Мои воспоминания о событиях 9.ХІ.1918 г. в ставке Верховного командования. (Записано по памяти. Использованы кроме того некоторые заметки, сделанные мною и капитаном Х… еще 2.ХІІ.18 и находящиеся сейчас в руках графа Шуленбурга.)

В ночь с 8 на 9 ноября генерал фон Шуленбург был по телефону вызван майором Штюльпнагелем на 9.ХІ в Спа. Телефонограмму принял майор фон Блок. Мотивы вызова генерала Шуленбурга не были указаны; точно так же было неизвестно, от кого этот вызов исходит. Граф Шуленбург был, правда, несколько удивлен, когда майор фон Бок сообщил ему содержание телефонограммы, но сейчас же назначил отъезд на раннее утро 9-го числа. Своими спутниками он выбрал капитана Генерального штаба, лейтенанта и меня. В то же утро предполагалось перевести главный штаб участка фронта из Вольсорта в Фильсальм.

9. ХІ около 8.30 утра мы прибыли в гостиницу «Британник» в Спа. Нам бросилось в глаза, что в приемном зале гостиницы собралось большое число офицеров, не принадлежавших к штабу Верховного командования, и что непрерывно прибывали еще новые. Это были исключительно фронтовые офицеры; главнокомандующие, командующие корпусами, начальники штабов и прочие штабные офицеры отсутствовали. Граф Шуленбург отправился немедленно в находившийся на первом этаже операционный отдел, чтобы узнать о причине вызова. По дороге он встретился на лестнице с полковником Гейе, которого появление генерала Шуленбурга, по-видимому, удивило. После краткого разговора между ними, которого я не мог расслышать, Шуленбург вернулся ко мне со словами: «Мы здесь, по-видимому, непрошеные гости и попали не в свое дело. Посмотрим, однако, что тут собственно делается!»

От многочисленных, тут уже стоявших офицеров мы узнали, что их вызвали на совещание к 9 часам утра. От каждой дивизии участков фронта Рупрехта, Кронпринца и Гальвица было, по-видимому, вытребовано по одному выборному офицеру (командир дивизии, полка или бригады), которые на автомобилях были спешно доставлены в главную штаб-квартиру. Главные командования войсковыми группами об этом вызове не были извещены. О целях собрания можно было только догадываться. Большинство предполагало, что речь будет идти об ожидаемом в ближайшее время перемирии. Но, с другой стороны, ходили слухи о готовящихся мерах для подавления революционной пропаганды в Германии. Непроверенные известия о гражданской войне в Германии, о продвижении мятежных матросов через Аахен, Бонн и Кобленц на запад, о приостановке железнодорожного движения на Рейне и о связанном с этим прекращении снабжения армии переходили из уст в уста. От тех немногих представителей Верховного командования, которые мне встречались, нельзя было в суматохе получить более точных справок. Те из них, которых я видел, казались подавленными, потерявшими всякую надежду. Я должен заметить, что главное командование участком фронта уже около двух недель не получало ни писем, ни газет; мы сами были поэтому очень мало осведомлены о положении в Германии; что же касается самого фронта, то он уже в течение нескольких недель пробавлялся одними слухами. Приехавшие с фронта офицеры воспринимали, поэтому, даже самые неблагоприятные вести, курсировавшие в собрании, без всякой критики. Восприимчивость этих людей к неблагоприятным известиям усугублялась еще тем, что они были доставлены сюда в том виде, в каком их застал вызов, прямо с фронта, где жизнь уже несколько недель протекала под знаком изнурительных, угнетающе действующих арьергардных боев. Многие из них были всю ночь в пути и, проехав несколько сот километров в открытом автомобиле и в легком плаще, они явились на собрание озябшие, не успев ни умыться, ни позавтракать.

