Сейчас разгар лета и ясные дни стоят на острове, на котором я живу вот уже скоро три четверти года.

Три четверти года, в течение которых я полюбил окружающий меня узкий мирок с его людьми, в течение которых тишина, небо и море, уединение и удаленность от мира дали мне много такого, чего я раньше не знал. Анализируя себя самого, я как-то вырос душевно в этом внутреннем странствовании через созерцание и познание вещей, лежащих позади, разыгрывающихся вокруг меня и имеющих еще наступить. Нет, это не бездеятельные мечтания, ибо день мой с раннего утра до вечера заполнен, распределяясь теперь, как и сегодня, между моими письмами, моими заметками, чтением, музыкой, рисованием, спортом.

Я не могу сказать, чтобы я чувствовал себя несчастным в своем одиночестве, и причина этого, я думаю, коренится в моей неудовлетворенной жажде действия, которая, не утоленная внутри, вопреки всему, заставляет меня надеяться на будущее. На будущее, которое, так или иначе, откроет мне снова возможность вступить в ряды моих немецких братьев для работы на благо общей нам родины.

Испытываю ли я беспокойство по поводу все еще высказываемых Антантой намерений потребовать выдачи т. н. виновников войны? Об этом вновь и вновь спрашивают меня письма добрых людей с родины. На что я опять-таки могу им только повторить: «Нет, из-за этого вряд ли у меня поседел хоть один волос».

Я тоскую, но я тоскую по родине, по своей жене, по своим детям. Часто тоска вдруг нападает на меня, приходит благодаря случайно брошенному слову, воспоминанию, образу. Недавно, когда я однажды взял было в руки скрипку, чтобы немножко поиграть, я так и не смог: тяжело было на душе.

А затем ночь. Окна открыты и слышен отдаленный шум моря, а иногда глухое мычание скота на выгоне. У Генриха Гейне где-то стоит: «Denk' ich an Deutschland in der Nacht, bin ich um meinen Sclaf gebracht» (Только подумаю я среди ночи о Германии, я уже не могу более спать).

В эти последние дни июня пришло известие о подписании версальских условий[53]. Мирный договор – это слово трудно даже как-то написать, когда подумаешь о тех драконовых условиях, которые навязала нам слепая месть, когда подумаешь об этой густо сплетенной сети оков, наброшенных на нашу несчастную родину. Не знающие никакой меры требования, невыполнимые даже при наличии самого добросовестного желания их выполнить, грубые угрозы затянуть наброшенную на шею веревку, в случае истощения сил. И ко всему тому беспримерная глупость – памятник, увековечивающий войну и ненависть и ожесточение, тогда как только освобождение от давящей тяжести минувших лет и возрождение взаимного доверия народов друг к другу может, казалось, повести к новому, мирному творческому их сожительству.

Так ничего не остается, как только верить в столько раз оправдывавшую себя творческую силу и выносливость немецкого народа, который, через какую бы тьму и глубину падения ни вела его жестокая судьба, всегда вновь и вновь находил путь наверх и к свету. И непоколебимой остается великая истина мировой истории, что безумие, в конце концов, гибнет от себя самого.

Бедными вступают в ближайшее будущее наша родина и наш народ. Вместе с колониями, отторгнутыми землями и судами, разбойничий договор, покоящийся на громадной лжи о мнимых виновниках войны, отнял у него также и весь его вес в мире. Он разбил его фабрики и заводы, лишает его духовных приобретений и насильственно исключает его из конкуренции в широких областях творчества. Горькие унижения готовит он ему, желает подавить его и уничтожить, исполненный непримиримой ненависти и не погасшего еще страха.

И все же вопреки всему: наше отечество будет жить и вновь переживет расцвет. А об этом навязанном нам теперь договоре будут вспоминать тогда лишь как о презренном позоре давно минувших лет.

