Почти два месяца прошло с тех пор, как я написал последние строки.

Каждый раз, когда я пытался описать эти тяжелые часы, я снова переживал всю горечь еще свежих страданий; позже меня отвлекали другие мысли и заботы.

В конце февраля я был в Доорне; двадцать седьмого мои родители праздновали сорокалетнюю годовщину своей свадьбы. Праздновали ли? Нет, это не был праздник. Все были грустны и подавлены в прекрасном и благоустроенном замке. Мать должна была лежать, и из-за слабости бодрствовала всего несколько часов. Так мало сил было у нее, что она еле говорила; и все-таки за каждую мельчайшую услугу благодарила: «Спасибо, милый мальчик!» – гладила тихо и нежно мою руку. Приходилось удерживаться, чтобы не расплакаться. С тех пор меня не оставляло предчувствие, что больше мне никогда уже не придется ее видеть и целовать. Все более поздние вести из Доорна были таковы, что уже не позволяли ни на что надеяться, и оставалось только молить о том, чтобы Бог сократил ее страдания.

Шесть недель после последнего свидания печальная весть о ее кончине пришла на остров[132].

Мы поехали в Доорн, и в долгие часы пути я никак не мог постичь, что она больше уже не будет со мной говорить, не будет смотреть на меня своими добрыми глазами! Она была тем магнитом, который всегда притягивал нас, детей, где бы мы ни были, к родительскому дому, она знала все наши самые сокровенные желания, надежды и заботы – и теперь она отнята у нас навсегда.

Изменившимся, пустынным и чуждым казались мне дом, парк и все окружающее.

Мой бедный отец! Как он ни крепился, я знал, что он потрясен до глубины сердца. В обществе приближенных и нас, детей, его поддерживала старая гордость, желание сохранить свое царственное достоинство. Но в одиночестве…

Долгую и тихую ночь провел я у гроба возлюбленной матери, оставаясь с ней в последний раз с глазу на глаз. В этой торжественной тишине, насыщенной запахом цветов, при мерцающем свете восковых свечей, являлась она мне в бесчисленных образах прошлого.

Я вспоминаю ее радость, когда я десятилетним мальчиком явился к ней лейтенантом, и первый мой парад прошел благополучно, хотя мои короткие ноги с трудом поспевали за длинноногими гренадерами.

Вспоминаю ее сияющее счастьем лицо, когда она первый раз заключила в объятия мою невесту и сказала мне: «Да, милый мой мальчик, ты сделал хороший выбор!» И до последнего дня эти две женщины нежно любили друг друга.

Вспоминаю ее сидящей целыми ночами у постели тяжело больных братьев Фрица и Иоахима – неутомимая сиделка, мать, готовая на самопожертвование.

Вспоминаю ее на придворных торжествах в полном блеске царственного величия. Стройная, благородная осанка, свежее и милое лицо, обрамленное пышными, рано поседевшими волосами. И в каждом слове столько простоты и сердечности, столько желания помочь, понять и приласкать.

И далее: я вижу ее в Новом дворце, в рабочем кабинете. Я заезжаю к ней в часы между утренней и послеобеденной службой. Расхаживая по комнате, делюсь с ней своими мыслями и заботами. В мелких конфликтах она мой духовник, всегда находящий правильное и достойное решение. Но и крупные вопросы и заботы о благе, о будущем отечества находят сочувственный отклик в душе этой женщины, столь далекой, казалось, от всякой политики.

Затем годы войны: заботы, заботы и заботы.

И наконец – катастрофа.

Я вижу ее в саду замка Доорн. Она сидит в колясочке, запряженной парой пони, а я, держа ее руку, иду рядом с ней. «Мой мальчик, здесь хорошо, но это не мой Потсдам, не Новый дворец, с моим садиком роз, не наша родина. Если бы ты знал, как часто меня мучает тоска по родине, по моей родине, которой я, увы, никогда больше не увижу».

Теперь она покоится в родной земле, к которой душа ее так страстно рвалась в последние месяцы.

На обратном пути я проводил ее тело до вокзала в Маарне и снова вернулся на остров.

Наступили дни, полные тихой грусти: не проходило ни одного часа, в который мои мысли не возвращались бы все снова к ней. Лишь в одном я нашел утешение: тысячи полученных мною писем свидетельствовали мне, что на родине ее не забыли, что любовь, которую она посеяла, взошла и расцвела пышным цветом.

