Моя группа «Кронпринц» продолжала свою тяжелую оборонительную борьбу, когда я узнал об окончательном назначении принца Макса Баденского. В состав вновь образованного правительства вошли в качестве членов несколько социал-демократов. Это новшество означало, стало быть, в глазах мира перестройку внутренней политики империи, перемену системы управления в сторону большей демократизации и парламентаризма. Насколько такая конструкция власти, созданная под непосредственным давлением серьезного внешнего положения, окажется действительно способной сблизить противные стороны, еще нельзя было предвидеть.

4 октября мои войска опять отчаянно отбивались от наступавших по всему западному фронту армий неприятеля. На вершине и на склонах Шемэн де Дама, между Элеттой и Эн, в Шампани, по обе стороны ведущей от Сомм-Пи на север дороги между Аргоннами и Маасом, к востоку от Эн и по обе стороны дороги Монфокон – Бантевилль, – повсюду шли ожесточенные бои. 26 сентября нами были обнаружены у противника не менее тридцати семи наступающих дивизий, а кроме того, артиллерия, отряды танков и летчиков, казавшиеся неисчислимыми.

Наши старые воины дрались еще большей частью превосходно и с прежней непоколебимой стойкостью. Однако наряду с этим мы несли теперь потери людьми и материалом, каких раньше не знали. Учащались случаи утраты боеспособности отдельными дивизиями отчасти вследствие истощения сил, отчасти же – и это было самое страшное – потому, что войска заражались пацифистским и интернационалистическим настроением. Войсковым частям, храбро шедшим вперед, раздавались вслед возгласы: «штрейкбрехеры», или «затягиватели войны»! Сомнение в надежности товарищей разлагало силу и единство сопротивления; вследствие бездеятельности отдельных дезорганизованных частей окружались и попадали в плен боеспособные, стойкие части. Приходилось снимать с позиций такие ненадежные войска и заменять их надежными, но переутомленными частями. Так я был вынужден безумно тратить свой драгоценнейший материал. До сих пор я без слез не могу вспомнить непоколебимой самоотверженности верных, храбрых испытанных частей, до последней минуты исполнявших свой долг.

В этот день я поехал сначала на совещание с генерал-полковником фон Беном и начальником его штаба генералом фон Лоссбергом в Авен и оттуда в Монс к кронпринцу Баварскому, чтобы с ним и с начальником его штаба генералом фон Кулем обсудить положение. Мы сошлись на том, что в данных условиях нельзя отразить неприятеля, атакующего превосходными силами наши разбитые снарядами позиции. Для контратак у нас не хватало сил и мы не могли поэтому дать нашим бойцам необходимой передышки. Ввиду всего этого мы решили, очистив часть занимаемой нами территории, отойти с боем на тыловые позиции и выгадать путем сокращения фронта резервы, необходимые для продолжения сражения, длительность которого еще нельзя было предвидеть.

В следующую ночь, когда мои храбрые дивизии, измученные и изнуренные, отбивались от неприятеля, отступая шаг за шагом, – из Берлина была послана через Швейцарию нота президенту Североамериканской республики с предложением «справедливого мира» на основе выставленных Вильсоном 14 пунктов[125] и с злополучной просьбой о заключении немедленного перемирия.

Сражение продолжалось, и конца не предвиделось. Нашим войскам противостояли подавляющие своей численностью и своим техническим превосходством силы противника. Они сдерживали неприятеля, отбивали его удары, отступали, смыкались в новую линию и снова вступали в бой. Почти каждый день я был в окопах, видел наших бойцов и говорил с ними. Ложь, что боевой дух фронта упал. Нет, он был сильнее изнуренных и разбитых тел. Правда, в минуты досуга солдаты ругались, ругались, как всякий добрый немец; но как только их звал долг службы, они оказывались опять на своих постах. И странный результат имели эти непрерывные бои: они приводили к своеобразной чистке войсковых частей. Все гнилое и разложившееся попадало в плен. Оставалось одно ценное ядро армии. Эти немецкие бойцы, прошедшие через тысячи смертей, изнуренные плохим питанием и измученные непрерывными боями, давали армии все, на что только были способны. С благодарностью вспоминаю я их и тех, что остались на чужбине, и тех, которые теперь, рассеянные по германским городам и весям, вернулись к мирному труду за плугом, за наковальней, у письменного стола.

Противник продолжал наступление. Каждый день возобновлялись ожесточенные атаки. Воздух дрожал от непрерывной пальбы, – глухие удары разрывающихся снарядов, рев и гул, и грохот орудий не умолкали ни на минуту.