Вскоре после разговора с полковником Гейе граф Шуленбург отправился со мной и капитаном в столовую гостиницы. Там собрались офицеры с фронта. Встреча с некоторыми знакомыми еще усилила у меня впечатление подавленности состояния всех приехавших, вызванной указанными выше причинами. Между тем в зал вошли также генерал-полковник фон Плессен и генерал фон Маршалл. Их подавленный вид бросился в глаза. Как только они заметили стоявшего недалеко от меня графа Шуленбурга, они тотчас же подошли к нему. Из завязавшегося между ними разговора я слышал лишь отрывки фраз и мог только догадываться о его содержании. В начале беседы граф Шуленбург сказал довольно резко: «Вы, кажется, все здесь с ума сошли?!» – и затем подчеркнул: «Армия твердо стоит за кайзера». Я заметил, как в разговоре с графом Шуленбургом генерал-полковник фон Плессен и генерал фон Маршалл снова приободрились, и услышал слова: «Шуленбург должен немедленно идти к кайзеру». Оба генерала увели затем графа Шуленбурга из зала – собрание еще не открылось – и поехали с ним вместе к его величеству. Капитан, лейтенант и я остались. Майор… и я решили принять участие в собрании, хотя мы и чувствовали, что наше присутствие считается нежелательным.

Около 9 часов в зал явился генерал-фельдмаршал фон Гинденбург с полковником Гейе и некоторыми другими представителями Верховного командования. Фельдмаршал приветствовал офицеров, приехавших по его зову с фронта, поблагодарил их в теплых словах за все, что ими до сих пор было сделано, и, указав на то, что положение серьезно, но не безнадежно, перешел к цели настоящего собрания: в Германии, – говорил он, – вспыхнула революция, в некоторых местах уже пролита кровь. Требуют отречения кайзера. Верховное командование надеется оказать этому требованию должное противодействие, если только фронт даст ему необходимые гарантии. Чтобы выяснить, насколько это возможно, Верховное командование желает выслушать мнение собрания. С этой целью собранию будет предложено несколько конкретных вопросов, точную формулировку которых даст полковник Гейе. Далее фельдмаршал охарактеризовал положение следующим образом: для его величества вопрос заключается в том, может ли он во главе всей армии двинуться на Берлин и снова завладеть там короной германского кайзера и прусского короля. Для осуществления этого плана необходимо, чтобы вся армия, повернув фронт, двинулась в боевом порядке на Берлин. Этот поход будет длиться 2–3 недели, так как на железные дороги рассчитывать нечего. Не говоря уже о том, что перемирие с неприятелем еще не заключено, и что последний в случае такого движения германской армии немедленно последует за ней, необходимо иметь в виду, что такой поход принесет войскам новые лишения и потребует от них новых серьезных усилий; особенно затруднительным будет снабжение армии, так как все запасы находятся в руках повстанцев.

После такой характеристики положения, данной самим фельдмаршалом, а не полковником Гейе, Гинденбург покинул зал. Мое первое впечатление, которым я немедленно поделился с моим соседом капитаном N., как я помню, было приблизительно такое: как жаль, что всеми почитаемому фельдмаршалу, которого многие из присутствовавших видели тогда впервые, пришлось дебютировать по такому печальному делу и нарисовать картину военного положения, которая в критических умах должна была вызвать серьезное недоумение. Я не сомневался, что после слов фельдмаршала можно было рассчитывать только на отрицательные ответы.

Исходя из слов фельдмаршала, полковник Гейе предложил затем всем собравшимся несколько вопросов. Между тем число офицеров непрерывно увеличивалось, некоторые из них прибыли только после обеда, когда результат опроса уже давно стал известен его величеству. Точной формулировки вопросов я не помню. Но сущность их сводилась к следующему: можно ли рассчитывать на успех, если Верховное командование отдаст приказ фронтовым частям идти под лозунгом «за кайзера» на Берлин и тем самым начнет гражданскую войну, или же армию не удастся подвинуть на такое дело? Затем полковник Гейе обратился к собранию с просьбой, чтобы каждый из присутствовавших самостоятельно, не поддаваясь влиянию других, обдумал указанные серьезные вопросы. Он прибавил, что по истечении некоторого времени он попросит всех офицеров подходить к нему по очереди, начиная с правой стороны и группируясь по участкам фронта, и изложить свое мнение, которое немедленно будет записано.

Каковы были ответы, полученные полковником Гейе, мне неизвестно. Но учитывая обстановку, в которой производился опрос, я не сомневаюсь, что большинство ответов носило отрицательный характер. Как я узнал впоследствии, все участвовавшие в совещании фронтовые офицеры должны были обязаться полковнику фон Гейе хранить полное молчание. Ко мне и к капитану… такого требования предъявлено не было.

Мое суждение о собрании и об опросе фронтовых начальников сводится к следующему.