Несколько дней гостил у меня мой шурин, герцог Брауншвейгский[133]. Сисси остается пока в Доорне, чтобы помочь отцу в постигшем его великом горе и скрасить его одиночество в прекрасном и все же печальном замке.

Теперь мне осталось занести на эти страницы только то, что относится к моим последним и самым тяжелым переживаниям в момент окончательной катастрофы. Бог тому свидетель, – писать об этом мне труднее, чем обо всем до сих пор мною изложенном.

* * *

8 ноября 1918 года вечером я получил неожиданно в Вольсорте приказание его величества явиться к нему 9 ноября утром в Спа. Ни слова о том, в чем дело и что от меня требовалось. Несомненно, только было, что это приказание сулило мало хорошего. Приходилось опасаться новых мучительных конфликтов.

В холодную пасмурную погоду мы поехали в автомобиле по местности, окутанной серым тяжелым туманом.

Все печально, беспросветно, разорено: полуразвалившиеся дома с облупленной штукатуркой, бесконечные дороги, изъезженные тысячами тяжких колес, истоптанные тысячами копыт и кованых сапог.

И эти изнуренные серые фигуры, настолько подавленные горечью, заботами и несчастьем, что, казалось, никогда не смогут вернуть себе веру в жизнь.

Автомобиль трясся по размытой дождями дороге, разбрызгивая фонтанами коричневую грязь, обгонял медленно двигавшиеся колонны, толпы дезорганизованных, обносившихся, нагруженных случайным скарбом людей, некогда именовавшихся солдатами; нам вслед раздавались проклятия, и протягивались во мрак угрожающие кулаки.

Мимо – мимо…

Около двенадцати часов, промерзшие до костей, мы приехали в Спа.

Император жил на вилле Френез за городом.

Гофмаршал, генерал фон Гонтар[134], принял меня в приемной. Его лицо было серьезно и озабочено. В ответ на мои вопросы он беспомощно поднял обе руки, и это сказало мне больше всяких слов.

Вскоре вышел ко мне начальник моего штаба граф Шуленбург. Он с утра прибыл в Спа и до того момента, когда ему было сообщено о моем прибытии, он отстаивал у императора наши взгляды. Он был бледен, по-видимому, глубоко взволнован. Быстро, по-солдатски коротко, он рассказал о событиях, в которые мы были вовлечены, и просил меня со всей настойчивостью сильного, сознающего свою ответственность, верного императору человека сделать со своей стороны все, чтобы удержать его величество от необдуманных непоправимых решений.

Как мне рассказал Шуленбург, события до моего приезда развивались следующим образом:

Рано утром мой отец обсудил подробно положение с дежурным офицером своего Генерального штаба, майором Ниманом, и принял решение встретить угрожающую революцию с открытым забралом. С этим уже принятым решением император отправился на совещание, на которое были приглашены генерал-фельдмаршал и генералы Гренер, Плессен, Маршалл, Гинце, Грюнау и майор Ниман.

Генерал-фельдмаршал высказался первым. Он ограничился немногими словами, из которых, однако, можно было ясно заключить, что всякое сопротивление он считает бесполезным. Он сказал: я должен просить ваше величество об отставке, так как то, что я считаю себя вынужденным высказать, я не могу, как прусский офицер, сказать своему королю и государю.

Кайзер на это ответил только движением головы: сначала выслушаем, как обстоит дело.

Затем взял слово генерал Гренер – когда Шуленбург рассказывал мне содержание его речи, то мне казалось, что я вижу его перед собой и слышу его слова! Гренер, только две недели тому назад заместивший покинутый Людендорфом пост, был совершенно новым человеком. Он не знал тех препятствий, которые старому генерал-фельдмаршалу мешали высказать свое мнение. Весь характер его поведения, его манера речи выказывали какой-то новый тон грубого и демонстративного отречения от всей старой традиции. Казалось, что в этом именно пренебрежении к прошлому Гренер как бы стремится почерпать силы для того удара в сердце, который предстояло совершить.

