об аресте Г. Хаджича. Официанты снуют туда-сюда своей профессиональной пружинистой походкой. Официантов из Югославии когда-то можно было встретить по всему свету – они отличались такой же живостью и профессиональным мастерством, как и албанские пекари. Стиль и тонкость в обращении, оперативность в обслуживании и достоинство, с которым принимались даже самые мелкие чаевые, шлифовались у них на протяжении многих поколений. Подъемные краны в порту Вуковара покрашены в синий и желтый цвет. Колокольни здесь уже отремонтировали. Гарнизон крепости Вуковар, мужчины по имени «вук», то есть «волк», вышел из тоннеля войны. Здесь на кухнях пытаются сварганить мир по рецепту Жака Клайна.

Посещение Вуковара в январе 1999 года завершилось полетом на военном вертолете над этим районом, а также над лесным заповедником Копачки-Рит. Вспоминаются холод, рев моторов, попытки использования микрофона для записи текста широковещательного качества, когда пришлось орать на пределе голосовых связок, и сам вид – широкие просторы морозного леса, кажущегося коричневым и черным на фоне белого инея и льда.

В июне 2012 года случилось очередное посещение Копачки-Рит, на этот раз ближе к воде – на весельных байдарках. А организовали его активисты Всемирного фонда дикой природы (WWF). В первый и единственный раз во время данного путешествия вверх по течению автор позволил себе сплав вниз по реке¹¹. На схеме паводков Всемирного фонда дикой природы жирными желтыми, коричневыми и синими линиями обозначены позаимствованные со спутниковой карты приграничные зоны Венгрии, Хорватии и Сербии, по которым протекают широкий Дунай и его приток река Драва. Желтыми линиями по обе стороны реки обозначена историческая пойма реки площадью 211 тысяч гектаров, на которой расположен сербский населенный пункт Апатин, а также районы венгерских городов Мохач и Байя. Территория между коричневыми линиями выглядит полосою по обоим берегам Дуная, которая гораздо уже первой. Так обозначена область недавних паводков, составляющая 53 тысячи гектаров. Синей линией обозначено извилистое течение самого Дуная, а также очертания болотистых земель Копачки-Рит, напоминающие контуры сидящей богини. Хорватское и сербское правительства планирует упорядочить течение Дуная и Дравы на протяжении еще 115 километров, укрепить берега этих рек камнем, спрямить остающиеся излучины и обеспечить достаточную глубину для круглогодичного судоходства. Активисты Всемирного фонда дикой природы и местных природоохранных групп настаивают на том, чтобы суда приспосабливали к реке, а не реку к этим судам, а при нынешнем развитии технических средств сообщения появляется возможность для относительного сокращения судоходства на Дунае без возведения новых дамб или упорядочения течения.

Монумент советским воинам-освободителям на скале, выходящей на Дунай у Батины, составляет тридцать пять метров в высоту. Это – отлитая из бронзы женщина, держащая в вытянутой левой руке красную звезду. Если встать достаточно далеко, то можно увидеть, что звезда изготовлена из толстого красного стекла. Вокруг постамента этого монумента расположены фрески с изображением решительного форсирования Дуная воинами 3-го Украинского фронта на лодках в ноябре 1944 года под непрерывным огнем немецких войск, окопавшихся на вершине холма. Красная армия только что освободила Белград, и ее наступление продолжалось на север в сторону Венгрии. На одной фреске советский солдат плывет рядом с десантным судном в ледяной воде, а его товарищи стоя ведут огонь из своих автоматов. Ценой огромных потерь, оцененных как минимум в две тысячи человек убитыми, советские воины сумели захватить плацдарм в районе винных подвалов у подножия холма. Сопротивление оборонявшихся немцев удалось преодолеть только лишь после того, как советское командование подтянуло тяжелую артиллерию и на сутки отложило переправу, продолжая обстреливать вершину холма. У основания монумента похоронено 1287 солдат и офицеров Красной армии Советского Союза. Оба дунайских берега густо заросли лесом. На противоположном берегу находится территория Сербии, на этом – красные крыши Батины в Хорватии. Две страны соединяет металлический мост. Низко осев в воду, мимо проплывает немецкая баржа «Пантера», приписанная к порту Гамбурга. Через бинокль видно, как мужчина на ее баке сворачивает длинный зеленый канат. Он занимается своим делом, не поднимая головы. На белом борту поднимающегося против течения пассажирского лайнера «А-Роза Рива» красуется огромная красная роза. На палубах можно разглядеть пассажиров, растянувшихся в шезлонгах и привыкших к размеренной жизни на реке.