Считаясь с громадным по своим последствиям значением, которое должно было иметь суждение каждого из вызванных в Спа офицеров, было крайне неосторожно и необдуманно опрашивать телесно и душевно измученных людей, не дав им возможности отдохнуть и хоть несколько освоиться с чуждыми им политическими условиями в тылу. Бросалось в глаза, как изменился вид всех этих офицеров уже через несколько часов, когда они, отдохнув немного и умывшись, спокойно сидели после обеда, курили свои сигары.

Непонятным упущением было также то, что на совещание не пригласили главнокомандующих, корпусных командиров и начальников штаба, мнение же фронтовых офицеров заслушали как бы за их спиной. Неужели Верховное командование боялось суждения первых? Для такой боязни не было никаких оснований. От главного штаба нашего участка франта Верховное командование получало всегда, особенно же в последние месяцы и недели, самые правдивые и неприкрашенные сведения о боеспособности армии. К сожалению, однако, эти суждения не всегда встречали должное внимание.

Картина политического и военного положения, на основании которой командиры должны были высказать свое суждение, была нарисована в таких мрачных красках, что едва ли можно было рассчитывать на ответ, благоприятный для его величества. При такой постановке дела нельзя было расположить армию в пользу кайзера. Многим из фронтовых офицеров недоставало, кроме того, критического смысла для того, чтобы на основании всего слышанного составить себе правильное и трезвое суждение о действительном положении вещей.

Если опрос офицеров имел, по-видимому, своей целью только выяснить, может ли кайзер остаться в армии или нет, то все же было непростительным упущением, что опрашиваемым не было указано на возможные последствия их ответов. Следовало также представить им подробную оценку того положения, которое создастся, если кайзер не останется верховным вождем армии. Вопрос о личной безопасности его величества в армии, насколько мне известно, не поднимался.

Только в 4.30 дня вернулся граф Шуленбург в гостиницу. Капитан, лейтенант и я провели большую часть времени в ожидании, не узнав, однако, ничего существенно нового. Граф Шуленбург был глубоко потрясен. Полный негодования, он в кратких словах изложил нам все случившееся за последние часы. В памяти у меня сохранилось из его слов особенно следующее: «У нас нет больше кайзера. Только что на вилле генерал-фельдмаршала обсуждался план – еще сегодня ночью отправить его величество в Голландию. Гренер заявил, что он даже на одну ночь не может ручаться за его безопасность. По его словам, большевики двигаются из Вервье на Спа. Опрос фронтовых офицеров дал, согласно сообщению Гейе, отрицательный результат. Мои возражения, что армия верна королю и присяге, Гренер отвел замечанием: верность королю и присяга – это только идеи! Не удалось мне также настоять на том, чтобы было заслушано мнение главнокомандующих и корпусных командиров. Его величество обещал мне еще при моем уходе остаться королем Пруссии и не покидать армии». Обо всем остальном, происшедшем тогда на виллах его величества и фельдмаршала, подробные сведения дает появившийся в печати отчет о событиях 9 ноября в Спа. Я подчеркиваю, что эти сведения вполне совпадают с тем, что нам сообщил граф Шуленбург в гостинице «Британник» и потом на обратном пути в Фильсальм под свежим впечатлением только что пережитого.

…числящийся в штабе главнокомандующего войсковой группы «Кронпринц».

* * *

Уже в следующую ночь я получил письмо от отца, разрушившее последние надежды на восстановление старого порядка. После волнующих переживаний дня письмо это явилось для меня неожиданным, ибо оно противоречило последним впечатлениям, которые я и начальник моего штаба вынесли из Спа. Письмо ставило меня перед свершившимся фактом и вынуждало тем самым уклониться от того пути, который я до сих пор считал единственно правильным, и по которому я, опираясь на свое право и свой долг, хотел направить свои действия.

Письмо отца гласило:

«Дорогой мальчик.

Ввиду того, что фельдмаршал не может мне более обеспечить здесь личную безопасность и не ручается также за надежность войск, я решил после тяжелой внутренней борьбы покинуть расшатанную в своей основе армию. Берлин для нас потерян; он всецело находится в руках социалистов, и там уже образовалось два правительства: одно во главе с Эбертом в качестве рейхсканцлера, другое от имени независимых. До ухода войск на родину предлагаю тебе оставаться на своем посту и оберегать единство армии! Коли Бог даст, до свидания! Генерал фон Маршалл сообщит тебе все дальнейшее.