Если бы то, что, по словам Шуленбурга, сказал в своей речи генерал Гренер, было действительно правдой, то это поистине означало бы конец: военное положение армий отчаянное – войска колеблются, на них нельзя больше полагаться – продовольствия хватит еще на несколько дней, – и наконец – угрожающий голод, мятежи и грабеж. Внутри страны революция пылает вовсю, войска отказывают в повиновении и в состоянии полного разложения перебегают к красному знамени. Весь ближайший тыл, железные дороги и телеграф, мосты через Рейн, депо и узловые станции в руках революционеров. В самом Берлине положение натянуто до того, что каждый момент может начаться столкновение, которое зальет город потоками крови. Повернуть же ставшие совсем ненадежными войска и, имея неприятеля в тылу, двинуть их внутрь страны для подавления гражданской войны совершенно немыслимо. При этом Гренер присовокупил, что к этому его и генерал-фельдмаршала взгляду присоединились также начальники штабов и большая часть представителей Верховного командования. В сущности, эта речь, хотя и не в совсем явной форме, предъявляла моему отцу требование об отречении.

Не проронив ни слова и глубоко потрясенный, выслушал мой отец речь Гренера, рисовавшую положение в самых мрачных красках. После нее наступило неловкое молчание. Заметив по движению начальника моего штаба, что он тоже хочет быть выслушанным, кайзер встрепенулся и обратился к нему: «Выскажите вы, граф, ваше мнение».

Тогда граф Шуленбург произнес длинную речь. Он начал с того, что нарисованная генерал-квартирмейстером картина положения не соответствует, на его взгляд, действительности. Так, например, войсковая группа кронпринца блестяще дралась в последнем долгом сражении, несмотря на все громадные трудности и предъявленные к ней сверхчеловеческие требования. И все же она сейчас, как и раньше, сохраняет порядок и не вышла из повиновения своим начальникам. Правда, она истощена громадными потерями, переутомлена и жаждет перемирия. Но если только перемирие будет достигнуто, а войскам дано несколько дней передышки, возможность выспаться и они хоть несколько будут обеспечены продовольствием, если вместе с тем командующим будет дана возможность войти в более близкое соприкосновение с частями и воздействовать на них, то можно будет вновь повысить общее упавшее настроение. Повернуть всю армию Западного фронта с тем, чтобы направить ее на Германию и вызвать тем гражданскую войну, конечно, невозможно, но этого совсем и не требуется. Единственное, что необходимо, – это решительное и мужественное подавление агитации и смуты, которую, к сожалению, слишком долго терпели без всякого сопротивления. Нужно немедленное энергичное подавление восставших в главных центрах мятежа, беспощадное восстановление порядка и авторитета. С продовольствием дело обстоит не так уже мрачно, как это обрисовал генерал Гренер. В результате энергичного подавления большевизма в тылу фронта все здоровые элементы в стране объединятся, и революционное движение будет быстро задушено. Таким образом, мнение Шуленбурга сводилось к следующему: никаких уступок перед преступным насилием, никакого отречения, но и никакой гражданской войны. Только вооруженное восстановление порядка в упомянутых отдельных местах. Поскольку это потребуется от них, войска в массе, несомненно, выполнят свой долг верности по отношению к императору.

Кайзер присоединился к этому взгляду. Таким образом, совещание свелось к спору между начальником моего штаба и генералом Гренером, который в течение обмена мнениями продолжал настаивать на том, что события зашли уже слишком далеко, чтобы можно было возлагать какие-нибудь надежды на предлагаемые Шуленбургом меры. По его словам, восстание распространилось уже на всю страну, и восставшие, конечно, тотчас же отрежут всякую возможность снабжения оперирующих против них армий продовольствием. И, наконец, опять: армия ненадежна, и уже не стоит более на стороне его величества.

Эти взгляды генерала Гренера получили некоторое подтверждение в известиях, которые во время самого совещания канцелярия рейхсканцлера сообщила по телефону в Ставку. Известия говорили о кровавых уличных столкновениях, о переходе войск внутри страны на сторону революционеров и каждый раз сопровождались требованием об отречении. Насколько эти явно обязанные паническому настроению сообщения, настойчивость которых еще усиливала их впечатление, соответствовали действительности, – нельзя было, конечно, проверить.

Несмотря на это, кайзер оставался при принятом им ранее решении. Но ввиду столь непримиримого противоречия между обеими точками зрения на положение дел и вытекающие из них следствия, он, в конце концов, обратился к генералу Гренеру с определенным заявлением: так как мнение генерала в этом громадной важности тяжелом вопросе его не удовлетворяет, то он желал бы письменного доклада ему генерал-фельдмаршала Гинденбурга и генерала Гренера. В основу этого доклада должны быть положены суждения всех командующих армиями Западного фронта, которые все должны быть опрошены по этому вопросу. Мысль вести гражданскую войну не подлежит для него, конечно, никакому обсуждению, но он остается при своем желании отвести по заключении перемирия войска в порядке на родину.