1-я армия отошла левым флангом в ночь на 5 октября за Свипп; чтобы восстановить связь с отступающей 7-й армией, она должна была также очистить выступ фронта под Реймсом и отодвинуть правый фланг до Конде. 18-я армия, которая в эти дни также была подчинена моему командованию, отошла с боем к позиции «Hermann», укрепления которой тогда еще были намечены только в самых общих чертах.

И вот, в это время, когда мои мысли принадлежали только фронту и вверенным мне войскам, – доходили до меня, как нечто чуждое и далекое, известия с родины: текст нашего мирного предложения президенту Вильсону, протестующие голоса из Парижа, – и затем нота Вильсона, уклоняющаяся от прямого ответа и требующая еще до перемирия нашего согласия на очищение всех оккупированных нами областей. Говорили о совещании правящих сфер с Верховным командованием по поводу образования комиссии по перемирию под председательством генерала фон Гюнделя[126] в качестве эксперта. Военный министр фон Штейн[127] вышел в отставку, и генерал Шейх[128] занял его место.

Сражение продолжалось. К концу второй недели бои стали постепенно затихать. Обе стороны были смертельно утомлены. Под необычайно сильным давлением неприятеля нами была очищена часть оккупированной области, но мы все-таки держались. Нигде неприятелю не удалось прорвать наших линий. 10 октября 3-я армия занимала новую позицию Брунгильды от Сен-Жерменмона вдоль северного берега Эны до Ретеля, восточнее Вузье, западнее Гранпрэ. Гальвиц[129] бился с американцами в промежутке между Сиври и Омонским лесом. 12 октября, согласно диспозиции, и 1-я армия заняла линию «Гудруны и Брунгильды», а 7-я армия дошла в своем отступлении до линии «Гундинга» за участком Уазы и Серры.

Обозревая общую картину военного положения, можно было убедиться, что перенесением обороны на более короткую и сильную линию удалось избежать крушения всего западного фронта. Несмотря на серьезность положения, мы заняли опять довольно прочные позиции и могли, пока противник был занят передвижением войск и подготовкой нового наступления, позаботиться о дальнейшем укреплении наших позиций и усилении наших оборонительных средств. При крайнем переутомлении и истощении войск, такая передышка была более чем необходима.

Итак, оставалась еще, как мне казалось, слабая надежда, что предпринятые нами шаги приведут еще до зимы к почетному для Германии окончанию войны и к заключению мира на основах права и всеобщего примирения. Если же эта надежда не сбудется, то мы сможем, опять-таки, казалось мне, продержаться, в крайнем случае, до весны 1919 г.

12 октября в ответ на запрос президента Вильсона Берлином было изъявлено полное согласие на поставленные им требования, а также готовность к очищению оккупированных областей при известных условиях.

Из всего, что доходило до нас из вражеского лагеря, вытекало, как мне казалось, что там борются между собой две точки зрения: одна – президента Вильсона, которому хотелось пристроить свои 14 пунктов, и другая – генерала Фоша[130], знавшего только одну цель: уничтожение Германии. Кто же победит? Пара неравная: мечтатель Вильсон и практик Фош. Если удастся быстро прийти к соглашению, то шансы на стороне Вильсона. Если же переговоры затянутся до бесконечности, то время увеличит шансы Фоша. Каждый лишний день, замедляющий соглашение, будет для него выигрышем, ибо увеличит разруху в стране и ослабит и без того уже расшатанный фронт.

Тринадцатое число принесло известие, которое меня крайне огорчило за отца: дальнейший ход событий внутри страны привел к отставке заслуженного начальника гражданского кабинета государя, фон Берга. В его лице из интимного круга близких к государю лиц выбыл человек, который в качестве друга детства имел возможность говорить отцу, не считаясь с придворным этикетом, открыто всю правду.

15 октября возобновились сильные атаки неприятеля против группы кронпринца Рупрехта, против моей группы и группы генерала Гальвица. Противник придвинул свои войска к нашему фронту и снова обрушился на нас. В целом ряде мест мы вынуждены были к отходу… Войска дошли до последнего предела истощения. На другой день пал Лилль. Хуже всего шли дела на соседнем участке у кронпринца Баварского. Повсюду потери, где бы противник ни производил атаки. Казалось, что наши солдаты, с тех пор как услышали о возможности перемирия и о предстоящих мирных переговорах, утратили внутреннюю силу сопротивления. Местами казалось даже, что они не хотят больше драться. Но разве эти измученные голодом и лишениями люди, тысячи раз жертвовавшие жизнью ради отечества, еще понимали, где граница между тем, что они могут, и тем, что они хотят? И неужели затравленного воина, сотни раз выказывавшего себя героем, отсутствие выдержки под конец делает трусом? Конечно нет! Он теряет лишь одно: плоды всего своего предыдущего героического поведения.