Десять тысяч лет назад основное русло Дуная пролегало восточнее, там, где сейчас несет свои воды Тиса. В XVII веке все земли в районе слияния Дравы с Дунаем и город Мохач в Южной Венгрии принадлежали принцу Евгению Савойскому. Их даровали ему благодарные габсбургские императоры за его военные победы над турками. Леса стали охотничьими заповедниками, богатыми дикими кабанами и оленями, ревностно охранявшимися их аристократическими владельцами, а после Второй мировой войны – советской элитой. Иосип Броз Тито лично приезжал сюда на охоту со своими соратниками. В то время эти леса находились в ведении лесных и охотничьих управлений местных советов, находившихся под неусыпным контролем коммунистической партии. С установлением западной демократии активисты групп экологического нажима и власти национального парка никак не отыщут общего языка с охотниками и лесничими. «Им придется осознать простую истину, – сказал Тибор Микушка из Хорватского общества по сохранению птиц и природы, – состоящую в том, что надо уступить и дать путь тем, кто занимается охраной природы»¹².

Настоящей проблемой стала новая граница. Так как в 2013 году Хорватия присоединяется к Европейскому союзу, а Сербия еще на несколько лет останется за его пределами, задача хорватских властей будет состоять в укреплении своего участка новой внешней границы этого блока, состоящего из 28 стран. Очевидное техническое решение должно заключаться в усилении обоих берегов. «И здесь нас ждет катастрофа», – говорит Тибор. Более благоприятный для окружающей среды подход, считает он, лежит на путях совместного установления границы сербами и хорватами, а Дунаю надо бы дать возможность спокойно менять русло, когда-то в одну, когда-то в другую сторону. Но никак нельзя его запирать в корсет, что может иметь фатальные последствия для рыбы и редких видов птиц, гнездящихся вдоль данного первозданного отрезка.

На следующее утро едем по ненадежным пыльным насыпям к берегу реки чуть ниже по течению от Батины, где садимся в байдарки. Вторым в байдарке гребет специалист из австрийского филиала Всемирного фонда дикой природы Арно Моль. Сутью спора он называет, гребя на пару вниз по течению рядом с хорватским берегом, противоположность между двумя воззрениями на предотвращение ущерба от паводков. «Широкую популярность в Западной Европе получила концепция, суть которой состоит в том, что надежнее всего от паводков защищают просторные заливные низины, поглощающие поднимающиеся воды, как это до сих пор происходит на территории заповедника Копачки-Рит. Хорватские и сербские власти все еще считают, что единственный путь обуздания паводков лежит в укреплении обоих берегов Дуная большой массой горной породы».

Над Дунаем величественно парит орлан-белохвост, числящийся одним из двенадцати пар, выживших в Копачки-Рит. Размах его крыльев настолько велик, что голова и даже белый хвост в полете этой птицы кажутся просто миниатюрными, как будто его создатель добавил их к туловищу напоследок, сосредоточив все свое внимание на доведении до совершенства именно крыльев. Верхние ветви тополей, проплывающих мимо нас, стоят голые, листва на них уничтожена пометом бакланов, восседающих на них, прихорашиваясь и чистя перья, выглядывая одновременно рыбу в воде, несущейся под ними. Песчаного острова на стремнине, на котором намечался привал, нигде не видно – вместо него торчат только верхушки кустов. Итак, приходится идти на веслах еще и после полудня. Вниз по течению проходит мимо баржа «Пантера», зарегистрированная в ФРГ, которую мы видели в Батине. Должно быть, на ночь ее швартовали ниже Батины. В подтопленном лесу ивы могут выдержать триста дней, дубы – едва шестьдесят. Берега густо заросли ивами, причем вода поднялась на значительную высоту их стволов. К тому же здесь можно заметить завезенные виды деревьев: канадские тополя и клены. У противоположного берега баржа «Свети Димитар», приписанная к порту Лом в Болгарии, проходит вниз по реке. Ее мотор на расстоянии гремит и грохочет, заглушая многоголосие птиц.

Вместе с Арно сравниваем судьбы, выпавшие на долю стран бассейна Дуная. После Второй мировой войны Австрии, высказываем предположение, досталась львиная доля экономического процветания за счет выработки электроэнергии на плотинах Дуная. Разве вы не пытаетесь лишить хорватов и сербов того процветания, которым пользуетесь у себя в Австрии?