Твой глубоко удрученный отец Вильгельм».

Подробности относительно тех обстоятельств, при которых кайзер через несколько часов изменил свое решение остаться прусским королем и отказался от всего, были нам неизвестны. Оставалось только предположить, что влияние тех лиц, точке зрения которых я и генерал Шуленбург во время пребывания в Спа с успехом противодействовали, после нашего отъезда снова возобладало и подчинило себе волю государя.

Подробности хода событий в те роковые часы я узнал значительно позже, отчасти из разговоров с его величеством и некоторыми из его приближенных, отчасти из письменных отчетов некоторых очевидцев. Согласно этим данным, после отъезда графа Шуленбурга состоялось совещание у его величества, в котором участвовали фельдмаршал, генералы Гренер и фон Маршалл, фон Гинце и фон Грюнау. Несколько позже явился также адмирал Шеер[137]. Кайзера усиленно уговаривали объявить о своем полном отречении и уехать в Голландию. При этом кайзеру было заявлено, что собрание пятидесяти офицеров из всех частей армии пришло к выводу о полной ненадежности войск на фронте. При таких условиях, по мнению присутствовавших, государь должен покинуть армию и удалиться в Голландию. Гренер подчеркивал, что главный штаб во всем своем составе стоит на этой точке зрения. Решающую роль сыграла для его величества позиция генерал-фельдмаршала. Окончательное решение не было принято. Его величество лишь разрешил сделать необходимые приготовления для отъезда в Голландию.

По окончании этого совещания кайзер сказал графу Дона[138], вернувшемуся из отпуска: «Я Гренеру ясно заявил, что у меня с ним все кончено, и что, вопреки всем предложениям, я остаюсь в Спа». Обоим дежурным флигель-адъютантам он сказал: «Я остаюсь на ночь на вилле, озаботьтесь насчет оружия и снарядов. Фельдмаршал мне сказал, что мы должны быть готовы на случай большевистского нападения».

Только после нового разговора с генерал-полковником Плессеном и фон Грюнау кайзер принял решение провести ночь не на вилле Френез, а в поезде в Спа, и отдал приказ принять необходимые к тому меры. Вечером вновь прибыли сообщения от генерал-фельдмаршала, в которых последний указывал на усилившуюся опасность большевистских выступлений со стороны Аахена и Вервье и рекомендовал возможно скорый отъезд из Германии. Только под влиянием этих новых сообщений удалось подвигнуть кайзера к отъезду.

Майор Ниман, бывший при императоре дежурным офицером Генерального штаба от Верховного командования, дал описание всех этих событий. Согласно ему, события в течение дня и вечера 9 ноября, определившие решение его величества, развивались следующим образом.

«Между четырьмя и пятью часами дня фельдмаршал Гинденбург и статс-секретарь фон Гинце сообщили его величеству, что положение непрерывно ухудшается, и просили его обсудить вопрос об отъезде в нейтральную Голландию, как крайнем выходе из положения. В своем сообщении фельдмаршал употребил следующие слова: «Я не могу взять на себя ответственности и допустить того, чтобы император был насильственно уведен в Берлин мятежными войсками и в качестве пленного выдан революционному правительству». Его величество согласился с тем, чтобы фон Гинце предпринял подготовительные шаги на случай, если его величеству придется переправиться в Голландию.

После этого разговора его величество отдал личные указания для принятия мер предосторожности для дальнейшего своего пребывания в Спа.

Около семи часов вечера фон Гинце и генерал-полковник Плессен вновь явились к его величеству для того, чтобы, как от своего имени, так и по поручению фельдмаршала, просить его этой же ночью уже уехать в Голландию. Положение внутри страны и в армии, – сказал при этом статс-секретарь, – делает необходимым быстрое решение его величества. Упомянутая фельдмаршалом возможность, что его величество будет захвачен собственными войсками, становится все более реальной. Сначала его величество уступил настояниям. Впоследствии, однако, спокойно обсудив положение, его величество пришел к решению не уезжать, но оставаться при армии и бороться до конца. По дороге к придворному поезду, в котором помещалась большая часть свиты и который служил всем столовой, его величество около 7 ч. 45 мин. вечера сообщил об этом своем решении сопровождавшим его флигель-адъютантам фон Гиршфельду и фон Ильземану и по прибытии к поезду отправился к генералу фон Гонтару. Ему он прямо заявил, что он не последует данному ему Верховным командованием совету покинуть армию и удалиться из страны, что напротив он намерен до конца оставаться при армии, если даже придется пожертвовать жизнью. Обращенное к нему предложение оставить армию он считает неслыханным.