И опять, в то время как новое правительство ускоренным темпом демократизирует весь государственный строй и переворачивает конституцию вверх дном, – приходит вторая нота президента Вильсона, резко отличающаяся своим заносчивым, непримиримым тоном. Она предъявляет новые требования, знаменующие явное вмешательство во внутренние дела Германии. Нота эта проникнута духом Фоша, который грозит побороть Вильсона. Учитывая результаты последних боев, Фош прекрасно понимает, что всякая отсрочка или затяжка переговоров должна еще усугубить бедствие, постигшее германский народ и германскую армию.

Приведу здесь относящуюся к тому времени заметку из моей записной книжки, характеризующую политическое положение так, как я его тогда понимал.

«Сейчас существует резкий антагонизм между Вильсоном и Фошем. Вильсон хочет справедливого мира на основе всеобщего примирения и соглашения. Фош добивается полного унижения Германии и удовлетворения французского самолюбия.

Стойкость германского фронта и твердость германской дипломатии усиливают позицию Вильсона. Всякий признак военной или политической слабости усиливает Фоша.

Вильсон требует уступки лишь по двум пунктам:

1) Подводная война: не топить больше пассажирских пароходов.

2) Демократизация Германии (не отречение кайзера, а конституционная монархия, положение короны как в Англии).

Военного унижения Германии Вильсон не добивается. Фош, напротив, стремится всеми средствами вынудить нас к военной капитуляции (для удовлетворения французской жажды мести).

Кто из них одержит верх, зависит исключительно от поведения Германии. Если фронт продержится и наша дипломатия сумеет сохранить должное достоинство, победит Вильсон. Всякая уступка Фошу означает уничтожение Германии и крушение надежды на сносный мир.

Позиция Англии – средняя. Главные затруднения для заключения мира исходят от Франции.

Достижение компромиссного мира крайне затруднено для Вильсона вследствие совпадения двух событий: демократизации нашей конституции с одной, – нашей попытки начать мирные переговоры с другой стороны. Это толкуется как признак нашей слабости и усиливает позицию Фоша. Если мы хотим добиться справедливого мира, мы должны несколько замедлить темп наших политических мероприятий, в особенности сдержать нашу жажду перемирия и мира. А кроме того, мы должны сделать все, чтобы удержать наш фронт и ввести дальнейшую демократизацию в более спокойное (внушающее доверие) русло».

Все сказанное здесь о Вильсоне было, быть может, верно в момент написания, но вскоре уже оно было опережено событиями. Однако я и сегодня еще склонен думать, что этот самодовольный доктринер вначале действительно хотел решить великий спор народов по совести и справедливости, пока более сильный и хитрый партнер не забрал его в руки и не запряг в свою тележку.

17 октября группа кронпринца Рупрехта, моего храброго двоюродного брата, сдала неприятелю Остендэ, Брюгге, и Турне, – 19-го числа противник прочно занимает восточный берег Эны по обе стороны от Вузье и готовится к новым атакам. С родины приходят в эти дни известия о лихорадочном возбуждении, охватившем весь народ. Одни подавлены, в полном отчаянии, другие полны надежды, рассчитывая на сносный исход. Ходят слухи о предстоящем отречении государя, об избрании династии Виттельсбахов на место Гогенцоллернов, о регентстве принца Макса Баденского…

Борьба продолжается, и мы кое-как держимся. В ход пускают всякого, кто только может держаться на ногах; ибо дело идет о том, чтобы добиться перемирия и мира. Верховное командование настойчиво указывает главнокомандующим участками фронта, что дальнейшее отступление отразится крайне неблагоприятно на начатых дипломатических переговорах.

Итак, надо удержаться на линиях «Германа» и «Гудруны»! Но что же могут дать эти позиции, из которых многие еще только укрепляются.

И все-таки – бойцы, отдававшие в течение четырех лет свои лучшие силы, оказываются и в эти тяжелые дни самыми доблестными и верными воинами в мире: они удерживают фронт!

Двадцать первого числа мы узнаем текст нашей ответной ноты Вильсону: она соглашается на все требования президента. Бесспорно, на этой почве он найдет средства и пути для заключения перемирия и начала мирных переговоров. Но захочет ли он этого? Не раздумал ли он?

Снова проходят дни, в течение которых народы истекают кровью, тогда как дипломаты не торопятся за своим зеленым столом. Наше положение на фронте не улучшается. В заносчивом и надменном тоне второй ноты Вильсона от 24 октября слышался голос маршала Фоша или же самого Вильсона, превратившегося в пешку в руках французского генерала и перенявшего все его аллюры.