На это генерал Гренер ограничился резким и нетерпеливым – как будто всякое оттягивание решения было в его глазах уже только бесполезной тратой времени – ответом: «Армия вернется домой в порядке под начальством своих вождей и командующих генералов, но не под начальством вашего величества».

На взволнованный вопрос моего отца: «На чем основываете вы это утверждение? Граф Шуленбург утверждает прямо противоположное!» Гренер только ответил: «У меня другие сведения».

После новой речи начальника моего штаба генерал-фельдмаршал решился, наконец, тоже нарушить хранимое им до сих пор молчание. При всем своем сочувствии, – сказал он, – духу воинской верности, которым проникнуты слова фон Шуленбурга, я практически все же вынужден согласиться с взглядом генерала Гренера, и на основании сведений, полученных Верховным командованием, как с фронта, так и из тыла, я полагаю, что подавить революцию в настоящее время уже невозможно. Он прибавил, что, подобно Гренеру, он не может больше уже отвечать за надежность войск.

Кайзер закрыл, наконец, совещание, повторив свое желание опросить всех главнокомандующих. «Если вы мне тогда сообщите, что армия не стоит более на моей стороне, то я готов буду уйти, – но не раньше!»

Это совещание и решение императора ясно обнаружили, что кайзер в интересах германского народа и ради сохранения возможности внутреннего и внешнего мира был готов пожертвовать собой. Поэтому Шуленбург в конце разговора добавил еще, что, каково бы ни было решение его величества по вопросу об императорской короне, он считает, что этот вопрос следовало бы резко отделять от вопроса о прусской королевской короне. Только об отречении императора, а не об отречении от престола прусского короля может и должна, в крайнем случае, идти речь, сказал он. Он развил свои соображения по этому поводу и указал также, что, по его мнению, тревожные телефонные сообщения из Берлина нуждаются еще в точной проверке. Основывать на них окончательное решение нельзя.

Отец мой уверил его в том, что он, во всяком случае, останется прусским королем и, в качестве такового, не покинет армии. Затем он затребовал от берлинского губернатора немедленных сведений о положении дел в Берлине и в ожидании их удалился с несколькими офицерами из своей свиты в сад. Генерал-фельдмаршал, генерал Гренер и граф Шуленбург остались в это время еще в комнате совещания, продолжая обсуждать вопрос, в частности, последние соображения Шуленбурга. Генерал-фельдмаршал при этом согласился с мнением начальника моего штаба, чтобы кайзер, во всяком случае, не отрекался от прусского престола. Генерал Гренер, напротив, отнесся к этому требованию скептически и отрицательно. Он сказал, что свободное решение императора в этом смысле, если бы оно имело место несколько недель тому назад, быть может, и оказало бы свое воздействие на общее положение, но что теперь оно, по его мнению, уже опоздало, чтобы иметь какое-либо значение, ибо вся Германия охвачена уже пламенем революции, с каждым моментом распространяющимся все далее и далее.

Все, что затем произошло, должно было только способствовать укреплению этого взгляда генерала Гренера, – конечно, для тех, в чьих глазах получаемые сообщения соответствовали действительному положению вещей и настроению умов в стране. От начальника Генерального штаба при берлинском губернаторе полковника фон Берге вскоре был получен ответ. Правда, с некоторыми ограничениями, но он подтвердил полученные из канцелярии рейхсканцлера известия: кровавые уличные бои, переход войск на сторону восставших, отсутствие у правительства каких бы то ни было средств для подавления движения. Вскоре по телефону был передан еще призыв принца Макса Баденского, в котором он указывал, что гражданская война неизбежна, если его величество в самый кратчайший срок не оповестит о своем отречении.

С этими известиями генерал-фельдмаршал, генерал Гренер и фон Гинце поспешили в сад к кайзеру, и в то время, как граф фон дер Шуленбург информировал меня о положении дел, они как раз докладывали ему содержание получениях сообщений.

Я отправился с начальником моего штаба к императору.

Он стоял в саду, окруженный небольшой группой.