Покоя желаю я родине, того внутреннего мира, который даст ей возможность опять найти себя и после перенесенных ею неслыханных жертв и ударов судьбы снова оправиться и окрепнуть. И я сам хочу участвовать в этой работе во имя ее будущего величия. А между тем – единственная услуга, которую я могу оказать сейчас своей родине – это отойти в сторону и нести дальше бремя изгнания.

В тот краткий срок, когда я замещал кайзера, я глубже, чем за все предыдущее время, заглянул в механизм его государственной работы: в особенности ознакомился я с информацией, которую он получал от различных учреждений и с тем, как он распределял свое время. И хотя общие черты этого механизма, благодаря многолетним наблюдениям со стороны, мне были хорошо известны, тем не менее – я помню это точно – более близкое ознакомление с ним меня глубоко поразило и озадачило. Если я говорю об этом совершенно открыто, то отсюда уже ясно, что в конечном итоге я не считаю отца единственным виновником такого положения. В противовес своей страсти к представительству кайзер в основе своей был простым человеком, и если он мирился со многими недостатками принятой в его царствование системы управления, то повинно в этом отчасти внушенное ему воспитанием традиционное представление о королевском достоинстве, главным же образом свойственная ему готовность подчиняться обстановке, созданной вокруг него его приближенными, и неумение вести собственную простую линию, более соответствовавшую его существу. Так, стараниями его приближенных создался для всех мелких и мельчайших действий сложный церемониал, в корне уничтожавший всякую естественность; малейший камешек устранялся с его пути, всякий звук, неприятный его уху, заглушался, едва возникнув.

Эта система, практиковавшаяся десятилетиями, с течением времени отучала императора прямо в глаза смотреть суровой действительности и давать ей, когда следует, должный отпор. Но привыкши даже к тому, чтобы его путь на каждом шагу устилали коврами – мог ли он устоять перед лицом действительно серьезных конфликтов, где помочь ему могла бы лишь собственная твердая воля?

В вопросах представительства потеря времени в расчетах кайзера как будто не играла роли.

А между тем на спокойное и серьезное обсуждение самых важных вопросов ему часто не хватало времени.

Требовалась порой ловкость настоящего фокусника – как для министров и статс-секретарей, так и для меня, – чтобы пробить стену приближенных, ревниво оберегавших государя от всего, что могло бы его обременить, обеспокоить, расстроить или утомить. Но если даже это удавалось, цель далеко еще не была достигнута. Я прекрасно помню случаи, когда какое-нибудь превосходительство приходило с целью сделать кайзеру доклад по тому или другому жгучему вопросу, и удалялось затем, не выполнив своего намерения, но зато, правда, с приятным впечатлением от живости, свежести и общительности его величества, а иногда и обогатив свои знания в области техники или науки. Кто не добивался своего доклада с упорной настойчивостью, тот нередко принужден был выслушать доклад императора по тому же вопросу, а затем аудиенция кончалась, и докладчик уходил, не получив даже возможности изложить свою точку зрения.

Я уже указывал в другом месте, что кайзер знакомился с общественным мнением по газетным вырезкам, составлявшимся в имперской канцелярии.

При редактировании этого материала руководились желанием исключать все, что могло быть неприятным или даже угрожающим императору, – больше стремились нравиться, чем информировать. Благодаря этому кайзер часто не узнавал того, что ему, безусловно, следовало бы знать. В том же духе бывали часто составлены и предназначенные для государя сообщения послов и консулов. Они представляли нередко лишь более или менее занимательную болтовню фельетонного характера – не больше. Когда в 1908 г. эти «политические» сообщения проходили через мои руки, я тщетно в них искал ясной оценки положения, отчетливо нарисованных картин и реальных предложений.

Исключение представляли в этом отношении лишь сообщения морских офицеров и комендантов. Здесь сразу сказывался опытный и меткий глаз, способность оценивать вещи с точки зрения общего положения, испытанное спокойствие и дельная критика. Иногда эти сообщения содержали также разумные и дальновидные предложения.

По всем затронутым здесь вопросам я и тогда и впоследствии неоднократно излагал свои взгляды отцу, а также заинтересованным ответственным лицам.