В эти мрачные и суровые дни, когда наши бедные, разбитые дивизии буквально исходили силами, мои бравые солдаты еще один раз доставили мне большую радость!

Это было 25 октября; я отправился в окопы, чтобы ознакомиться с положением некоторых моих дивизий, которые в это время вели как раз тяжелый бой. Побыв в штабах 50-й пехотной и 5-й гвардейской дивизий, я поехал по направлению к одной возвышенности, с которой хотел обозреть весь ближайший участок боя. В долине перед деревней Серенкур я наткнулся на резервы данного участка, собиравшиеся как раз двинуться в бой. То были полки первой пехотной дивизии и среди них мой полк «Кронпринц». Как только солдаты увидели мой автомобиль, они окружили меня шумной толпой, весело махая шапками и приветствуя громкими кликами. Тяжелые бои последних месяцев оставили на всех глубокие следы. Рваные куртки с еле видными знаками частей, исхудалые до крайности лица; но глаза сияют и выправка гордая, самоуверенная. Они знали, что я им доверяю; ни разу еще не обманули они моих ожиданий. Они гордились подвигами своего полка. С одними я говорил, другим пожимал руку, третьим прикалывал за отличие в последних боях Железный крест. Затем разделил между ними свой небольшой запас шоколада и папирос. Так среди горести тех дней я провел один незабвенно прекрасный час в кругу моих испытанных бойцов. Между тем французы взяли под обстрел находившуюся недалеко от нас деревню, и вскоре их огонь распространился и на нашу поляну. Я приказал батальонам рассыпаться. Когда я уезжал, мои милые серые ребята провожали меня шумными криками «ура», со всех сторон махая шапками и ружьями. Тут я не мог удержаться от слез. Говорю это без стыда; ведь я знал, как серьезно, как отчаянно наше общее положение.

Мой гренадерский полк под Серенкуром – это была последняя часть нашей армии, которую я видел идущей в бой с веселыми лицами и с криками «ура». Милые, милые мои товарищи, каждого из вас я вспоминаю здесь на острове с глубокой благодарностью и любовью!

Вернувшись через несколько часов в штаб-квартиру, я снова вошел в прежний мир забот и мучений. С родины пришли новые тревожные вести.

На другой день, 26 октября мне сообщили по телефону, что Людендорф вышел в отставку. Он был принесен в жертву рейхсканцлеру, принцу Максу Баденскому, который в связи с инцидентом, возникшим по поводу известной телеграммы Верховного командования ко всем войскам (от 24 октября), поставил вопрос о доверии. Для меня было ясно: это конец. Как мне сообщили, в преемники Людендорфа прочат генерала Гренера[131]. Я немедленно велел соединить меня с генерал-фельдмаршалом. Ясно сознавая роковое значение такого назначения, я настойчиво убеждал Гинденбурга не выбирать этого человека, совершенно чуждого тому духу, который один только мог спасти, что еще оставалось спасать. Генерал-фельдмаршал, считавший себя, по-видимому, обязанным к уступкам новому правительству, остался, однако, при своем мнении, и на другой день последовало назначение генерала Гренера первым генерал-квартирмейстером.

* * *

28 октября вернулся мой адъютант Мюллер из служебной поездки на родину. Он привез первые дурные вести о матросских бунтах. Из сообщений Мюллера вытекало ясно, что мы на пороге революции, но что для подавления ее не принимается до сих пор никаких мер. Он сам предлагал ввиду серьезности положения держать наготове в тылу нашей армии несколько надежных дивизий, которые в случае надобности могли бы быть двинуты на помощь правительству. К сожалению, этому предложению не дали хода, наше внимание было совершенно поглощено событиями на фронте и заботами о вверенных нам войсках.

Мои четыре армии вели с 4 ноября на протяжении всего фронта тяжелые, но планомерно протекающие арьергардные бои, отходя постепенно к линии Антверпен – Маас.

В эти дни нас посетил новый генерал-квартирмейстер генерал Гренер. Начальники штабов моих четырех армий представили ему доклады о положении на фронте. Все в один голос указывали на переутомление наших войск и на полное отсутствие свежих резервов. Тем не менее, они твердо надеялись, что отступление на линию Антверпен – Маас произойдет в полном порядке, и что эту линию удастся удержать.