То же самое его величество сказал генерал-полковнику Плессену и генералу барону Маршаллу.

Когда около 8 ч. 30 м. вечера сели за стол, то мысль об отъезде, казалось, была окончательно оставлена.

После ужина около 10 часов вечера явился по поручению фон Гинце барон Грюнау, который сообщил его величеству, что как фельдмаршал Гинденбург, так и статс-секретарь пришли к убеждению, что его величеству надлежит немедленно выехать в Голландию. Положение, на их взгляд, стало в высшей степени критическим, так как восстание грозит каждую минуту переброситься из Аахена и Эйпена в Спа, и восставшие войска находятся уже по дороге в Спа. Путь же к фронту занят мятежными тыловыми войсками.

Его величество уступил этому повторному категорическому настоянию своих ответственных высших военных и политических советчиков и назначил свой отъезд к голландской границе на 10 ноября в 5 часов утра.

Все эти факты делают, на мой взгляд, бесспорным, что его величество принял решение удалиться в Голландию не по собственной воле. Напротив, до самого последнего момента он противился этой мысли. Но все окружавшие его инстанции и прежде всего Верховное командование употребили все средства к тому, чтобы вынудить у кайзера это решение. Даже наиболее влиятельные лица его свиты изменили, по-видимому, в течение дня свое мнение и тоже высказались перед его величеством за его быстрый отъезд.

Исключительно этим и следует объяснить, что мы в Фильсальме, отстоящем от Спа только на расстоянии одного часа езды автомобилем, узнали об этом решении слишком поздно для того, чтобы иметь еще возможность вмешаться и побудить кайзера прибыть к нам в мою войсковую группу.

Конечно, положение на фронте было до крайности напряженно, и наше присутствие в нашей главной квартире в Фильсальме совершенно необходимо, но все же было ошибкой, что Шуленбург и я не остались в Спа или не взяли тогда же кайзера с собой. Мы полагались на обещание императора и на то, что окружающие его лица, зная наш взгляд и наше отношение к делу, призовут нас, как только в решении кайзера произойдет какое-либо изменение.

Оглядываясь теперь назад, на все эти события, сопровождавшие отречение императора, я думаю, что только однажды, и именно в конце сентября, был еще надлежащий момент, когда отречение имело бы смысл. Это было тогда, когда кайзер и народ были захвачены врасплох внезапной военной катастрофой и требованием Верховного командования о немедленном предложении перемирия. Внезапное открытие всей правды произвело до того потрясающее впечатление, что народ понял бы тогда желание кайзера взять на себя всю ответственность и пожертвовать собой. Такое отречение носило бы действительно добровольный характер, и оно не ослабило бы монархии. В октябре у короны был отнят постепенно целый ряд существенных ее прав. Даже Верховное командование согласилось на то, чтобы в середине октября у императора – верховного вождя армии – было отнято во время войны начальствование армией. Отречение было только последним звеном в этой цепи, и оно тем настойчивее требовалось, чем более на нем настаивала агитация в неприятельских странах. Если бы оно последовало тогда под влиянием этой пропаганды, то оно с головой выдало бы монархию абсолютизму парламента и масс – и все же не задержало бы конца.

Или неужели кто-нибудь еще думает, что можно было бы предупредить падение всех германских династий, если бы кайзер отрекся в первые дни ноября или еще утром 9 ноября? Революция была направлена не против личности кайзера, а против монархии.

Уже много месяцев до того почва под монархией была подкопана, и враги ее ожидали только удобного момента. И момент этот пришел тогда, когда доверие народа к Гинденбургу и Людендорфу было тяжело поколеблено сознанием того, что война проиграна. Народ сразу как-то сломился. Сломились массы и стали восприимчивыми к революционному перевороту. Сломилась буржуазия, которая апатично уже стала относиться к событиям. Воля к войне и сопротивлению оказалась парализованной, и все как-то поверили в возможность достигнуть лучшего мира, устранив императора.