Я никогда не забуду картины этой полудюжины людей в серых формах у обесцвеченных поздней осенью увядших клумб. Кроме этих людей, никого не было. Все было тихо. Вдали сквозь туман виднелся горный лес в своем осеннем убранстве бледной зелени, желтизны, золота и красной краски во всех оттенках.

Казалось, что кайзер остановился на минуту во время возбужденной прогулки с этими людьми. Взволнованно и с сильными движениями правой руки он разговаривал с окружающими, с генералом Бремером, фон Гинце. Иногда его взгляд направлялся на генерал-фельдмаршала, молча смотревшего вдаль, на престарелого генерал-полковника фон Плессена. В небольшом расстоянии от группы стояли генерал фон Маршалл, советник Министерства иностранных дел Грюнау и майор Гиршфельд.

Большинство присутствующих, подавленные и растерявшиеся, молча слушали, как окаменелые. Говорил только кайзер.

Мой отец заметил меня, подозвал меня к себе и сделал несколько шагов мне навстречу.

И только теперь, подойдя к нему, я мог заметить, как взволнованы были черты, как все дрожало в его похудевшем и пожелтевшем лице.

Он мне едва дал время приветствовать генерал-фельдмаршала и свиту. Затем он обратился ко мне. Остальные отступили немного в сторону, генерал Гренер отошел к дому. И тут полилась его горячая, стремительная речь.

Он откровенно излагал события, повторил многое из того, что мне только что рассказал начальник моего штаба, дополнил этот рассказ другими данными, дал мне, только что прибывшему из уединения фронта, возможность заглянуть еще глубже в картину катастрофы, явившейся результатом растерянности, раздвоения воли и сил. Я узнал, что уже накануне вечером, прежде чем отец меня вызвал по телефону, в Спа состоялось подробное обсуждение положения, во время которого генерал Гренер настоятельно советовал императору не возвращаться домой и не пытаться произвести «внутреннего прорыва». По его словам, восставшие массы уже идут в Вервье и в Спа. Надежных войск вообще уже больше нет. Ехать на фронт для того, чтобы там бороться и умереть, Гренер тоже не советовал отцу, так как этот шаг, ввиду предстоящего перемирия, мог бы повести державы Сердечного согласия к ложным выводам, что повлекло бы за собой дальнейшие несчастья и кровопролития. Мой отец рассказал мне далее, что по полученным им сообщениям в Кельне, Ганновере, Брауншвейге и Мюнхене советы рабочих и солдатских депутатов уже захватили силой власть, что в Киле и Вильгельмсгафене вспыхнула революция, и что ввиду, по-видимому, необходимого отречения от императорской короны, он предполагает передать Верховное командование германскими войсками генерал-фельдмаршалу.

При всем моем глубоком волнении я попытался удержать его от решений, которых, по моему мнению, несмотря на стремительный ход событий, еще можно было избежать. Мне казалось, что еще можно было предотвратить полное крушение: если отречение от императорской короны действительно было уже неизбежным, то отец, по крайней мере, непоколебимо должен остаться прусским королем.

«Разумеется!» И это действительно казалось само собой разумеющимся. Его глаза твердо смотрели в мои. Казалось, что уже одним этим словом достигнуто многое.

Я подчеркнул также необходимость оставаться, во что бы то ни стало, при армии и предложил ему отправиться к моей войсковой группе и во главе ее отступить на родину.

Генерал Гренер снова присоединился к группе лиц, находившихся в саду. Его сопровождал полковник Гейе, который, как мне сообщили, только что прибыл с собрания фронтовых офицеров, спешно созванного Верховным командованием на манер консилиума, помимо главнокомандующих войсковыми группами и командующих армиями. Постановлениям этого собрания Гренер придавал решающее значение.

Император предложил полковнику Гейе высказаться, и он сделал свой доклад: командирам был поставлен вопрос, можно ли в случае гражданской войны в тылу положиться на войска. Ответ на этот вопрос получился отрицательный. Отдельные командиры не считали возможным, безусловно, положиться на верность войск.

Граф фон дер Шуленбург вмешался. Он сообщил, что мы, знакомые с нашими войсками, знали по собственному наблюдению: если бы войскам пришлось решать вопрос, должны ли они нарушить присягу и покинуть своего императора и верховного вождя, то армия в массе осталась бы, несомненно, верной кайзеру.