Из заключительного слова начальника моего штаба я припоминаю два требования, выставленные им резко и определенно: во-первых, чтобы немедленно прекратилась дискуссия по вопросу о кайзере в печати и в обществе; иначе бремя, взваленное на плечи наших войск, окажется непосильным. Во-вторых, чтобы Верховное командование не давало таких приказов, в выполнимость которых оно само не верит. Такие приказы колеблют доверие к начальникам, ибо остаются невыполненными просто потому, что в данной обстановке выполнение их оказывается невозможным.

Пятого ноября главное командование группой «Кронпринц» перенесло свою штаб-квартиру из Шарлевиля в расположенное на 50 километров к северу местечко Вольсорт, на полпути между Жива и Динаном, на Маасе. Мрачное, неприветливое настроение царило в местечке, было холодно, и густой липкий туман окутывал всю долину, стесненную группами диких утесов. Я остановился у бельгийского графа де Жонг, любезного и тактичного дворянина. В длинном разговоре, который завязался у нас вечером, граф высказался, между прочим, и о причинах нашего поражения – поражения, которое стало теперь очевидным и для жителей занятой территории. По его мнению, Германия сделала две ошибки: прежде всего, она должна была заключить мир еще осенью 1914 г. А раз не удалось, то необходимо было назначить гражданского диктатора с неограниченными полномочиями для обеспечения внутреннего порядка. В этот же вечер первый офицер штаба моей группы майор фон Бок рассказал мне, что его оскорбил на улице солдат из тыловых частей ландштурма. Два дня спустя я сам впервые пришел в непосредственное соприкосновение с революцией.

Я ехал со своим адъютантом Цобельтицем из Вольсорта по направлению к Жива, чтобы еще раз посмотреть войска, которые у Шарлевиля должны были удерживать линию Мааса. Когда мы в нескольких километрах за Вольсортом доехали до места, где железнодорожная линия идет параллельно шоссейной дороге, мы поравнялись с остановившимся в открытом поле поездом для отпускных, и я увидел здесь первый красный флаг. Одновременно из открытых или разбитых окон вагонов послышались нелепые возгласы, ставшие в то время лозунгом всех недовольных и скандалистов: «Туши огонь!» – «В ножи!»

Я немедленно остановил автомобиль и, подойдя в сопровождении Цобельтица к поезду, приказал солдатам выйти из поезда, что сейчас же и было исполнено.

Их было несколько сот человек, дикая банда, большей частью баварцы, ехавшие из Фландрии. Впереди стоял баварский унтер-офицер громадного роста в вызывающе небрежной позе, держа руки в карманах, – настоящий образец неповиновения. Я прикрикнул на него, чтобы он немедленно встал, как полагается стоять германскому солдату, и мой окрик немедленно подействовал. После этого я обратился к окружавшим меня солдатам с кратким, но внушительным словом, стараясь подействовать на их чувство чести. Еще не кончив речи, я почувствовал, что мое дело выиграно.

Под конец выступил семнадцатилетний мальчик с Железным крестом и юношески открытым лицом и сказал: «Ваше высочество, не сердитесь на глупые слова, которым мы сами не придаем никакого значения; мы все вас очень любим и знаем, что вы всегда заботитесь о своих солдатах. Видите ли, мы уже три дня в дороге и не получаем никакого довольствия. Никому до нас нет никакого дела, и никто из офицеров нас не сопровождает. Не сердитесь на нас!»

Гул одобрения. Я протянул мальчику руку. Кончилось дело комически. Саксонец мне сказал: «Мы знаем, что у вас всегда есть папиросы для храбрых солдат, а курево у нас тоже вышло». Хотя эти «храбрые» солдаты отнюдь не заслуживали поощрения, я раздал им свои папиросы, просто войдя в их положение, которое, очевидно, было главной причиной их глупого поведения. Я сохранил впечатление, что эти люди не сбились бы с пути, если бы внутри страны и в тыловых частях не господствовала полная разруха.

Я привожу этот эпизод от 7 ноября только для того, чтобы показать, как слабо еще было движение, принявшее вследствие бешеной агитации столь угрожающие с виду размеры, и как спокойное и решительное поведение всегда действовало на этих в корне не испорченных людей.

К сожалению, ни военные, ни гражданские власти в тылу не проявили должной энергии и твердости. Было запрещено стрелять по мятежникам, и это открыло революции все пути.

Что касается поведения войск в эти дни, то я должен заметить, что они отступили в полном порядке и без всякого давления со стороны противника, лишь медленно следовавшего за ними. Надежда занять естественно и искусственно укрепленные позиции на Маасе подняла дух нашей армии.

Осталось упомянуть еще об одном эпизоде: 6 ноября наши парламентеры, посланные правительством для переговоров, перешли линию фронта на участке 18-й армии по дороге, ведущей из Ля-Шапель в Гиз.