Поразительно, как легко и без всякого сопротивления совершилась революция! Достаточно было нескольких часов, чтобы смести с их тронов старинные династии и их правительства. Без боя и без пролития крови произошел переворот – свидетельство того, как основательно он был подготовлен, – отчасти движущими силами нашей несчастной судьбы, отчасти – планомерной работой и рассчитанными действиями революционеров.

Кайзер понимал, что требуемое от него отречение будет означать начало хаоса. Он понимал, что для тяжелого времени, которое нам придется пережить, необходимо, прежде всего, одно: сохранение авторитета и боеспособности армии, дабы мы могли оказать сопротивление, если неприятель нам будет навязывать позорный и уничтожающий нас мир. Разве он был неправ? Германский народ получил самые широкие демократические права. В момент величайшей опасности нельзя было обойтись без старого авторитета, и позорное перемирие Верховное командование принуждено было подписать не потому, что мы были уже тогда безоружны, но потому, что фронт не мог продолжать бороться, имея в тылу у себя революцию.

Всю вину за наши несчастья народ возложил на голову своего старого императора. В качестве сына, никогда не бывшего слепым поклонником своего отца, я вынужден здесь требовать справедливости в этом суде над ним. Вот уже три года, как на него сыплются всяческие обвинения и клевета. Что только ни приписывается ему – и не только партиями, входящими в состав нынешнего правительства, которое всякую свою неудачу все еще относит на счет старого режима и в особенности кайзера, и не только героями крайней левой, – но и справа. Все это исторически и по-человечески понятно, но это несправедливо. И мой отец также был человек, и он также сломился. Разве и более сильные, чем он, не переживали в эту войну своих часов слабости?

Чего только не пришлось испытать в этой войне этому столь поддающемуся чужим влияниям и мирнейшему из всех государей! Последний год войны только и приносил, что одно разочарование за другим. Последние месяцы были какой-то сплошной цепью печальнейших вестей, и в последние дни и часы все вокруг него сразу рушилось. Он принял твердое решение пойти по пути долга и либо победить, либо пасть на этом пути. При этом он опирался на Верховное командование, которое вплоть до 6 ноября еще решительно отстаивало его всей силой своего авторитета. И вот в решительный час, когда народ, войско в стране и флот его покинули, ему отказал в помощи также и тот человек, который как для него, так и для всего народа обладал наибольшим авторитетом и которому также и он – император – подчинился.

Разве удивительно, что мой отец верил этому человеку и своим ответственным советчикам больше, чем мне и начальнику моего штаба? Разве удивительно, что в том состоянии крайнего волнения и напряжения, в котором он находился, он, неохотно и сопротивляясь, в конце концов, уступил всеобщим настояниям, так как его великий фельдмаршал со своей стороны употребил для этого все меры? Разве не понятно само собой, что его страшила кровавая борьба на два фронта, к тому же борьба, на которую, по отзыву генерал-фельдмаршала, немецкая армия морально была уже неспособна? Какие громадные трудности заключались уже в одном том обстоятельстве, что неприятельские державы были готовы вступить в переговоры о перемирии только с так называемым народным правительством! Несомненно, в случае конфликта неприятель поставил бы условием продолжения переговоров о перемирии и мире выдачу кайзера. Неужели мой отец должен был поставить армию и страну перед ужасной перспективой такого раскола?

Так он подчинился судьбе и решил пожертвовать собой, не желая ввергнуть свой храбрый и исстрадавшийся народ и войско в гражданскую войну. И вполне логично, что, отказавшись от борьбы с революцией, он удалился за границу.

Я требую только справедливости в суждениях и человеческого отношения к кайзеру. И все же я боюсь, что мне не удастся убедить врагов: тех врагов, которые теперь бросают в него каменьями за то, что он уехал в Голландию, и которые точно так же побили бы его каменьями, если бы после своего отречения он вместе с армией вернулся назад в Германию. Но я надеюсь, что мне удастся своими словами вызвать больше понимания к моему отцу у тех национально настроенных немцев, которые, оглядываясь на прошлое, имеют мужество, бия себя в грудь, сказать: кто чувствует себя без вины!