Однако генерал Гренер лишь пожал плечами с высокомерным сожалением и сказал: «Присяга? Верховный вождь? Ведь это в сущности слова. Ведь это, в конце концов, только идея».

Два мира столкнулись друг с другом, два понимания, между которыми не было никакого моста и не было возможности достичь какого-либо взаимного понимания. С одной стороны – верный императору и королю, выросший в сознании долга и преданности прусский офицер, живущий и умирающий при исполнении своей клятвенной присяги, принесенной им в молодости, и с другой – человек, который никогда не считал эти вещи налагающими такие священные обязанности, а принимал их скорее за символы и «идею», который всегда считал себя современным человеком, и более подвижной ум которого теперь легко освобождался от пут, грозивших стать неудобными.

Шуленбург вновь ответил ему. Он сказал, что такие слова свидетельствуют лишь о том, что Гренер не знает души и чувств людей на фронте, и что армия сдержит присягу, останется верной и после четырехлетней войны не покинет своего императора.

Он еще продолжал говорить, когда его прервал фон Гинце, получивший между тем из Берлина новые сообщения и желавший передать эти печальные вести императору: рейхсканцлер, принц Макс, одновременно обратившийся с просьбой об отставке, сообщил только что, что положение в Берлине приняло угрожающий характер, и что монархию нельзя будет спасти, если император не решится немедленно отречься от престола.

Кайзер принял это известие с глубокой молчаливой серьезностью. Его крепко сжатые губы побледнели. Его лицо, как будто постаревшее на несколько лет, сделалось серо-желтым. Только тот, кто знал его, как я, мог догадаться, что он переживал вопреки этой с трудом сохраняемой сдержанности, когда ему пришлось услышать это грубое и нетерпеливое требование канцлера.

Когда Гинце кончил, император кивнул головой и потом постарался поймать своими глазами взор генерал-фельдмаршала, как будто он ждал от Гинденбурга поддержки и помощи в своей муке. Но он не нашел там ничего. Глубоко потрясенный, великий старик стоял молча, не находя выхода. Он не вмешался в судьбу своего короля и вождя, которому так долго и храбро служил в качестве солдата.

Император был одинок. Ни один из входивших в состав Верховного военного командования людей, которые раньше были слиты под руководством Людендорфа в сплоченное целое, не подошел к нему и не поддержал его. Все были разрознены, все находилось в разложении, здесь точно так же, как и в тылу – дома. Здесь, где железная воля должна была бы проявиться, неотразимо овладеть всеми начальниками, сосредоточить для энергичного выступления все незатронутые силы на фронтах, однако ничего этого не было, решительно ничего. Теперь господствовали генералы Гренеры, а они, пожав плечами, оставили императора на произвол судьбы.

Резко и странно, как будто совершенно по-чужому, звучал голос моего отца, когда он поручил затем молча ожидающему Гинце протелефонировать канцлеру, что он готов сложить с себя императорскую корону, если благодаря этому будет избегнута общая гражданская война в Германии, но что он остается прусским королем и не оставит своей армии.

Присутствующие молчали…

Статс-секретарь уже хотел идти. Шуленбург обратил в это время внимание на то, что во всяком случае необходимо изложить письменно это решение его величества, имеющее столь глубокое значение. Уведомление канцлеру может быть сделано только по одобрении и подписании документа.

Кайзер поблагодарил: «Да, это верно». И он предложил генерал-полковнику фон Плессену, генералу фон Маршаллу, Гинце и графу Шуленбургу немедленно составить текст отречения и представить ему для подписи.

После этого все вошли в дом.

Составление документа еще не было закончено, как снова было получено телефонное сообщение из Берлина. Начальник имперской канцелярии Ваншаффе торопил с заявлением об отречении. Граф Шуленбург сообщил ему, что принятое уже его величеством решение только должно быть еще сформулировано и немедленно будет препровождено имперскому правительству.

Документ не содержал отречения императора, а выражал лишь готовность к нему, если этим будет избегнуто дальнейшее кровопролитие и предотвращена гражданская война. При этом в документе подчеркивалось, что отец останется прусским королем и в стройном порядке приведет армию обратно на родину.

Канцлеру следовало на основании этого решения снова сделать доклад о положении в стране. Только тогда последовало бы окончательное решение императора.

Фон Гинце взялся протелефонировать содержание документа в канцелярию канцлера.