«Мы глубоко сомневаемся в экономических выгодах такого широкого вмешательства. Для устойчивого лесоводства удачнее всего подходит пойменный лес. Выгода заключается в наличии громадных подземных водных ресурсов, содержащих ценную питьевую воду. Они дают разнообразие видов рыбы, так важных для тех, кто живет за счет рыболовства, и такие леса к тому же представляются важной сферой для экологического туризма. Сюда приезжает народ со всего света, чтобы навестить место, где не случилось уничтожения лесов, как это произошло на остальной территории Европы. Вопрос стоит так: должна ли эта уникальная область исказиться искусственным ландшафтом, или мы ее сохраним как бриллиант для экономного и устойчивого использования?»

Через несколько часов работы веслами поворачиваем направо от основного русла Дуная в боковую протоку, питающую водой пойменный лес. Вода здесь течет помедленнее, и сама атмосфера отличается от атмосферы главного русла. Природа здесь как бы замкнута в себе, будто бы прислушивается к своему естеству с собственными смешками и журчанием. Зимородок проносится вдоль берега, как живая вспышка голубовато-зеленой молнии. Мелкие улитки вскарабкались на стебли травы и камыша от поднимающейся воды. Теперь вода пошла на спад, но их об этом никто пока что не предупредил. Под ивами, низко склонившимися над речным берегом, образовались тенистые укромные места. Путь составил всего лишь 15 километров, но на жаре он кажется гораздо продолжительнее.

В полпятого следующего утра с Тибором и еще двумя немецкими коллегами отправляемся на фотографирование птиц. Тут и там на затопленной равнине торчат ивы. Цапли стоят часовыми на вершинах цилиндров вновь собранного сена. С верхних веток на мир взирают два орлана-белохвоста – самка покрупнее, и сидит она повыше самца. Через болота плывут две семейки диких кабанов, а за ними – одинокий, бдительный благородный олень. На болотистой местности распускаются желтые цветы, великолепно смотрящиеся на фоне темных стволов ив. Колышущийся на ветру тростник выглядит зеленым ковром. На фоне темно-зеленой листвы выделяются желто-зеленые омелы (растения-полупаразиты). В удалении через бинокль можно наблюдать черного аиста, встречающегося реже и ведущего себя осторожнее аиста белого, который устраивает свои гнезда на столбах и дымовых трубах в деревнях. Южную часть Копачки-Рит объявили охраняемой территорией еще в 1967 году. «Самый влажный период обычно приходится на май, а самый сухой – на сентябрь и октябрь перед осенними дождями, – рассказывает Тибор, выросший в соседней деревне Копачево. – Приблизительно 70 процентов территории поймы здесь уступили работникам сельского хозяйства или строителям, но крупным лесоводством здесь не занимались с 1967 года, а никакой охоты не разрешалось с 1991-го… Хорошо еще, что люди по своей сути – существа испорченные! Им здесь то слишком влажно, то слишком жарко или слишком холодно. Или развелось слишком много комаров. Мы привозим сюда посетителей, чтобы они окунулись в дикую природу, но через час пребывания здесь они обычно требуют вернуть их в цивилизацию!» Таким образом, экологические туристы в дикие места толпами не едут.