Наступил час завтрака. Все пошли к столу. Эта молчаливая трапеза в белом светлом зале за столом, на котором стояли свежие цветы, а в душе всех присутствующих была мука и отчаяние, принадлежит к числу моих самых тяжелых воспоминаний. Никто не показывал собеседникам своего истинного лица. Все судорожно старались на эти полчаса казаться непринужденными и не говорить о призраке, стоявшем за нашей спиной. А между тем, никто из нас ни на минуту не мог забыть о нем. Ничто не шло в рот, трапеза походила на ужасные поминки.

После этой нестерпимо мучительной трапезы его величество остался со мной и Шуленбургом. Около двух часов он был вызван генералом Плессеном. Статс-секретарь Гинце, только что телефонировавший в Берлин, получил оттуда новое неожиданное сообщение.

Мы остались в зале в волнении, ожидая, что произошел какой-нибудь совершенно непредвиденный инцидент, и что и без того запутанное и трудное положение еще усложнилось. Минуты казались нам бесконечными.

Затем Шуленбург и я были вызваны к императору.

Мы нашли его по внешности спокойным и сдержанным, но душевно глубоко потрясенным. И все еще как будто борясь с сомнением, что то, что он только что пережил, было действительностью и правдой, он сказал нам, что, согласно сообщению из Берлина, принц Макс Баденский, не ожидая получения составленного императором заявления, оповестил об его отречении от императорской и прусской короны и вместе с тем о моем отречении в том же объеме. Об этом возвестило телеграфное агентство Вольфа. Принц ушел с поста канцлера и назначен правителем государства, а социал-демократический депутат рейхстага Эберт[135] сделался канцлером.

Мы все были до того поражены этим известием, что в первый момент не могли вымолвить слова. Затем, однако, мы тотчас же попытались установить весь ход этих беспримерных событий.

Как только фон Гинце приступил к передаче по телефону сделанного его величеством заявления, его прервали указанием, что это заявление – недостаточно; необходимо включить в него также отречение от прусского престола. Затем статс-секретарю было предложено выслушать то, что ему протелефонируют из Берлина. Протестуя против такого перерыва своего сообщения, статс-секретарь заявил, что необходимо сначала огласить решение его величества, и прочел его текст. Непосредственно после этого из Берлина сообщили, что соответствующее заявление уже опубликовано через агентство Вольфа и по беспроволочному телеграфу передано некоторым войсковым частям. Это заявление гласит: «Кайзер и король решил отречься от престола. Рейхсканцлер остается еще на своем посту, пока не будут урегулированы все вопросы, связанные с отречением кайзера, с отказом кронпринца Германской империи и королевства Прусского от престолонаследия и с учреждением регентства…» Статс-секретарь фон Гинце заявил немедленно решительный протест против опубликования без согласия государя сообщения, которое не соответствовало решениям его величества, и выразил несколько раз желание переговорить лично с рейхсканцлером. Принц Макс Баденский, наконец, подошел к телефону: признав, на вопрос Гинце, себя автором сообщения, составленного и распространенного без ведома кайзера, он прибавил, что он за сообщение отвечает.

Итак, принц не отрицал, что он виновник этого непонятного шага: он не только самовольно огласил решения его величества в такой редакции, в какой они никогда не были приняты, но и предвосхитил легкомысленно мои решения, которые вообще еще не подвергались обсуждению.

Для нас было очевидно: пользуясь возбужденным настроением на фронте и в тылу, крайне восприимчивый ко всем событиям принц создал своим неслыханным образом действий видимость совершившегося факта, рассчитывая таким путем лишить нас почвы, на которой мы стояли.

Положение, во всяком случае, выяснилось: мы теперь поняли, какое насилие было учинено над государем и надо мною, но поняли также, чего от нас требует момент. Мы снова перешли в комнату с камином, где собрались между тем остальные сановники. Известие о поступке канцлера вызвало общее замешательство. Негодующие возгласы мешались с предложениями противодействия коварному замыслу Берлина.

Шуленбург и я умоляли его величество не подчиняться насилию, учиненному этим государственным переворотом, всеми средствами противодействовать тому, что сделал принц, и настаивать на принятом ранее решении. Граф подчеркнул, что вследствие этого события стало еще необходимее, чтобы император остался верховным вождем армии.

Мы нашли в этих взглядах поддержку со стороны генерала Маршалла и в особенности со стороны престарелого генерал-полковника Плессена. Его рыцарский нрав и солдатский темперамент, обычно прикрывавшиеся осторожными манерами царедворца, неожиданно прорвались наружу: пылая гневом, он самыми резкими словами клеймил гнусный удар, нанесенный его кайзеру и всему императорскому дому. Для нас было очень существенно, что Плессен путем личных расспросов выяснил несостоятельность утверждения генерала Гренера, будто бы даже войска в главной квартире ненадежны и не могут обеспечить охраны государя.

Дальнейшее предложение графа Шуленбурга и мое поручить нам подавление революционных элементов в стране и восстановить в первую очередь в Кельне порядок кайзер отклонил. Он не желал войны немцев с немцами.

Но под конец государь заявил решительно, повторив несколько раз, что он не берет назад своего решения отречься от престола только в качестве германского кайзера, что он остается королем прусским и потому армии не покинет. Генералам фон Плессену и фон Маршаллу[136] кайзер поручил совместно с фон Гинце известить генерал-фельдмаршала о событиях в Берлине, а также о той позиции, которую он, кайзер, занял по отношению к ним.

Несколько успокоенный твердым настроением отца, который, казалось, увидел теперь перед собою ясный путь действия, я простился с ним, ибо военные дела требовали моего возвращения в главную квартиру в Фильсальме.

Я не подозревал, пожимая ему на прощание руку, что увижу его только через год в Голландии.

Граф фон Шуленбург еще остался в Спа.

О дальнейших событиях, разыгравшихся уже в мое отсутствие в роковой день 9 ноября в главной квартире в Спа, я узнал из доклада начальника моего штаба графа фон Шуленбурга.

Шуленбург простился с кайзером почти одновременно со мной, но потом был снова вызван отцом, который ему повторил: «Я остаюсь прусским королем, и не отказываюсь от прусского престола; армии я не покину!» В связи с этим заявлением обсуждался вопрос, кому поручить заключение перемирия, так как нельзя же было признать революционное правительство в Берлине. Его величество высказался в том смысле, что Верховное командование должен взять на себя фельдмаршал, так же как и роль ответственного руководителя переговоров. В конце разговора кайзер пожал графу Шуленбургу руку и повторил: «Я остаюсь в армии. Передайте это войскам!»

От его величества Шуленбург отправился в квартиру генерал-фельдмаршала, где при участии генералов фон Гренера и фон Маршалла, статс-секретаря фон Гинце и легационного советника фон Грюнау приступили в половине четвертого к обсуждению создавшегося благодаря берлинским событиям положения. Генерал Гренер заявил, что военными силами для противодействия объявленному в Берлине отречению кайзера он не располагает.

По предложению фон Гинце было решено составить письменный протест против опубликованного без согласия кайзера акта об отречении, снабдить его подписью государя и хранить в безопасном месте. При обсуждении мер о личной безопасности кайзера, отвечать за которую генерал Гренер решительно отказывался, коснулись, между прочим, вопроса, какое местопребывание мог бы избрать государь, если бы дальнейший ход событий вынудил его уехать за границу. При этом упомянули о Голландии. Граф Шуленбург, считавший, что со стороны его величества было бы большой ошибкой покидать армию, остался со своим мнением в одиночестве. Он настаивал на том, чтобы его величество отправился на мой участок фронта; путь туда был, по его словам, совершенно свободен.

Будучи твердо уверенным в непоколебимости решения кайзера, граф фон Шуленбург поехал вместе с сопровождавшими его штабными офицерами обратно в Фильсальм, где присутствие его вследствие напряженного положения на фронте было крайне необходимо.

Как я уже указывал в изложении событий 9 ноября в Спа, первый генерал-квартирмейстер привел в качестве главного свидетельства господствующего на фронте настроения, мнения, высказанные собранием фронтовых офицеров в ответ на предложенные ему полковником Гейе вопросы.

О характере и ходе этого созванного Верховным командованием «собора» дает некоторое представление записка, составленная по моему почину одним из штабных офицеров нашего участка фронта, ездившим тогда вместе с графом Шуленбургом в Спа.

Чтобы дать ключ к правильному пониманию царивших тогда настроений в Спа и связанных с ними событий, я привожу здесь эту записку целиком. Фамилию автора я опускаю ввиду его служебного положения.