В этих местах оборудованы отдельные деревянные платформы и организуются лодочные прогулки по озерам с экскурсоводом. Мы сворачиваем с дамбы, чтобы посетить колонию серых цапель, расположившихся высоко в кронах тополей. Воздух полон нетерпеливого гомона щелкающих клювом птенцов в гнездах и громких пронзительных криков их родителей, изящно скользящих над деревьями с едой для них в клювах. Тени их проносятся над листьями, и только потом появляются сами величественные птицы. Единственное белое перо от белой цапли плывет медленно вниз от гнезда, крутясь в раннем солнечном свете. Это – самая большая колония серой цапли в Хорватии, насчитывающая 770 пар. «Я знаю, потому что сам сосчитал их!» – говорит Тибор. Самки этих птиц откладывают от четырех до шести яиц, из которых появляется два-три неоперившихся птенца. В неблагополучном году, когда во время вывода птенцов идет дождь, выживает только один, потому что яйца остывают или птенцы простужаются. Популяция серой цапли в Европе тем не менее растет, и эти птицы становятся все смелее. Традиционно они питались главным образом рыбой, но теперь они к тому же употребляют в пищу грызунов, а также, как чайки, промышляют все больше на свалках пищевых отходов. «Судьбой всем болотам предначертано пересохнуть в русле логики процесса естественного заиливания. Через пару или тройку тысяч лет здесь будет шуметь лес. Вмешательство человека послужит ускорению данного процесса, и все произойдет за несколько десятков лет». Из подлеска, где обитают тростниковые камышовки и зеленые зяблики, сладкоголосо зовут золотые иволги. По мере того как солнце поднимается все выше над кронами деревьев, кваканье лягушек превращается в мощный рев, и мы бежим из дикой местности в поисках завтрака. Дорога к месту сражения у Мохача ведет вниз по аллеям конских каштанов. Сооружение куполообразного зала с его выставкой плакатов как раз завершается. Сам памятник прост и трогателен по сравнению с боевыми победами римлян и сербов, одержанными чуть ниже по течению. В самом центре находится низкий, круглый курган, насыпанный над останками 18 тысяч венгерских воинов, погибших в тот день[44]. «Величайшее поражение со времен битвы при Мохаче», – сказал как-то таксист автору, когда команда Советского Союза нанесла венграм поражение со счетом 6:1 в стартовом матче чемпионата мира по футболу 1986 года. Название Мохач вызывает в воображении венгров такие же ощущения, как Трианон, где в 1920 году подписали соглашение о расчленении их страны после поражения в Первой мировой войне (в составе Австро-Венгрии) вместе с Германией.

На кургане высажены кусты с кроваво-красными листьями. Повсюду вкопаны венгерские копьяфаки в виде деревянных столбов с резьбой, традиционно устанавливаемых на могилах венгров и символизирующих личные особенности скончавшегося человека. В Мохаче эти столбы украшены спиралями и завитушками. Все они выглядят по-своему красиво и напоминают Бесконечную колонну К. Бранкузи. Но тот румынский скульптор искал пути на небеса, а здесь замысел состоит в том, чтобы сохранить память о павших воинах, лежащих в земле. Самому Сулейману I, вырезанному у входа, вставили на гребень его тюрбана красный алмаз и качающиеся металлические сережки. Какое-то время это изображение кажется довольно-таки сочувственным изваянием заклятого врага венгров, но тут замечаешь мешок с деревянными головами, висящий на сети вокруг основания статуи. В блестящих доспехах, с мечом в правой руке, опираясь левой рукой на щит, стоит юный двадцатилетний венгерский король Лайош II[45]. Архиепископ Калоча Пал Томори, командовавший венгерскими войсками на территории Южной Венгрии, считавшийся серьезной фигурой, с его длинной бородой и синим орлом на желтом поясе, тоже находится там, выше по Дунаю. Бывшего сербского солдата в Боснии Лолу эта сцена трогает до глубины души. Как бывший боец, сражавшийся против мусульман, он чувствует себя на поле битвы вполне уютно.

Заключительное воззвание этой выставки к примирению выражено словами венгерского поэта Аттилы Йожефа:

После поражения в битве при Мохаче король Лайош II утонул в речке Челе поблизости, причем на дно его утянули доспехи, когда его сбросил конь. Сулейман I оставался со своим войском на поле битвы в течение нескольких дней. Он ждал прибытия главных венгерских сил. Ему никак не верилось, что когда-то великий народ, главный враг его империи, мог выставить против него так мало вооруженных мужчин. В то время Венгрию поделили так, что треть ее находилась под османской оккупацией, треть удерживали Габсбурги во главе с Фердинандом, готовившимся занять освободившийся трон, и треть в виде Трансильвании числилась вассальным государством османов, пусть и пользовавшимся значительными вольностями. На протяжении следующих 150 лет Венгрия служила постоянным полем схваток между Габсбургами и Османской империей. Венгерский народ больше не смог восстановить величия своей страны, хотя пытался это сделать очень часто. Навевающие тоску черты довольно полного короля Матьяша Хуньяди (Матвея Корвина, р. 1443 г., правил 1458–1490), считающегося последним великим королем Венгрии, умершего в 1490 году, с пристальным взглядом, изображены на венгерском банкноте номиналом в одну тысячу форинтов. Его собственное «черное войско» – Февете Серег – после смерти короля расформировали аристократы его страны, как препятствие на пути их собственной алчности¹³.